Отродье

      В кармане приспущенных джинсов телефон негромко издает звук входящего сообщения. Тот весёлый парень, с которым они успели немного закорешиться, пишет ему: "Этот тип пиздец мутный, не ходи с ним никуда", но Шань этого не видит. Поздняк. Он уже пошел. И не один раз. И зашел очень далеко... Глубоко. Особенно сейчас. Еще не по самые гланды, но ему хорошо буквально как угодно. Даже вот так, особенно так, когда Змеев язык просто скользит вкруговую по головке его члена и влажные губы мягко обхватывают ее, плавно опускаются ниже. Шань еле держится на ногах и не верит, что Змей делает то, что делает. Шань вообще последнее время не успевает за событиями, происходящими с ним. Еще никогда то, что изначально зарождалось как конфликт, не превращалось вот, блять, в такое. Всего несколько дней - и жизнь его свернула куда-то не туда, и у руля явно был не он. Но это именно он зачем-то остался караулить Змея, когда вырубил его одним точным ударом по голове в раздевалке. Именно он зачем-то пошел провожать его, обливающегося собственной кровью, и он же отпустил фразочку про отродье так, чтобы отродье слышало - внезапно выбесили эти уложенные серебристые патлы. Так что, даже если даже рулит не он, то точно толкает и дергает за локоть сидящую на водительском сиденье нечисть.       Бить кого-то, выкручивать плечо или пальцы, конечно, для Шэ Ли тоже было круто - ощущать себя в причине ситуации и творцом дальнейших событий, чувствовать силу и то, как легко всё дается, но это... Это... Если целовать его вот сюда, в живот и пониже слева, Шань задерживает дыхание, будто бы размеренно дыша перенести он это не в силах. И если надавить языком сильнее, настойчиво лизнуть еще и еще раз, он сделает вдох, но только если прекратить движения. Дать перевести ему дух и снова прижаться там губами. Уже не обветренными и колючими, с нервно содранной зубами кожей, как в самом начале, а припухшими горячими. Змей не представляет себе, как делает подобное с кем-то другим. Какой-нибудь, например, девчонкой - да их же только тронь, кажется, рассыпятся. Или другим пацаном, неважно. Нет, даже в мыслях он не собирается выпустить из своих рук этого рыжего. Сегодня случается озарение. Откровение. И все встаёт на свои места. Сегодня во сне он, наконец, видит свой путь сюда. Видит прекрасное и страшное в своей красоте существо, что ведет его к растерянной, совершенно потерянной его молодой матери в отсыревшем от влажности платье стоящей посреди того парка, что виден из окна его комнаты. Наконец, марево, которым все было объято в этом воспоминании столько лет, рассеивается почти полностью. Будто стала волшебным эликсиром та водопроводная вода, под которой полыхающий ушами Рыжий накануне споласкивал руку, обтирая мокрой прохладной ладонью со Змеева лица свою сперму. Той волшебной водой, что попадая в глаза, открывает тебе их, заставляя видеть больше, чем другие, видеть то, что не положено смертным. Ведь увиденное непременно сведет их с ума, поселит в душе растущую с каждым днем тоску. Змей подставляется под аккуратные пальцы, пряча улыбку превосходства, наслаждаясь тем, что видит, жадно поглощает все, что может заметить, почувствовать. Чужую мимику, температуру кожи, частоту дыхания. Жадно глотает. Да, в следующий раз не дает отстранить себя и глотает - его жизнь, его вкус. Он так яростно хочет быть живым, сделать все, что доступно живым. Успеть, хотя бы попытаться успеть. Они уже долго стоят вот так у кухонной раковины рядом друг с другом. На ровной сияющей коже уже не осталось никаких следов, но Рыжий все проводит по тем местам, где они были. По щеке, брови под челкой и ресницам, слипшимся мокрыми темными иголками, подрагивающему левому веку, все еще малиновым губам и подбородку, с которого одна за одной сбегают капли. Те, что Рыжий не успевает поймать тыльной стороной запястья, падают на черную футболку и выглядят на ней точками слез. Но Змей не плакал ни разу за свою жизнь. По крайней мере, он этого не помнит. А то, чего он не помнит, можно спросить у матери, и окажется, что не помнит не он один.       Никогда ему не требовалось врать - достаточно говорить полуправду, а другое умалчивать. Сейчас и вовсе есть предлог, чтобы притащить его к себе домой - последний месяц перед экзаменами. Будто бы они могут помочь друг другу чем-то, кроме снятия напряжения дрочкой и перетягивания внимания с ненавистных учебников на себя. Но, когда Гуаньшань переступает порог, поздороваться мельком, безразлично скользнуть взглядом не получается ни у кого из них. Потому что мать Ли впервые видит кого-то, кто мог бы быть другом ее сыну, а Рыжий, забыв неловкость, разглядывает ее в ответ. Эти знакомые черты... Нос, точную копию которого он изучил досконально своими губами, как и эти брови, светлые-светлые волны волос - точно в такие же он зарывается пальцами, чтобы не кончить слишком быстро в слишком требовательный рот. И Рыжий думает, что нет, отродьем, ненужным подкидышем Ли никак не может быть. Только ребенком, выращенным в знании кто он таков, вскормленным лично существом передающим это знание вместе со своим ядовитым молоком пополам со звездной пылью и лунным светом...       Шэ Ли делает шаг, второй. Оттесняет Рыжего к зеркальной двери шкафа в своей комнате. Впервые не желает делать то, что умеет в совершенстве - ждать. Может опрометчиво было зажимать его между собой и порталом в другой мир, ключ к которому он пока еще не нашел, но обитатели его, никогда не спящие по ту сторону, сразу движутся ближе к ним, к тонкой грани, к сосредоточению искрящейся энергии, которую Шань источает неконтролируемо, словно протуберанцы. Змей слишком жаден, чтобы делиться, пусть даже и с ними, показывать его им так близко, почти отдавая в ледяные смертельные объятья. Но остановиться как всегда нет сил и нет привычки хоть в чем-то себя ограничивать. Если бить, то до хруста сломанных костей. Стоять на своем до чьей-то сломанной воли. А если любить?.. Он любит?.. То, вероятно, до последнего глотка крови, до последнего вздоха. Своего и чужого. Он собирался прижать его совсем немного, только чтобы на мгновение почувствовать, как злится и заводится, и отпустить. Но когда заключает в капкан своих рук, вдыхая чистый теплый запах тела и мыла от раскаленной его шеи, все вокруг становится неважным - Шань подается к нему сам, и Змей вжимает его в холодную поверхность со всей силы. Слыша сдавленный полустон, он поворачивает его голову к себе, держа за подбородок, запускает руку под футболку на спине и шепчет самый идиотический вопрос, будто без слов не знает на него ответ. Но он заметил, как у Рыжего начинает пылать лицо и краснеют даже плечи от грязных фразочек. Наблюдать за этим - особенное удовольствие, а отказывать себе в этом - не в его стиле. - Шань, хочешь, чтобы я тебя трахнул? Прямо сейчас, - обе Змеевы ладони забираются под пояс его джинсов, глядят нежный живот, одно из самых чувствительных его мест. Змей прошарился на этот счет сразу, когда трогал его в самый первый день их знакомства. - Шань? - мягко выдыхает и прикусывает кожу сзади на шее, на полупрозрачном рыжем ежике волос. - Хочешь меня? Скажи. - Мм... Сука! - возмущенно восклицает Рыжий, предпринимая попытку отодвинуться. Но непонятно, кого хочет обмануть, - бедра его только крепче прижимаются к паху позади себя.       То, что с этим пацаном что-то не так, Шань, конечно, почувствовал сразу же. В нем что-то больное, неправильное. Раздражающее. Отталкивающее и одновременно невыносимо притягательное. Как оголенный провод, манящий схватиться за него. Как незастекленный балкон на одном из последних этажей многоэтажки. Как опасные старинные ножницы, просящие нежности и тепла твоей плоти. И все детское, что есть в Шане, все то восприимчивое, схожее с животной чуйкой, кричит ему, что надо держаться подальше либо избавиться от этого выбивающегося из всего привычного, от греха подальше. Но от Шэ Ли, попробуй-ка, избавься... Поэтому, третий вариант находится сам собой. Не лучше и не хуже, просто альтернативный - повестись, втрескаться в это. Начать вдруг ловить кайф с этого, как адреналиновый наркоман на последней стадии. И самое лучшее, чего от него явно не ожидали, - попытаться подчинить себе, установить какие-никакие правила, чтобы их обоих не смяло не снижающим скорости монорельсом Змеевой прямолинейности. Гуаньшань позволяет снять с себя футболку, расстегнуть на себе джинсы и стянуть их вместе с боксерами - вот так сразу, но совсем немного, чтобы только почувствовать движения твердого члена сквозь ткань чужого белья по своей голой коже. Честно, он все еще заторможено надеется остановиться на этом, но никак не препятствует прикосновению теперь уже кожи к коже. И оно обжигает. Обжигает снаружи и изнутри - кипятком в венах и в голове. На шее и плечах - везде, где касаются Змеевы губы. И это не похоже ни на что из того, что он делал прежде. Ли не прекращает движения вдоль по ложбинке между ягодиц, притягивая к себе за подвздошные кости, вжимается сильнее, упруго скользит горячим стояком - смазки так много, что совсем не хочется создавать никаких преград между их телами, войти прямо так... Проводит, очерчивает атласной темной головкой ягодицу Рыжего по дуге вниз до грубой джинсовой ткани, оставляя бликующий след. Но недовольства и ругательств, адресованных ему, все еще нет. Весь тот мат, что сыпется вместе с шумным дыханием, только одобряет все его действия, распаляет и побуждает продолжать. Все же заставив себя, совсем как обычный человек, Ли роется по выдвижным ящикам своего письменного стола в поисках пачки презервативов. Находит и вскидывает взгляд на так и стоящего, прислонившись к шкафу, ждущего своей участи Рыжего. Полуголый, он следит за его передвижениями, сверкая белой задницей в едва приспущенных черных джинсах. Безумно красивый безболезненно-нежной земной красотой. Рот его приоткрыт - на зеркале от дыхания образовалось запотевшее пятно. Может, плохим решением было делать это здесь. Но Шань не видит их - он просто прижимается лбом и ладонью к обычному зеркалу, а Змею все равно на потусторонних наблюдателей. Это он сейчас жив, а они - нет, пусть смотрят и исходят завистью. Он, как никто, знает, как эта зависть сжирает заживо. Замертво... - Я буду медленно... - Захлопнись нахуй и делай, - пресекает Шань и тут же стонет так, будто бы Ли, раскатав резинку, не с легким нажимом едва коснулся головкой туго сжатого от волнения входа в его тело, а засадил по самое основание. Он еще никогда так не сдерживался, не действовал так осторожно и мягко, так что, не только проникновение для него первые. И ему тоже тесно, почти больно, и странно. Ориентируясь по дыханию, глухим ругательствам, он проникает невыносимо медленно, растягивая собой буквально по миллиметру... Постоянно замирает, давая расслабиться и привыкнуть. Войдя до половины, он гладит ладонью взмокшую поясницу Рыжего, большими пальцами ласкает ямочки на ней и вокруг своего члена по натянутой горящей коже. Зачем-то размазывает блестящую дорожку смазки со своего члена вверх до копчика и обратно, и одним уверенным движением входит теперь уже полностью, до упора. Приходится зажать Рыжему рот ладонью и целовать, целовать, целовать его шею и плечи, найти его губы пальцами и проникнуть ими в сладкий грязный от оскорблений рот. - Да я тебя на сухую выебу, сука, - рывком увернувшись от пальцев, на выдохе шипит Гуаньшань. - Я тебя мм... а-ах... блять... - Обязательно. Обязательно, Рыжий. Сделаешь, как захочешь. Я потерплю. Ли на самом деле хотел бы испытать это все на себе, а если не все, то хотя бы поцелуи в спину. Чтобы ему больше не казалось, что он плохо воплощенная визуальная форма - видимый только с одной стороны, - и нет у него спины, нельзя до него дотронуться, нельзя обнять. Руки того, кто попытался бы это сделать, провалились бы в пустоту. Когда осознание этого, как реальности, настигало его, он крутился перед зеркалом, изучая собственную спину, прижимался ею к стене, дотягивался руками до лопаток, чтобы убедиться - он цельный, из плоти и ненавистной ему красной жидкой крови. Змей двигается так аккуратно, как только может. От напряжения у него сводит судорогой руки и челка прилипла ко лбу. - Рыжий... Рыжий, пообещай мне кое-что, - в самое-самое ушко, лизнув его по краю и тайным внутренним изгибам, почти засовывая язык вглубь. - Нихера не буду обещать тебе. Мне, блять, больно, - Рыжий прижимает облизанное ухо к веснушчатому обсыпанному теперь и мурашками плечу. В следующий миг, охнув от толчка, припадает грудью к холодному зеркалу. Если больно и было (конечно, было), то уже не сейчас, - Змеева ладонь обхватывает и надрачивает тяжелый крепкий стояк, чувствительно проходясь по самой вершинке, собирая смазку, - Шань вздрагивает и протяжно выдыхает, отзываясь на эту манипуляцию, - и это позволяет Ли начать двигаться чуть быстрее. - Пообещай мне. Шэ Ли сжимает его узкую талию, подтягивая на себя. Натягивая на себя. Рыжий дышит все чаще: - Сильнее... Давай, ну. Джинсы и белье не дают ему раздвинуть ноги шире, но он выгибается, и Ли исполняет просьбу, меняя движения на более размашистые, проникая с силой, плавно и глубоко, не стараясь больше медлить. По ту сторону - оживление и десяток горящих янтарных, похожих на свои, глаз. Вспотевшая ладонь и мокрый висок Рыжего касаются зеркала, и кто-то там, те, кто успел, льнут к его прикосновениям на своей обратной стороне, стараясь утянуть себе хоть лучик его жизни. Прижимают золотые тонкие кости к отпечатку его ладони. Змей, в отличие от него, видит и смотрит им прямо в вытянувшиеся и заострившиеся голодные прозрачные лица. Их газовые паутинные одежды, руки и тела, забивают все пространство снизу доверху. - Когда меня подменят снова, ты заметишь. Ключ, что он держит в своих объятьях так крепко, будто собрался не отпускать его вообще никогда, горячо и откровенно стонет, откидывая голову назад, когда кончает на нем, стискивая в себе, забрызгивает всю поверхность перед собой жемчужными каплями. Шэ Ли следует за ним, оставаясь внутри до последнего, чтобы ему было горячо, чтобы чувствовал пульсацию каждой венки на его члене. *** - Ты... сидское ты отродье, получается, что, сдохнешь? - Не знаю, зовется ли это смертью, но тут меня больше не будет. - Когда? - Я все вспомнил. Это и было целью, наверное. Поэтому, думаю, скоро. В пустом спортзале голоса их не отдаются эхом, потому что трутся они в самом углу. Расстояние между ними равно одному Змееву локтю с зажатым мячом. - Рыжий. - Чё? - Знаю, у тебя своих рыжих дел дохуя, но у меня всего одна просьба. Приглядишь за моей матерью? Могу только предполагать, каким будет тот, что окажется вместо меня. - Ой да не пизди! - взрывается вдруг Гуаньшань, выбивает у него из руки мяч. - Ты, что ли, в библиотеке в детский отдел зарулил и прочитал со скуки сборник преданий и легенд разных народов? Сказки мне тут рассказывает, бля. Думаешь, я поверю во всю эту хуету - подменыши из другого мира, создания за зеркалом, ключ в виде меня, чтобы вернуться?! - мяч, со злостью брошенный им через весь зал, падает мимо кольца. Звук этот гулко разносится по огромному помещению. - Ты больной просто. Шань стремительно уходит, оставляет Змея одного, шарахнув напоследок не полностью смыкающимися дверями, что тут же распахиваются обратно. *** Глаза у него точь-в-точь такие же. Смотрит он ими так же - лениво и в то же время цепко. Рыжий и не думает подходить первым. И вовсе не потому, что он разозлился, а потому, что чувствует сразу - это не он. Не его больное ненормальное отродье. Рыжего трясет от обиды и ярости, от чувства потери. Ему не за что ненавидеть этого нового, но он почти задыхается, как ненавидит. Его не обманули, не предали, ему рассказали небылицу - правду, которая взяла да сбылась в одно совершенно непримечательное утро. После тех выходных он притащился в школу, опоздав на два урока, потому что ебал он эти лужи и эту литературу - и ничего, ничего не должно было измениться. Но когда он зашел в класс, где проходили их смежные уроки, на него вместо его Змея уставился этот. Шань хорошо изучил матчасть и отлично знает, где выросло и воспитывалось это человеческое отродье. Когда подменыш накидывает на его горло раскаленную докрасна цепь, он не удивлен - вот оно. Тот способ, что поможет вернуть кое-кого из другого мира. Только бы выдержать. Вытерпеть. Открыть, наконец, глаза и увидеть, что должен. Раскаленная цепь превратится в того, чьего возвращения он страстно желает. И он больше не отпустит. Шань сможет, ведь он очень внимательно читал сказки и хорошо изучил матчасть. *** - Чё пригорюнился, Рыжий, м?