Горячий лёд

      Горячая кровь стекает по пальцам нескончаемо-чёрным потоком, когда на щеках тлеет выразительно алый румянец, а из груди вырывается звонкий, донельзя довольный смех. Пугающая мелодия так и рвётся наружу, сопровождаемая пронзительным хрустом снега под упавшим в сугроб телом. С ближнего дерева тревожно слетает нахохленный ворон, что, казалось, утрированно громко захлопал своими крыльями.       Тарталья с несколько сумасшедшей улыбкой оглядывает брошенный неподалёку лук, неспешно затихая. Веселье быстро сходит на нет. Предвестник любил сражаться, дышал азартом битвы, обливался кровью своих противников, чьи следы навсегда оставались погребены под толщей стерильно чистого снега. Однако и в этот раз в океанах холодных глаз не теплилось и капли удовлетворения. Этого было недостаточно.       Будучи семнадцатилетним пареньком, Тарталья вовсе не желал задумываться о здравости своей жажды крови; он хотел, — и получал! — а хотел он чего-то большего. И что самое главное, это поощрялось. Поначалу простым вниманием, спонсированием, даже некоторого рода признанием, за чем следовало и повышение до статуса Предвестника, не иначе как самой Смерти, что напрямую влияло и на кровопролитность новых миссий. Чайльд не считал эту работу грязной, только если она действительно могла заинтересовать, подарить столь необходимую дозу адреналина и ощущение бурлящей крови в венах. Однако любое действо имеет свойство приедаться.       Горящие мышцы приятно гудели на стыках с мокрой от крови, пота и талого снега одежде, провоцируя ленивые размышления о своей жизни порядком измотанного Тартальи. Казалось, чем больше он лежал на спасительно холодном снегу, тем меньше хотелось подниматься и идти куда-либо. Письменная рутина, что ждала его по возвращению в штаб, рядом с перспективой остаться в заснеженной идиллии казалась просто смешной. Этого было недостаточно...       Он отчётливо помнил разочарованный взгляд отца и испуганный — матери. Юный Аякс ни за что не стал бы их винить в произошедшем, ведь иначе и быть не могло — он стал тем, кем должен был стать с самого начала, с момента своего рождения, сломленным и возведённым вновь воином, который не побрезгует испытать все виды оружия и стать настоящим гением поединков. Он словно чувствовал, нет, знал, что его предназначение в этом и заключалось. «Служить Царице, сражаться ради неё и покорять мир, прославляя её светлое имя,» — читалось подобно мантре в бойких, горящих энтузиазмом глазах. Иначе и быть не могло. Разве может всякий, кто имеет предначертанный судьбою смысл жизни, относиться к нему как к простому предмету быта?       Тарталья помнил и иной взгляд, что нравился ему куда больше. Отблески стали, скрытое удивление и признание были в этих глазах, когда Предвестник поручился за него. Фигура Пульчинеллы до сих пор казалась загадкой для Чайльда. Предвестник точно был силён, но при этом не обделён и чувством эмпатии, заботы и прочими прелестями, что порой были так редки в арсенале приближённых Царицы. И это сбивало с толку. Конечно, Аякс был бескрайне благодарен и ему в том числе, но согласитесь, что хотелось бы знать чуть больше, чем было известно остальным. Чайльд же с искренним усердием работал над своей репутацией, чтобы знать всё.       «Я не слышу больше стука сердца в ушах. Куда делся этот надоедливый гул?» — Внезапное осознание заставляет безрадостную картину мира пошатнуться, но увы, не от приятности увиденного. — «Где ощущение вечно ноющих мышц на грани разрыва, где пробирающие до костей разряды? Использование Глаза Порчи ещё никогда так бесследно не проходило.» — Тарталья хмурит рыжие брови. Он не так давно обзавёлся подобным атрибутом, но уже успел убедиться в том, что штука эта до ужаса злосчастна. Яркая вспышка проносится перед глазами, прямо на фоне безоблачного неба, но ни треска, ни судорог за ней не следует. — «Это слишком. Мне это не нравится. Без усилий, без боли, без этого громкого стука, в конце концов, не обходится ни одной победы.»       Аякс пытается приподняться, но чувствует только тяжесть век, что затмевает собой каждую попытку сделать что-то большее, чем просто держать глаза открытыми. Всё тело словно сковывает невидимая сеть. Не подняться, не оглянуться. Разум как рыбка в аквариуме. Мысли продолжают метаться из стороны в сторону, но ни одна из них не находит своего продолжения.       «Я... Умираю? Разве так оно... Ни злости, ни удовлетворения, одна усталость — какая же это смерть? Да и отчего?»

— Юнец.

«Что?..»

— Хватит с тебя.

Тарталья мотает головой, но картинка перед глазами не меняется. Всё ещё не пошевелиться.

— Никто не поможет.

«Да мне и не...» — мысль тонет, подобно тому, как голос садится в самый ответственный момент. Доселе это явление не было ни знакомо, ни, уж тем более, свойственно Предвестнику. Вместе с мыслью словно обрывается что-то ещё, но понять, ощутить, чего же всё-таки не хватает, Тарталья больше не успевает — мир тонет во мгле печной сажи. Но откуда ей взяться посреди белоснежных просторов?.. «...»       До ушей доносится нечёткий говор, пробуждающий сознание отчаянного борца своей навязчивой монотонностью. Размеренное тиканье где-то над головой кажется парню знакомым, и он спешит сделать над собой усилие, чтобы поднять всё ещё непомерно тяжёлые веки, дабы убедиться в своей догадке. Грязно-голубой потолок встречает его отчуждённым молчанием. Содержимое черепной коробки ощутимо плавится от жара, волной окатившего всё тело, глаза слезятся против воли, и всё, что может делать он, мать вашу, Предвестник — лежать, покрепче стискивая зубы, пока тело ломит от бездействия и зноя, и мысленно проклинать смотрителя лазарета, в котором ни с того ни с сего решили устроить тропический остров, если судить по температуре, его окружавшей.       Тарталья заносит тяжёлую руку, намереваясь отбросить мешающее одеяло прочь, но неожиданно прозвучавший вблизи голос заставляет его остановиться.       — Не стоит, юноша, у тебя жар. Может стать ещё хуже.       Аякс едва не роняет руку в бессилии, но вместо этого делает резкую попытку сесть, не желая показывать подошедшему своей слабости, — и позорно падает обратно на мягкие простыни. И без того алые щёки Тартальи становятся ещё выразительнее: от стыда и злости на самого себя за то, что он не смог возразить даже собственному телу, которое обязано было служить самым надёжным оружием, а в итоге столь сильно его подвело. Длинноносый старик только медленно качает головой на такой ответ со стороны юнца, и всё же что-то тёплое появляется в цепком взгляде по ту сторону очков.       — Лежи, я пришёл тебя проведать как попечитель, а не коллега.       Лицо парня понемногу проясняется; наравне с тем в голове вновь появляется каша, словно сдерживаемая до этого одним только чувством долга перед вышестоящим — не то, чтобы Тарталья тут же расслабился, однако одна маленькая заминка облегчения заставила его поплатиться и без того призрачной ясностью мыслей.       — Тогда ладно, — тяжёлый выдох вырывается против воли. Аякс пару раз моргает, чувствуя, как непривычно болят глаза: слёзы всё не спешат скатиться к вискам и утонуть в огненно-рыжей копне.       На долгую минуту в палате воцаряется молчание. Парень упорно не смотрит на Предвестника — чувство стыдливой досады ещё не до конца утихло — и вместо этого пытается считать секунды, отбиваемые тиком часов. Сбивается он где-то на пятой, когда ему начинает казаться, что звук этот затмевает все остальные, а головная боль подкидывает очередной позыв, заставляющий брови свестись к переносице. Тарталья слышит шорох сбоку и тут же бросает настороженный взгляд в ту сторону; глаза в непонимании округляются.       — Твои младшие беспокоились, что ты стал реже им писать. Они посчитали своим долгом передать тебе это, — приседая рядом с койкой больного, Пульчинелла показывает несколько мандаринок, запросто уместившихся в его широких руках. Аякс старается подавить умилённую улыбку, но получается неважно. — Тебя не тошнит?       Тарталья отрицательно мотает головой, с каждой секундой всё больше сомневаясь в реальности происходящего. И действительно — быть может, он сейчас бредит? Он готов был принять даже факт собственного бессилия, но только не то, что разворачивалось прямо перед его глазами: Пульчинелла собственной персоной, его фактический опекун в стези перестройки мира, будучи способным сразить его в первую же минуту поединка на равных, сейчас мирно сидел на невысоком табурете и чистил ему мандарин.       Предвестник говорил мало, возможно, видя, как тяжело парню давались мыслительные процессы; он в принципе был не из тех, кто предпочтёт говорить много, а не по делу, впрочем, и ругать за что-либо пылкого Аякса он не спешил. То ли по всё той же причине, мол, всё равно пройдёт мимо ушей, то ли просто не считал это необходимым, а, быть может, и щадя парня, уже сгорающего от злостной досады на самого себя.       — Я убедил их, что беспокоиться не о чем.       Тарталья приподнимается на локтях и принимает очищенные дольки без сторонней помощи, поскольку не был до конца уверен, не решит ли посетитель зайти дальше в своём альтруизме — в голове невольно промелькнула мысль о кормлении с рук, заставившая Аякса в очередной раз вспыхнуть. Успокоиться всё никак не получалось, что только способствовало расцвету неловкости в груди парня. Она сковывала движения, вызывая едва заметную дрожь по телу, всё ещё словно охваченному огнём, тенью оседала на кривом изгибе губ каждый раз, когда юноша уже собирался было что-то ответить — и не произносил ни звука.       Из-за двери слышится аккуратный стук и женский голос, тоном, не особо терпящим возражений, просящий нарушить их покой. Пульчинелла отвечает за Аякса, и в комнату вплывает белая фигура в подносом в руках. На том виднеется пара бутыльков, очевидно, медицинского содержания, и тазик с водой, на краю которого покоилась какая-то ткань.       — Господин Тарталья уже в сознании? — женщина на мгновение клонит голову вниз, отдавая почтение мэру города, и тут же извиняется: — Прошу прощения, но посетителям следует покинуть палату...       — Всё хорошо, я как раз собирался уходить.       Предвестник поднимается с места, не нуждаясь в вежливых доводов медсестры, на что та отвечает благодарным кивком. Аякс цепляется взглядом за удаляющуюся фигуру, словно утопающий, отчего-то не желая столь скорого ухода Пульчинеллы, словно и стыд, и волнение были частью какой-то игры, впрочем, довольно сильно противоречащим её правилам.       — Спасибо, что навестили, — Тарталья чувствует, как сложно становится говорить, а хриплое звучание на выходе заставляет его усомниться в том, что это действительно был его голос. Старик оборачивается и дарит ему улыбку, почти полностью скрытую за пышными усами, которая была не самым частым гостем на его внешне строгом лице.       — Выздоравливай.       Шаги, сопровождаемые тихим эхом, вскоре исчезают за дверью. «Точно,» — с запозданием доходит до измученного сознания. — «Я всего лишь болен.»       Спасительная прохлада наконец доходит до головы.