О ком плачет пепел

Было безумно холодно, эликсиры буквально лихорадили Геральта, немела шея, по низу живота ходили водовороты тошноты. Он выругался под нос, свалился на кровать, не переставая при этом глядеть на Йеннифэр. — Ну и зачем? — обернувшись от зеркала, она осуждающе покачала головой. Геральт попытался выдавить усмешку, но вышло лишь жалкое подобие. — Я вынужден принимать их каждый раз перед дракой, ты же знаешь, — он медленно выдохнул. Йеннифэр легла рядом, не задув светильника. Она никогда не гасила свет, не терпела спать в темноте. Светильник ли, фонарь ли, свеча ли должны были догореть до конца. Всегда. Еще одно чудачество. У Йеннифэр было невероятно много чудачеств. — Йен? — А? — Когда мы уедем? — Не нуди, — раздраженно сказала она, дергая перину. — Мы здесь всего три дня, а ты задаешь этот вопрос по меньшей мере трижды в день. Я сказала, у меня здесь дела. — С Истреддом? — Да. Он вздохнул и обнял ее, не скрывая намерений. — Эй, — шепнула она. — Ты же принимал эликсиры… — Ну и что? — Ну и ничего, — Она захихикала, словно малая девчушка, прижалась к нему, выгнувшись и приподнявшись, чтобы скинуть рубашку. Восхищение ее наготой, как всегда, отозвалось у него дрожью в спине, мурашки побежали по пальцам, соприкоснувшимся с ее кожей. Он дотронулся губами до ее грудей, округлых и нежных, запустил пальцы в ее волосы, пахнущие сиренью и крыжовником. Она поддавалась его ласкам, мурлыча, как кошка, терлась согнутым коленом о его бедро. Однако вскоре Геральт понял, что переоценил свою сопротивляемость магическим эликсирам, забыл об их вредном влиянии на организм. «А может, и не эликсиры», – подумал он, и в груди тут же что-то болезненно кольнуло. «Или… нет, об этом лучше не думать. Скорее всего, утомление, на которое я уже рутинно не обращаю внимания. Но организм, хоть и подправленный искусственно, не поддается рутине. Реагирует естественно. Только беда в том, что происходит это тогда, когда не надо. Зараза». Он выпустил ее, снова откинувшись на подушку. Голова была чугунной, в глазах все рябило. Йеннифэр легла рядом, поглаживая его по плечу. Он смотрел на ее губы, на их уголки, дрожащие в безотчетной улыбке. Он хорошо знал эту улыбку, она всегда казалась ему скорее улыбкой триумфа, нежели счастья. Он никогда не спрашивал ее об этом. Знал, что не ответит. — Йен? — Ничего, Геральт, — она легко коснулась его губ своими. — Ничего. Где-то под полом глухо скреблась мышь. Короед шуршал в комоде, пламя светильника дрожало, горько пахло ирисами. — Йен? — Да? — Уедем отсюда. Я себя здесь скверно чувствую. Город влияет на меня отвратительно. Она вздохнула, повернулась к нему лицом и коснулась пальцами щеки. Откинула с его лба белые пряди и вздохнула, скользнув пальцами к шрамам на шее. — Знаешь, что означает название этого города? Аэдд Гинваэль? Черты его лица на секунду закаменели, но в полумраке эта краткая метаморфоза осталась незамеченной ею. Он ответил: — Нет. На языке эльфов? — Да. «Осколок льда». Ведьмак закрыл глаза. Запах ирисов усилился, теперь он окутывал его плотным облаком, проникая в лёгкие и кровь, которая тоже становилась густой и тягучей, как смола. — Удивительно не подходит для здешней паршивой дыры, — тихо сказал он, надеясь, что на этом их разговор будет полностью исчерпан. Однако Йеннифэр, похоже, не ощутила его нежелания продолжать. Или сделала вид, что не ощутила. — У эльфов, — задумчиво шепнула чародейка, — есть легенда о Королеве Зимы, которая во время бурана проносится по странам на санях, запряженных белыми лошадьми. Королева разбрасывает кругом твердые, острые, маленькие кристаллики льда, и беда тому, кому такая льдинка попадет в глаз или сердце. Он – погиб. Ничто больше не в состоянии обрадовать его, все, что хоть чуточку теплее снега, будет казаться ему некрасивым, отвратительным. Он потеряет покой, забросит все, последует за Королевой, за своей мечтой и любовью. Но… никогда не найдет ее и погибнет от тоски. Кажется, здесь, в этом городе, в незапамятные времена случилось нечто подобное. Красивая легенда, верно? — Эльфы все ухитряются принарядить в красивые слова, — буркнул он сонно, водя губами по ее плечу. — Это вовсе не легенда, Йен. Это красивое описание отвратного явления, имя которому Дикий Гон, проклятие некоторых мест. Необъяснимое коллективное умопомрачение, заставляющее людей присоединяться к призрачному стаду, мчащемуся по небу. Мне доводилось видеть такое. Действительно, это часто случается зимой. Мне предлагали немалые деньги за то, чтобы я положил конец заразе, но я не взялся. Против Дикого Гона нет средств… — У нее длинные белые волосы и снежно-белая кожа, — словно загипнотизированная, она будто и не услышала его слов. — У нее глаза цвета штормового неба, а на голове она носит ледяной венец, который блестит, как лунный свет. Говорят, что когда-то она была прекрасной богиней, которую любили все люди. Она была богиней плодородия и приносила радость и счастье миру, Но однажды случилось что-то, что навсегда изменило ее. Она стала злой и жестокой, и превратилась в королеву зимы. Богиня плодородия теперь – холодное, безжалостное существо, которое правит в снежные месяцы. Она приносит печаль и страдания, куда бы она ни пошла. Она настолько сильна, что может сделать зиму вечной… Ведьмак резко приподнялся на локтях, ощущая, как рёбра сдавливает чугунным обручем. Превозмогая боль, он сел и опустил ноги на пол. Половицы жалобно заскрипели, Йеннифэр с тревогой наблюдала за ним. — Геральт? Он поднялся, пошатываясь, и едва ли не наощупь добрел до окна. Стекло было пыльным и грязным, и на то, чтобы повернуть шатающийся шпингалет, у него ушли последние силы. Ведьмак хрипло выдохнул, прижался щекой к стеклу и закрыл глаза. Его пальцы неосознанно царапали грудь, он никак не мог выбросить из головы последние слова чародейки. «Она настолько сильна, что может сделать зиму вечной». Йеннифэр молча смотрела на него с постели, отчего-то ее губы дрожали. Геральт знал, что она может задать ему вопрос, но также он знал и то, что никогда ей на него не ответит. Есть вещи, о которых не говорят. Они рождаются и умирают вместе с нами, они — болезнь, они — проклятие и спасение в одном лице. Они — наша вечность. Из письма Геральта, которое так никогда и не было отправлено Моя любовь сделала меня эгоистом. Я не могу существовать без тебя, постоянно прокручивая в голове наш последний разговор — моя Жизнь как будто остановилась на этом. Ты поработила меня. Черт, клянусь, я никогда не думал, что дело дойдет до этого. Я бы никогда не подумал об этом и даже близко не допустил, что это возможно, даже на секунду. Как это могло случиться? Что мы сделали? Кем мы стали? Как мы могли позволить всему этому произойти? Как мы могли пасть так низко? Как мы могли так сильно любить друг друга и куда делась эта чертова любовь? У меня болит. И я знаю, что у тебя тоже болит. Потому что, несмотря на твои слова, о которых мне больно вспоминать до сих пор, ты тоже это чувствуешь. Твое сердце шепчет тебе это. У нас болит по-разному, но боль — это единственное, что нас сейчас объединяет. Когда-то я поклялся тебе никогда не стать тем, кем я являюсь сегодня. Я не знаю человека, который смотрит на меня в отражении. Я пропустил шаг, подсказку… Должно быть, я что-то пропустил, но не знаю, что именно. И поэтому я кричу. Безмолвно и безнадёжна, даже зная, что ты все равно уже никогда меня не услышишь. По крайней мере, в этой жизни. Однажды ты сказала мне, что люди глупы — они верят в богов и поклоняются идолам, но если любовь — это моя религия, я мог бы умереть за это — я мог бы умереть за тебя.