Часть 4
16 апреля 2026 г., 16:17
Когда агент Пэн сказал, что они с напарником могут отвезти свидетельницу из отеля домой, та, скрепя сердце, согласилась. Как бы Эмма ни стремилась держаться от Киллиана подальше, однако не хотела, чтобы Джонс решил, будто она задета его отношением.
Устроившись на заднем сиденье машины Пэна, — по крайней мере предположительно машины Пэна, раз тот был за рулём, а Киллиана владельцем «Лексуса» она себе не представляла, — Свон откинула голову на прохладную кожаную спинку и выглянула в окно. Она так долго проторчала в гостиничном номере, что при выходе на улицу яркий дневной свет показался сюрреалистичным и раздражающим. Близился полдень, а значит, Эмма не спала почти тридцать часов. Сомнительно, чтобы кофе из «Старбакс» мог помочь при таком недосыпе.
Сопротивляясь убаюкивающему ходу автомобиля, пассажирка отвернулась от окна и, не поднимая головы с подушки сидения, сквозь полуприкрытые веки посмотрела на сидевшего впереди мужчину.
На Киллиана Джонса.
Эмма посмеялась бы над иронией ситуации, если бы не собачья усталость. Кроме того, рассудила она, благоразумнее воздержаться от спонтанных смешков, когда едешь в машине с двумя агентами ФБР, один из которых уже и без того настолько сильно тебе не доверяет, что это физически ощутимо.
Не то чтобы её удивляло, что Киллиан по-прежнему испытывает такие чувства. Свон слишком хорошо помнила выражение его лица после своего сообщения, что прокуратура не намерена начинать судебный процесс по делу Роберта Голда.
Это произошло три года назад, под вечер пятницы. Немногим раньше в тот же день Альберт Спенсер, федеральный прокурор Северного округа штата Иллинойс, вызвал помощницу к себе. Шеф предупредил, что хочет поговорить о деле Румпельштильцхена, и Свон ожидала, что предстоит обсуждение обвинений, которые будут предъявлены многочисленным членам преступного синдиката. Однако слова начальника оказались для неё полной неожиданностью.
— Я решил не выдвигать обвинений, — сразу же, как только подчинённая села, заявил прокурор, словно желая побыстрее закончить разговор.
— Против самого Голда или против кого-то из его людей? — уточнила помощница, подумав поначалу, что Альберт заключил с одним из подследственных — а то и с несколькими — досудебное соглашение в обмен на свидетельские показания.
— Ни против кого, — будничным тоном ответил шеф.
Эмма откинулась на спинку стула. Ей требовалось время переварить услышанное.
— Вы не хотите предъявлять вообще никаких обвинений?! Никому?
— Я понимаю, ты удивлена таким решением.
Удивлена?! Да это преуменьшение года!
— Но ведь ФБР вело расследование в течение двух лет! С информацией, собранной агентом Джонсом за время работы под прикрытием, у нас достаточно доказательств, чтобы упечь Румпельштильцхена за решётку до конца его дней. Почему мы не будем возбуждать дело?
— Ты молода и полна рвения, Эмма, что очень мне импонирует. Это одна из причин, почему я увёл тебя из «Хопер и Герман», — Альберт упомянул юридическую фирму, где Свон трудилась до того, как перейти в Федеральную прокуратуру.
Помощница подняла руку. Да, действительно, она здесь новичок и горит энтузиазмом, однако, прежде чем стать обвинителем, четыре года участвовала в судебных баталиях в качестве адвоката. Тем не менее, если шеф считает, что она не готова, Эмма наступит на горло собственной гордости.
— Подождите, Альберт. Если это потому, что вы полагаете меня недостаточно опытной для такого процесса, просто передайте материалы кому-нибудь другому. Я, конечно, немного побрюзжу и даже денёк-другой послоняюсь по офису с обиженным видом, но переживу. Чёрт, я даже помогу назначенному вами человеку войти в…
— Никто из нашей прокуратуры возбуждать дело не будет, и точка, — перебил её начальник. — Я сижу в этом кресле достаточно долго, чтобы понимать, что подобное разбирательство неизбежно закончится, во-первых, балаганом в средствах массовой информации, а во-вторых, позором для федерального правительства. Сейчас ты уверена, что у тебя достаточно улик, но погоди: стоит открыто объявить Голду войну, как свидетели один за другим начнут менять показания, — а ещё хуже, таинственно исчезать или погибать. И прежде чем сообразишь, в чём дело, через две недели процесса у тебя не останется ни крупицы веских доказательств, чтобы подкрепить обещания, заявленные во вступительной речи перед присяжными.
Свон понимала, что, вероятно, на этом следовало перестать упрямиться, но ничего не могла с собой поделать.
— Свидетельских показаний одного агента Джонса достаточно…
— Агент Джонс действительно видел много чего, но, к сожалению, его легенда развалилась слишком рано, — перебил прокурор. — И хотя я, разумеется, способен оценить два года, потраченных им на расследование, но если мы возбудим дело и не добьёмся обвинительного приговора, провал повесят на нас — а не на агента Джонса или кого другого из ФБР. Я не желаю подвергать нашу контору такому риску.
Вот тут у Эммы буквально отнялся язык. Роберт Голд и его приспешники контролировали почти треть торговли наркотиками в Чикаго. Они отмывали преступные деньги через два десятка подставных компаний, они шантажировали, подкупали и запугивали всякого, кто становился им поперёк дороги. Не говоря уж о том, что убивали.
Стремление покарать преступников, подобных Румпельштильцхену, и было той первостепенной причиной, по которой Свон перешла в Федеральную прокуратуру. В чёрные дни, последовавшие за гибелью отца, это решение — а ещё поддержка Руби и Грэма — давало силы оставаться собранной и целеустремлённой.
Вообще-то Эмме нравилось на прежнем месте работы. Её отец служил в полиции, а мать трудилась судебным секретарём (пока не развелась с отцом и не вышла замуж за лётчика, с которым познакомилась, протоколируя очередное слушание — не иначе, о его разводе), так что семья имела достаточный доход. Но богатыми они, ясное дело, не были. Поэтому Свон высоко ценила независимость и уверенность, сопутствующие зарплате в двести пятьдесят тысяч долларов, которую заработала на четвёртом году частной практики. Дэвид гордился успехами дочери. Судя по словам полицейских, выражавших соболезнования на отпевании и похоронах, он без конца хвастался и напарнику, и другим приятелям достижениями своей малышки.
После развода родителей — особенно после того, как мать со своим новым мужем, ушедшим из авиакомпании вскоре после поступления Свон в юридическую школу, переехали во Флориду — она ещё больше сблизилась с отцом и роднёй с его стороны. Его смерть стала для Эммы тяжелейшим ударом.
Однажды поздним вечером, на четвёртом году работы Свон в юридической фирме, капитан, под началом которого дежурила смена отца, позвонил ей с мрачным сообщением, которого опасается всякий, у кого близкие служат в правоохранительных органах: что нужно срочно приехать в больницу. Но к тому времени, когда дочь влетела в отделение неотложной помощи, было уже поздно. Эмма оцепенело стояла посреди одноместной палаты, пока капитан объяснял, что Дэвид поехал на вызов, представлявшийся обычным случаем семейного насилия, и там погиб от пули наркоторговца.
Первые пару недель после смерти отца Эмма чувствовала себя… «невесело» — именно этим словом она обычно описывала своё состояние, когда Грэм интересовался, как у неё дела. Но затем взяла себя в руки и вернулась к работе. Во многом помогло осознание того, как гордился её упорным трудом отец, как хотел, чтобы дочь продолжала двигаться в том же направлении, чтобы достигла высот на избранном поприще. Только теперь ей чего-то не хватало.
Через месяц после похорон, сидя в зале суда, Свон наконец поняла, чего именно ей недостаёт. Она дожидалась своей очереди, чтобы подать ходатайство об исключении доказательств. Когда-то подобные действия казались ей чрезвычайно важными, но после смерти отца удручали своей незначительностью. И тут секретарь суда объявил следующее слушание: «Соединенные Штаты против Соренсона».
Простой случай: бывший уголовник, попавшийся на незаконном ношении огнестрельного оружия. Обычная явка в суд, никаких ярких моментов. Ходатайство об исключении доказательств, представленное подсудимым, в процессуальном плане очень напоминало то, которое должна была подавать Свон, поэтому она и обратила внимание на происходившее, желая определить настроение судьи. После кратких прений судья вынес решение в пользу правительства, и наблюдательница увидела во взгляде помощника федерального прокурора удовлетворение.
С момента смерти отца Эмма ни разу не ощущала себя довольной.
Но в то утро, глядя, как преступника уводят из зала суда в наручниках и оранжевой робе осуждённого, она почувствовала, что результат, пускай небольшой, достигнут: правосудие восторжествовало. Стрелявший в её отца тоже был рецидивистом. Может, если бы стражами правопорядка было сделано больше, если бы на улицах не оказалось того пистолета, если бы на свободе не оказалось того уголовника…
Свон осознала, что способна помочь правому делу.
На той же неделе она подала заявление на соискание должности помощника федерального прокурора.
Однако энтузиастка не ожидала, что одной из сторон деятельности обвинителя окажется политика, часто замешанная в играх с правительственными постами. В тот день, сидя напротив начальника и обсуждая причины, вынуждавшие отказаться от дела Румпельштильцхена, Свон поняла, что Федеральная прокуратура не стала исключением из прочих госструктур. Действительная забота Альберта легко просчитывалась: он просто-напросто не хотел подставлять свою голову и рисковать проиграть процесс, который будут освещать все национальные газеты, интернет-издания и телевидение.
Свон была удивлена решением шефа. И расстроена. И возмущена, что Роберту Голду позволят безнаказанно продолжать преступать закон. Но, к сожалению, у неё были связаны руки — если только она не намеревалась расстаться со своим значком помощника федерального прокурора здесь и сейчас. Эмма проработала в прокуратуре всего лишь год. Открыто выступить против начальника в подобном вопросе — не лучший ход, если хочешь остаться трудоустроенным борцом с преступностью. Поэтому она придержала свои мысли при себе.
— Хорошо. Никаких обвинений. — От проговаривания этих слов вслух у Свон засосало под ложечкой.
— Рад, что ты понимаешь, — одобрительно кивнул шеф. — И последнее: у меня не было возможности поговорить по этому поводу с кем-либо из Бюро. Нужно сообщить агенту Джонсу и остальным, что мы отказываемся от дела Румпельштильцхена. Поскольку вы с ним неплохо ладите, думаю, лучше, чтобы новость преподнесла ты.
А вот на это Свон не подписывалась.
— Полагаю, будет уместнее, если агент Джонс услышит о решении от вас. Особенно с учётом всего, что ему пришлось пережить за время расследования.
— Он выполнял свою работу. А работа агента ФБР порою оборачивается и неприятной стороной.
Почувствовав по тону начальника, что обсуждение закончено, Эмма кивнула. В любом случае она не была уверена, не ляпнет ли лишнего, если откроет рот.
Альберт сверлил подчинённую взглядом.
— И, раз уж мы пришли к единому мнению, учти: всё, что следует знать ФБР — против Голда и его людей не будут выдвигаться никакие обвинения. И только. У нас строго соблюдается политика конфиденциальности внутренних процессов принятия решений.
Помощница снова промолчала, и Спенсер вскинул голову:
— Мне нужно, Эмма, чтобы ты показала умение работать в команде. Понимаешь?
О, она прекрасно понимала. Её сделали козлом отпущения: ответственность за своё решение оставить в покое Румпельштильцхена прокурор взвалил на подчинённую. Но таковы правила игры. Альберт Спенсер — её начальник, а кроме того — очень влиятельный и располагающий обширными связями член сообщества юристов Чикаго. Это означало, что Свон могла ответить только одно:
— Считайте, что дело сделано.
***
Киллиан заметил, как Пэн посматривает в зеркало. Вот уже какое-то время пассажирка на заднем сиденье не издавала ни звука. — Она что, уснула? — поинтересовался Джонс. Напарник кивнул: — Долгая ночь. — И то правда. Давай перед возвращением в контору завернём за кофе. Тот, что в офисе, совершенно дерьмовый на вкус. – Я имел в виду, что у мисс Свон выдалась долгая ночь. Киллиан с самого начала прекрасно понял, что имел в виду Питер. Но он старался, как только мог, избегать мыслей о ней. — Как-то неловко, что вы снова встретились при таких обстоятельствах. Похоже, коллега не уловил его не-трогаем-эту-тему сигнала. Джонс покосился в зеркало со своей стороны, перепроверяя, действительно ли Свон спит, и приглушённым голосом отозвался: — Наша встреча была бы неловкой при любых обстоятельствах. Пэн отвёл взгляд от дороги: — Сожалеешь? — О том, что сказал тогда? — Угу. — Только о том, что рядом оказалась камера. Напарник мотнул головой: — Напомни мне, чтобы я никогда не портил с тобой отношения. — Никогда не порть со мной отношения. — Спасибо за предупреждение. Киллиану нравилось работать с Пэном. Когда шеф решил дать ему в напарники мальчишку, только закончившего академию, Джонс поначалу засомневался. И засомневался ещё больше при виде дорогого костюма, в котором паренёк явился на их первую встречу. Но под ухмылочками и шуточками Пэна скрывалось гораздо больше ума, чем Джонс сперва ему приписал, и Киллиан зауважал коллегу — даже если по большинству вопросов мнения напарников расходились настолько, что дальше некуда. Кроме того, он был рад человеку, с которым действительно можно поговорить. Приятное разнообразие после агента из Арканзаса, произносившего в среднем восемь с половиной слов за день и обладавшего интеллектом табуретки. Дежурить с тем парнем было зелёной тоской. Впрочем, в Арканзасе все дежурства оказались такими. Последние три года Киллиан на стенку лез от скуки — в чём, несомненно, и заключался смысл дисциплинарного взыскания, наложенного на Джонса Министерством юстиции. Он снова глянул в зеркало на спящую сзади Свон. Заявив Пэну, что не сожалеет об инциденте трёхлетней давности, Киллиан лукавил. Конечно, он раскаивался: брошенные им в порыве гнева слова были незаслуженными. Джонс понял это буквально через пару секунд, едва фраза слетела с его языка. Узнав о переводе обратно в Чикаго, Киллиан дал себе клятву оставить эту историю в прошлом, но, к сожалению, не учёл возможности столкнуться с Эммой Свон в первую же неделю после своего возвращения. Её присутствие всколыхнуло множество воспоминаний. Начать хотя бы с того, что Джонс до сих пор не мог забыть, как она избегала смотреть на него, сообщая о решении по делу Румпельштильцхена. Три года назад, вечером в пятницу, помощница прокурора позвонила и известила, что направляется к ним в офис, чтобы поговорить с Киллианом и его тогдашним напарником, Куртом Флинном. Услышав стук в дверь и увидев на пороге мисс Свон, Джонс улыбнулся. Он отчётливо помнил это — вероятно, потому, что в те дни крайне редко улыбался. В течение двух лет, проработанных у Голда, не с чего было особо веселиться. Киллиан всё ещё, откровенно говоря, хреново себя чувствовал после такого долгого пребывания постоянно настороже и с трудом привыкал к спокойному течению нормальной жизни. А ещё, до полного счастья, не спал по ночам. Но как бы тяжело не давалось возвращение к офисной работе, против определённой её части — сотрудничества с Эммой — агент не возражал. Вообще-то, Джонс даже забеспокоился, не слишком ли охотно он не возражает. Они с Эммой всегда говорили только о деле — о Роберте Голде, — но в те немногие минуты, когда оставались наедине, Киллиан ощущал между ними какие-то скрытые флюиды. Он не знал, как описать эти чувства, но твёрдо мог сказать: чем бы они ни являлись, они заставили его пожалеть, что он до сих пор выбит из колеи. — Проходите, — пригласил посетительницу Джонс. Появившись в его кабинете в ту пятницу, мисс Свон впервые не ответила на улыбку. — А мистер Флинн присоединится к нам? — Он сейчас придёт. Может, присядете, пока ждёте? — Киллиан указал на кресло возле стола. Свон покачала головой: — Всё нормально, спасибо. За месяц сотрудничества агент изучил помощницу прокурора достаточно хорошо, чтобы понять, что как раз сегодня не всё нормально. Что-то было не так: гостья пропустила обмен острыми-но-не-слишком-ехидными полукокетливыми любезностями, который Джонс привык ожидать и от которого получал удовольствие как от обязательной части их бесед. Не говоря уже о том, что Свон выглядела какой-то дёрганой. У Киллиана появилось плохое предчувствие. — Вы сказали, что хотите поговорить о Румпельштильцхене. Какие-то проблемы с делом? — поинтересовался он и увидел, что собеседница замялась. В яблочко. Мисс Свон перевела взгляд на дверь: — Думаю, нам следует дождаться агента Флинна. Эмма озабоченно прикусила нижнюю губу, и Киллиану оказалось непросто определить, что беспокоит его больше: внезапное проявление её уязвимости или тот факт, что теперь невозможно оторвать взгляд от её губ. Он встал из-за стола, закрыл дверь кабинета и остановился перед Свон. — Вы чем-то расстроены. — Агент Джонс, мне кажется… — Просто Киллиан, ладно? — перебил он. — Думаю, нам уже пора перейти на «ты». Когда взгляд Свон снова метнулся к двери, Джонс сделал нечто, удивившее их обоих: протянул руку, нежно дотронулся до её подбородка и повернул лицом к себе. — Поговори со мной, Эмма. Расскажи, что случилось. И когда эти невероятные оливковые глаза встретили его взгляд, Джонс почувствовал что-то вроде удара током, которым прихвостни Румпельштильцхена пытали его в течение двух дней после разоблачения. Только бесконечно более приятного. — Киллиан, — прошептала она, — мне так… Их прервал стук. Дверь отворилась, и собеседники отпрянули друг от друга. Вошедший Курт удивился, обнаружив их посреди комнаты. — О, привет, извините за опоздание. — Флинн устроился на одном из стульев возле стола: они с Джонсом были напарниками в течение четырёх лет и в кабинетах друг у друга чувствовали себя как дома. Скрестив ноги, агент посмотрел на Свон: — Киллиан сказал, вы хотите поговорить с нами о Голде? — Хочу, — голос Эммы снова звучал натянуто и нервно, а ещё она как-то странно сосредоточила своё внимание на Курте. — Хочу сообщить, что мы приняли решение. Прокуратура не будет предъявлять обвинения Роберту Голду. И, раз уж на то пошло, никому из его окружения тоже. В кабинете воцарилось молчание. Тишину нарушил Киллиан. — Вы не можете заявлять такое всерьёз. Свон по-прежнему не смотрела в его сторону. — Понимаю, это не тот результат, которого вы ждали. — Что значит, вы не будете предъявлять никаких обвинений?! — возмутился Флинн. Он был связным Киллиана в течение двух лет работы напарника под прикрытием и отлично знал, сколько компромата удалось нарыть на Голда. — Прокуратура решила, что доказательств недостаточно для передачи дела в суд, — объяснила Свон. Джонс пытался — изо всех сил — удержать свой гнев в узде. — Чушь собачья. Кто принял такое решение? Спенсер? Курт подхватился со стула и зашагал по комнате. — Вот гад, — с отвращением бросил он. — Только о своей шкуре и печётся. — Я хочу поговорить с ним, — потребовал Киллиан. — В этом нет необходимости, — Эмма наконец-то повернулась к нему лицом. — Это… это моё дело. И это моё решение. — Чёрта с два! Я вам не верю. — Ки-и-ллиан, — предостерегающе покосился на напарника Флинн. Свон оставалась спокойной. — Я понимаю, какое для вас разочарование… — Разочарование?! — шагнул к ней Джонс. — То, что я чувствую сейчас, словом «разочарование» и близко не передать. Вы же изучали материалы расследования! По крайней мере ещё минуту назад я предполагал, что изучали, — теперь-то я уже не уверен, чем там вы и все остальные занимаетесь в вашей конторе. Вам прекрасно известно, кто такой Голд и какие дела он творит. Что, чёрт подери, вы себе там думаете?! — Мне очень жаль, — невыразительным голосом отозвалась помощница прокурора. — Я понимаю, как много усилий вы вложили в данное расследование. К сожалению, мне больше нечего вам сказать. — Ещё как есть чего! Вы можете сказать, кому, мать его, из Федеральной прокуратуры Голд отстегнул, чтобы это чудо случилось. Если решение принимал не Спенсер, то… — Киллиан сделал паузу и окинул собеседницу критическим взглядом. — Как считаешь, Курт, а не покопаться ли нам немного в счетах мисс Свон? Давай проверим, не появилось ли у неё за последнее время больших-пребольших вкладов? Эмма приблизилась и глянула на Киллиана прямо в упор: — Агент Джонс, вы переходите всякие границы. — Ладно-ладно, — вклинился между спорщиками Флинн, — думаю, нам всем следует сделать шаг назад и немного остыть. Киллиан проигнорировал напарника. — Мне нужны объяснения, — снова потребовал он. — Отлично, — Свон не сдавала позиций, сердито уставившись на Джонса. — Вы слишком рано вышли из-под прикрытия. Надеюсь, этот ответ вас удовлетворит, поскольку он единственный, который я могу вам дать. Киллиана захлестнула ярость. И чувство вины. Слова Эммы хлестнули по больному месту — хотя у него не было выбора, Джонс по-прежнему каждый день казнил себя за то, что его легенда оказалась провалена. — Убирайтесь из моего кабинета, — ледяным тоном процедил Киллиан. — Я уже и так ухожу, — отрезала Свон. — И напоследок, агент Джонс — если у вас когда-нибудь возникнут какие-либо сомнения насчёт моей порядочности или моей преданности делу, можете лично изложить свои вопросы мне. Но если станете рыться в моих банковских счетах, вам лучше обзавестись либо постановлением суда, либо чертовски хорошим адвокатом. Агент Флинн, — Эмма кивнула на прощание Курту, а затем развернулась и вышла, не сказав больше ни слова. Курт посмотрел ей вслед. — Знаю, Киллиан, ты сердит, да и я тоже зол как чёрт, но будь осторожнее. Может, Эмма Свон и новичок, но она как-никак помощник федерального прокурора. И голословно обвинять её в коррупции, пожалуй, не слишком хорошая идея. Едва слыша слова напарника, Киллиан ничего не ответил. Он мог думать только об одном: два года жизни псу под хвост. Флинн начал действовать. — Ну ладно, я, пожалуй, схожу, потолкую с Локсли, — заявил он, имея в виду их непосредственного начальника. — Посмотрю, не удастся ли разведать, что происходит на самом деле. Подойдя к Джонсу, Курт положил руку ему на плечо: — А тебе тем временем надо остыть. Отправляйся домой, напейся, — что угодно, только дуй из этого офиса подальше, прежде чем ляпнешь такое, о чём потом пожалеешь. Киллиан кивнул. Два года… Спускаясь к выходу, Джонс оцепенело смотрел на двери лифта, задаваясь вопросом: имеет ли Эмма Свон хоть малейшее понятие, через что он прошёл, чтобы заполучить все те доказательства, которые она только что превратила в ничто? Да, его легенда была раскрыта, но только потому, что в результате банальной глупости и бессмысленной драки за юрисдикцию, Управление по борьбе с наркотиками подослало к Румпельштильцхену собственного тайного агента. Джонс раскусил парня за пять секунд. Голд потратил десять и приказал Киллиану убить лазутчика. Для поддержания своей легенды Киллиан и так натворил немало всякого-разного, но до этого момента хотя бы убийства ухитрялся избегать. Только на этот раз Голд захотел, чтобы тело шпиона привезли ему обратно. Мафиози задумал отправить в Управление посылочку — и никакая хитрость не могла спасти Джонса от необходимости предъявить настоящий труп. Вот тогда он и спалился. Киллиан отправился на встречу с разоблачённым агентом, чтобы предупредить его и вдвоём побыстрее выбраться из передряги, когда их схватили прихвостни Голда. Парня из Управления прикончили на месте. Румпельштильцхен придерживался намеченного плана, и его люди той же ночью подбросили труп к двери чикагского Бюро по борьбе с наркотиками. А вот к Киллиану проявили меньшее снисхождение. Этим всё сказано. Однако на вторые сутки истязаний пленённого Джонса люди Голда совершили роковую ошибку. Вообще-то, ошибку допустил конкретный человек: Эдвард Хайд, один из мафиозных специалистов по проведению допросов, пожелал применить пытки степенью повыше и решил развязать пленнику руки. Разумеется, он тут же обездвижил одну, пригвоздив предплечье к стулу двадцатисантиметровым мясницким ножом. Однако вторая рука Киллиана на мгновение осталась свободной. За такую дурость Голд, конечно, и сам порешил бы подчинённого. В смысле, если бы Джонс сначала левой рукой не придушил садиста, а затем не прирезал, выдернув нож из собственного предплечья. К счастью для Киллиана, у Хайда, кроме ножа, оказался также и пистолет. А ещё агенту ФБР повезло, что за время службы в спецназе он научился одинаково метко стрелять с обеих рук. А вот для подручных Голда эти обстоятельства оказались роковыми. Правда, одному из бандитов посчастливилось зацепить Джонса в завязавшейся перестрелке, только засранец прожил недостаточно долго, чтобы успеть похвастаться этим достижением. В отличие от своих приспешников сам Румпельштильцхен, по-видимому, обладал всей удачей в мире. Его не только не нашлось среди восьми трупов, подобранных на складе прибывшей в конце концов подмогой из ФБР, но, похоже, госпожа Фортуна улыбнулась мерзавцу с небес во второй раз, когда вручила его дело в трусливые ручонки помощницы федерального прокурора Эммы Свон. Два года жизни псу под хвост. Киллиан не хотел этому верить. Но Свон заявила, что отказ от возбуждения дела был её решением. И если это правда, то… чёрт с ней. Лифт остановился на первом этаже, двери распахнулись. Джонс вышел из здания и на него тут же набросилась толпа журналистов. К сожалению, это стало обычным явлением. После перестрелки на складе Киллиан невольно оказался в центре внимания средств массовой информации — восемь мёртвых гангстеров разожгли любопытство публики, — и с тех пор журналисты являлись сюда всякий раз, стоило имени Голда мелькнуть в новостях. — Агент Джонс! Агент Джонс! — перекрикивали друг друга борзописцы, пытаясь пробиться к нему. Игнорируя их, Киллиан направился к лестнице. Женщина-репортёр из местного филиала «NBC», чей интерес к Джонсу в последнее время, похоже, перешагнул за рамки чисто профессионального, пристроилась рядом, таща на буксире оператора. — Агент Джонс, мы только что услышали новость о деле Румпельштильцхена. Какое ваше мнение как ответственного за расследование о том, что Роберт Голд будет и дальше ходить по улицам Чикаго свободным человеком? — Дама сунула микрофон Киллиану прямо в лицо. Возможно, всё произошло из-за кошмарного недосыпания. А может (как выразился психолог, которого приказали посещать еженедельно), в результате затяжных эмоциональных проблем, связанных с работой под прикрытием и пленом. Или — чисто предположительно — сказались двухдневные пытки. Только прежде, чем он понял, что делает, Киллиан выпалил в ответ на вопрос журналистки: — Похоже, помощница федерального прокурора вместо головы думает задницей, вот какое моё мнение. На это дело следовало назначить кого-нибудь с крепкими яйцами! Все до единого телевизионные каналы в Чикаго начали шестичасовые вечерние выпуски новостей гневной тирадой Джонса. И опять пустили запись в эфир, уже в десятичасовых новостях. Конечно, к тому времени и центральные агентства узнали, что специальный агент ФБР в Чикаго публично оскорбил помощницу федерального прокурора США. А затем его выпад прогремел повсюду: на «CNN», «MSNBC», в «TODAY-Show», в «Light Night», у Билла Косби и в прочих разных передачах. Не говоря уже о том, что ролику выпала сомнительная честь пробыть самым популярным видео на YouTube в течение целой недели. Само собой, шеф Киллиана оказался недоволен. — Ты что, совсем рехнулся?! — взорвался Локсли, затащив на следующее утро подчинённого к себе в кабинет. — Это ты, Джонс, думаешь вместо головы своей треклятой задницей, если позволяешь себе подобные комментарии на национальном телевидении! С этого момента дела стремительно покатились под откос. Некая феминистская организация подняла шум в средствах массовой информации, утверждая, что заявление Киллиана о передаче дела кому-нибудь с «яйцами» было сексистским, поскольку однозначно подразумевало, что с таким масштабным судебным процессом мог справиться только обвинитель-мужчина. Вот тут-то и вмешалось Министерство юстиции. Несмотря на предшествующую гневную вспышку, Робин два дня пытался умаслить министерских чинов. Он всячески подчеркивал, что Киллиан — самый способный и преданный делу агент во всём Чикаго, и предложил в качестве дисциплинарного взыскания, чтобы подчинённый принёс официальные извинения мисс Свон и Федеральной прокуратуре и получил полгода испытательного срока. Юристы Министерства пообещали принять рекомендации Локсли к сведению. В то утро понедельника Джонс явился в офис рано, чтобы поработать над извинительной речью. Он понимал, что преступил границы дозволенного как в откровении репортёрше, так и в своих предыдущих высказываниях в адрес Эммы. Следовало признать, у него неважно получилось совладать с ситуацией. Просто отвратно. В довершение потрясения и разочарования, испытанных после услышанной невероятной новости, тот факт, что он начал было доверять Свон, лишь распалил его гнев. Но Джонс надеялся, что найдётся способ преодолеть эту непростую ситуацию и двигаться дальше. Оставив дверь кабинета открытой, Киллиан принялся за дело. Через несколько минут гипнотизирования пустого экрана — извинения никогда не давались ему легко — он с удивлением услышал доносившиеся из кабинета Робина голоса. Джонс думал, что в такую рань в офисе совсем один. Тон Локсли был сердитым. Через весь коридор из разговора нельзя было разобрать почти ничего, кроме возгласов шефа «чушь собачья!» и «принимать близко к сердцу!». Так как Киллиан не слышал ответов второго человека, то подумал, что начальник общается по телефону. Но независимо от того, с кем беседовал Робин, Киллиан с большой долей уверенности догадывался, о ком речь. Он встал из-за стола, подошёл к порогу и тут… Дверь кабинета Локсли распахнулась и появилась Эмма Свон. Увидев Киллиана, она остановилась как вкопанная. На лице помощницы прокурора промелькнуло хорошо знакомое Джонсу выражение. За годы своей работы он видел его множество раз. Выражение пойманного с поличным правонарушителя. Свон быстро совладала с виноватым видом и невозмутимо встретила взгляд Джонса. А затем повернулась и ушла, не проронив ни слова. Вышедший следом из кабинета шеф тоже заметил Киллиана и угрюмо покачал головой. В тот же день Министерство юстиции выдало распоряжение о немедленном переводе специального агента Джонса из Чикаго в Арканзас. И у Киллиана сложилось впечатление, что он знает, кого следует за это благодарить.***
— О чём бы ты там не думал, лучше оставить эти мысли в прошлом. Джонс оглянулся на пристально смотревшего напарника. — Ни о чём я не думаю. — Да ну? Просто машина уже три минуты как остановилась, и мы просто торчим перед домом. Киллиан осмотрелся, чтобы сориентироваться. Чёрт, и правда торчат перед домом. Приятно убедиться, что с твоими натренированными наблюдательными способностями спецагента ничего не случилось. Это всё свидетельница на заднем сидении виновата. Она его отвлекает. Пора положить этому конец. — Мисс Свон, можете выходить, — окликнул Киллиан через плечо. Никакого ответа. Джонс повернулся. — Дрыхнет без задних ног, — доложил Пэн. — Ну так сделай что-нибудь. Напарник уставился в зеркало заднего вида: — Эй, Эмма… — Эй? Очень по-фэбээровски. — Слушай, я добрый коп. У меня это срабатывает. Эмма-а, мы уже приехали, — вернулся к выполнению задания Пэн, а затем покосился на Джонса и шёпотом спросил: — Как думаешь, мисс Свон не станет возражать, что я зову её по имени? — По-моему, в настоящий момент ты можешь назвать её как угодно и остаться безнаказанным. — У Киллиана на этот счёт даже имелось несколько отличных предложений. — Ладно, пора применить план «Б», — решил Пэн. — Одному из нас придётся выйти, открыть заднюю дверь и разбудить мисс Свон. — Звучит неплохо. Надеюсь, у тебя всё получится. — Но я имел в виду тебя. — Увидев выражение лица Джонса, напарник невинно развёл руками: — Извини, я должен оставаться за рулём. Недовольно бурча, Киллиан выбрался из машины и впервые мельком глянул на жилище Эммы Свон. По крайней мере на место, которое предположительно было её жилищем. — Ты уверен, что это здесь? — Джонс сунул голову обратно в салон. — Она сказала: Норт Хендерсон, 3309. Это и есть Норт Хендерсон, 3309. — Да, но это же… — Киллиан обернулся, раздумывая, как лучше описать открывшееся зрелище. — Чертовски огромный домик, — одобрительно подсказал Пэн. Это была довольно точная характеристика. Перед стоявшим на тротуаре Киллианом величественно возвышался элегантный трёхэтажный особняк с арочным портиком, обрамлённым колоннами. Разросшийся плющ живописно укрывал стены, справа к дому примыкал сад, тянувшийся вглубь до самого гаража. Да и участок, прикинул Джонс, был размером раза в два больше обычного. Первым делом у Киллиана возник вопрос, откуда у обвинителя, получающего зарплату государственного служащего, такие хоромы. Похоже, рассуждения напарника текли по тому же руслу. Перегнувшись через сиденье, Пэн выглянул в окно со стороны пассажира: — Что скажешь? Богатый муженёк? Джонс подумал над подобной возможностью. Кто-то богатенький точно присутствовал, поскольку самой помощнице прокурора такой дом был явно не по средствам. Либо же три года тому назад Киллиан оказался недалёк от истины, съязвив о полученной от Голда взятке. — И не думай даже, — прочёл его мысли напарник. — Именно на такой ерунде ты в прошлый раз крупно навернулся. Джонс указал на Эмму, мирно спавшую на заднем сидении. — Единственное, о чём я думаю — это как можно скорее уладить дело здесь и вернуться в офис. — Открыв дверцу, он повелительно скомандовал: — Пройдёмте, мисс Свон. — Она вообще живая? — забеспокоился Пэн, оборачиваясь. Киллиан наклонился к лицу пассажирки, прислушиваясь к дыханию: — Живёхонька, — и аккуратно подергал её за плечо. — Ну давайте же, просыпайтесь. По-прежнему никакого ответа. — Может, спящую красавицу надо поцеловать? А что? — Пэн, поймав насупленный взгляд напарника, лукаво ухмыльнулся. — У чувака из сказки сработало. Джонс повернулся обратно к Эмме, перебирая варианты. Можно отвесить ей пару тычков. Заманчиво. Или облить ледяной водой. Очень заманчиво. Только знает он эту дамочку — съездит ему по роже зарядкой для телефона, и Киллиан ещё до захода солнца опять окажется в Арканзасе. Поэтому остаётся единственный выход. Пошарив рядом с соней, Джонс бросил на переднее сиденье её сумочку и велел: — Давай, поищи ключи. — Шутишь?! А что, если она откроет глаза и увидит, как я тут роюсь? Сумочку не трожь. Женская сумочка — это святыня. — Или ищи ключи, или иди сюда и сам её вытаскивай. Пэн пару секунд пристально разглядывал неприкосновенную сумочку, затем взял её в руки. — Дело того стоит. Посмотрим, как у тебя получится. Ставлю двадцатку, что мисс Свон проснётся и начистит тебе физиономию, прежде чем доберёшься до крыльца. Киллиан оценивал шансы такого поворота примерно восемьдесят к двадцати. Скомандовав напарнику открыть багажник, он вытащил чемодан, отволок его к входной двери, вернулся к машине, взял дамскую сумочку и пристроил её хозяйке на колени. Затем забрал у Пэна ключи, положил себе в карман, без дальнейших проволочек подхватил пассажирку на руки и осторожно снял с заднего сиденья. Спящая Эмма прижалась к нему, положив голову на плечо. Джонс понёс её к дому, размышляя, что среди всех его воображаемых сценариев нечаянной встречи с Эммой Свон такого точно не было. Киллиан задавался вопросом, что подумают окрестные жители, завидев, как среди бела дня какой-то мужчина тащит на руках их соседку к парадному входу. Конечно, если у кого-то из любопытствующих найдется чёртов бинокль, чтобы хоть что-нибудь рассмотреть в этом скромном поместье посреди города. Киллиан бросил взгляд на Эмму, выглядевшую сейчас удивительно умиротворённой, и на какую-то долю секунды поймал себя на мысли, что сочувствует её бессонной ночи. Как бы там ни было, девица держалась молодцом. Открыв одной рукой кованую калитку, Джонс поднялся по ступеням на крыльцо. Судя по размерам дома, можно было с уверенностью предположить, что помощница прокурора живёт здесь не одна, и Киллиан раздумывал, не выскочит ли сейчас на порог какой-нибудь обеспокоенный мужик, чтобы отобрать его ношу. Ничего подобного не произошло. Джонс выудил из кармана ключи и, повернув их в замке, открыл входную дверь. По-прежнему никакого полуобезумевшего от тревоги друга-мужа-любовника. Киллиан посмотрел на приникшую к его груди Свон. Не то чтоб ему небезразлично, но этот парень просто придурок, если не заметил, что с ней почти полдня нельзя было связаться. — Эмма, проснитесь, — голос почему-то звучал необычно мягко, пришлось прокашляться. — Вы уже дома. На этот раз Свон пошевелилась. Джонс поставил её на крыльцо и поспешно отодвинулся. Эмма немного постояла, пошатываясь спросонья, и пристально прищурилась на спутника, словно видя его впервые. — Вы… — Я. Свон моргнула, затем махнула рукой, устало бормоча: — Давайте. Валите отсюда. Киллиан с удовольствием свалил бы отсюда, но сперва следовало убедиться, что дамочка в безопасности. В конце концов, она — главный свидетель по делу. Джонс сунул Эмме сумочку, которую та едва не выронила, и втащил через порог чемодан. — Ключи в замке — не забудьте забрать. Вы тут одна живёте? — Последний вопрос был задан исключительно из профессионального долга. — Тяжёлая выдалась ночка — вам, наверное, не захочется оставаться одной. Киллиан наблюдал, как хозяйка дома вынула ключи из замка, вставила их обратно и с недоумением уставилась на уже открытую дверь. — Да-а… По-моему, вам точно пока не следует оставаться одной. Несмотря на то, что Свон ещё не совсем пришла в себя, она без особых усилий враждебно зыркнула на Джонса и пробормотала: — Я позвоню Грэму. — Эмма шагнула в дом и захлопнула дверь прямо у Киллиана перед носом. Вот оно как. Значит, имеется некий Грэм. Джонс быстренько осмотрелся, чтобы убедиться, что дом выглядит надёжно, затем вернулся к машине и забрался в салон. — Ну? — вопросительно развёл руками Пэн. — Можно ехать. — Ты уверен, что разумно оставить свидетельницу здесь одну? — Она собирается позвонить Грэму. — Какое облегчение. Кто такой Грэм? — Понятия не имею, — пожал плечами Киллиан. — Всё, что я знаю: мисс Свон теперь его забота, не моя. — Ого. Резковато. — Собирался выразиться порезче, но, должно быть, потерял форму. Долгая выдалась ночь, — обронил Джонс. — Не забудь по дороге про кофе. Трогая с места, Пэн ухмыльнулся: — Знаешь, Киллиан, мне кажется, я многому у тебя научусь. Джонс не был уверен, к чему клонит напарник, хотя его слова, конечно, были правдой. — Спасибо. — Ты всегда говоришь начистоту — я такую черту уважаю. Уверен, ты тоже уважаешь откровенность в других людях. Ага, вот откуда ножки растут… — Давай уже, выкладывай, что ты там собираешься сказать. Пэн остановил машину на перекрёстке. — Ваши проблемы с мисс Свон — твоё личное дело. Я просто хочу услышать, что эти проблемы не скажутся на нашем расследовании. — Не скажутся. — Вот и хорошо. А ещё лично мне на заметку — ты намерен впадать в раздражительность и бессловесность всякий раз, как упомянут её имя? Киллиан молча уставился на напарника. — Я что, перегнул палку? — ухмыльнулся тот. — Обычная ошибка новичка. Одним вопросом больше, чем надо. — Буду работать над собой. — Смотри уж, старайся, — Киллиан отвернулся и выглянул в окно, наслаждаясь знакомым пейзажем, которого не видел с тех пор, как три года тому назад уехал из Чикаго. Немного погодя он нарушил молчание: — И ещё: не вздумай больше распинаться перед свидетелями о моей набыченности. Портишь эффект. — Так ты делаешь это намеренно? — О, своё умение бычиться я совершенствовал долгие годы. Пэн с удивлением оторвал взгляд от проезжей части: — Неужели это была шутка? — Нет. И смотри на дорогу, салага. А то я страшно разозлюсь, если ты разобьёшь машину прежде, чем доберёмся до кофе.
