Большие надежды

и пока ничего — ничего! — не случилось,

я вчера еще помнил, что жизнь не приснилась

этой осенью стала она

Холодные ветры октября принесли с собой новое огорчение: мир оказался не готов зажить полноценной жизнью. Позволив свободно разгуляться в августе и сентябре, статистика заболевших вновь подскочила, и ото дня в день неумолимо росла, грозя исполниться всем прогнозам о второй волне и новом локдауне. Расходящиеся слухи о том, что скоро их снова переведут на дистанционное обучение, отдавались внутри Бомгю страхом и обреченностью. Страхом — потому что казалось, будто времени отчаянно не хватало, оно растворялось, утекая сквозь пальцы и грозило однажды исчезнуть — то субъективное время, отмеренное им с Ёнджуном быть вместе, так близко, такими же юными и беззаботными. Что будет, если новый карантин снова затянется на полгода, если на весь этот период их выгонят из общежития? А потому и тягостная обреченность стала тем чувством, что посещало Бомгю все чаще, когда он вспоминал о существовании тех вещей, на которые раньше закрывал глаза и списывал со счетов, как невозможно далекие. Такие, как планы на магистратуру Ёнджуна. Он поступит и уедет, а что станет с их отношениями, если их разделит сначала долгий карантин, а потом и разные страны? В эти дни, когда нервы натягивались, слово канаты, и оголено бились, ловя каждый слух, способный как разбить, так и успокоить, Бомгю ощущал себя взрослеющим на экстремальных скоростях. Так много вещей, и осознаний сути эти вещей, приходили к нему в напряженной серости октябрьских дней. О любви, такой сильной, что чувствуешь себя вживленным в чужое сердце — и это сердце навсегда перестает быть для тебя чужим, потому что от каждого его толчка зависит, как будет биться под рёбрами свое собственное. Он любил Ёнджуна, в этом не было и доли сомнений, даже зная, как мало времени пока прошло. Иногда подобные вещи случаются почти мгновенно… И об отношениях, которые впервые в жизни стали гораздо большим, чем статус или совместный досуг. О таких, в которых оказываешься с другим человеком один на один в лодке, плывущей по краю земли, где жизненно важно знать, что ветер наполняет и несет паруса в одну сторону. Перемена ветров, размах и мощность весел, те усилия, что затрачиваются на продвижение каждым, а, главное, то направление, которое каждый видит перед собой. Теперь это приходилось брать во внимание, ведь в равной степени становилось и проблемой Бомгю. — Что говорят сильные мира сего? — спросил он у Ёнджуна, когда они пересеклись в коридорах между занятиями. — Что? Раз у меня теперь есть связи, буду использовать их для получения информации из первых рук. — Я только рад быть для тебя информатором, но если б я сам пока хоть что-то знал и понимал. — Ёнджун присел на подоконник и облокотился на высокое окно позади. — Вроде как на неделе планируется собрание учебного совета с ректором, там и будут решать нашу судьбу. Одно знаю точно, дистанционки из руководства мало кто хочет. — Все студенты мира забили бы меня камнями, если бы услышали, но я тоже не хочу, чтоб вводили дистанционку. — А что такое? Не хочешь снова халявы на сессии? — усмехнулся ему Ёнджун. Не хочу разлучаться с тобой. Не хочу неопределенности. Не хочу принимать сложные взрослые решения. Поблажки на сессии и лекции, которые можно слушать не вылезая из кровати. Какие мелочи. Какие же незначимые, ничтожные мелочи… — Не хочу снова выпадать из привычной жизни, — вместо всего прочего ответил Бомгю. — А ты? — А я бы вздохнул с облегчением, распусти нас всех. Сколько бы времени сразу освободилось. — Оно и понятно в твоем случае, — Бомгю и сам вздохнул, но далеко не с облегчением. Изнутри сразу же поскреблась, подтачивая сомнения и страхи, жгучая обида. Бомгю правда понимал Ёнджуна, понимал его усталость и желание освободиться хотя бы от части обязанностей, чтобы заняться важными для себя вещами, но это означало, что он не делал самого Бомгю в той же степени равной частью своих приоритетов. — А мне столько времени ни к чему, лишний повод остаться с пустотой наедине. Ёнджун быстро огляделся, проверяя коридор на наличие людей, и, удовлетворившись увиденным, взял Бомгю за руки и притянул к себе. Не близко, так, чтобы не скомпрометировать их перед случайным прохожим студентом или преподавателем все-таки вдруг решившим пройти этим коридором. — Эй, а как же я? И твоя группа, собираться и репетировать вам ведь никто не запретит? — Ты думаешь, что нам позволят остаться в общаге, а не выпнут, как в марте, по домам? — Скажу тебе по секрету, там даже в марте разрешали оставаться тем, кто хорошо попросил, — Ёнджун приставил ладонь ко рту, словно посвящая Бомгю в детали опасного заговора. — Серьёзно? Ты весь прошлый локдаун провел в общаге? — Ага. — Но почему? Почему не поехал домой? — У меня нет дома. — Как это — нет дома? — Формально он, конечно, есть. — Ёнджун сразу же изменился в лице и вслед за этим изменился и его голос, становясь более жестким и прохладным, давая Бомгю понять, что они ступили на зыбкую почву. — И все живы, если что. Просто не хочу там появляться. — Но почему? — как заведённый, повторил Бомгю. Он вдруг понял, ничего не знает об этой стороне жизни Ёнджуна. Всё, что он помнил из их предыдущих разговоров, было до невозможности скудным и ограничивалось только той информацией, что его родители в разводе, но особенной тяжести и негатива от данного факта в словах Ёнджуна не проскальзывало — очевидно, когда-то всё было хорошо и у него остались тёплые воспоминания о том, как они много путешествовали вместе. — Не хочу об этом говорить, — Ёнджун отвернулся к окну, выпуская руки Бомгю и закрываясь в позе. — Но ты же хочешь всё знать обо мне, чем я живу и что делаю. По-моему, было бы справедливо, если бы я знал о тебе чуть больше. Расскажи хотя бы в общих словах. — Да нечего особо рассказывать. Родители много ссорились тогда. Как-то мы с отцом были в отъезде, когда вернулись, нас встретила пустая квартира: мать забрала моего младшего брата и исчезла. Почти сразу после этого я сам поступил и уехал, пошел в студсовет, чтобы получать повышенную стипендию, не зависеть от них и не общаться. Сложно было бы что-то на это ответить. Ёнджун, как его и попросили, был предельно краток, не оставил места эмоциям — он не сказал, что он чувствовал, что это для него значило, с кем из родителей он общается сейчас или ушел разом от всех. — В общем, если объявляют дистанционку, то ты не переживаешь и спокойно остаешься здесь? — Бомгю, уже успевший пожалеть о своем напоре, давить и выпытывать дальше не стал. — Да, и предлагаю тебе сделать то же самое. — Я же не какая-то важная боевая единица, чтобы коменда меня послушала и разрешила остаться. Я даже с ней здороваюсь через раз, если вижу в коридорах. — Но у тебя же теперь есть я, — в голос Ёнджуна снова вернулась жизнь и шутливые ноты, оставив позади неприятную тему. — Не ты ли только что радовался появившимся связям? — Неужели пойдешь впрягаться за меня перед комендой? — За Уена впрягался, а за тебя не пойду? Ну разумеется. Останемся с тобой в пустой общаге вдвоем и как заживем. Будем купаться в свободе и ничегонеделанье, как диснеевские утки в деньгах. Бомгю почти ненавидит себя за то, как быстро смягчается и теплеет его сердце только от того, что Ёнджун уделяет ему внимание. И детские проблемы, кажущиеся значительными и непреодолимыми, занятость и пандемия, уступки, ощущающиеся несоразмерными, растворяются и тают от проявленной заботы и обещании протекции. Ёнджун хочет быть с ним, оставить его при себе и рисует для Бомгю картины и мечты так ярко, что в глазах от их ослепляющего света начинает слезиться. Это значит, что Бомгю принимает правильные решения, это значит, что ветер гонит их паруса и вёсла в одном направлении. Глаза Ёнджуна — бездна, и Бомгю стоит в ней обеими ногами. * И все-таки ощущение пустоты, этого глубокого внутреннего раскола с неизвестной причиной никуда не уходит, перерастая в причудливые формы с взрывоопасными последствиями. Пропасть между ним и Ёнджуном, существовавшая в восприятии Бомгю всегда, ото дня в день разрасталась. Каждое мгновение, что Ёнджун проводил не с ним, автоматически означало, что он проводит его с кем-то другим. Со своими бесконечными обязанностями и мероприятиями, с бестолковыми, вроде как, подчиненными, со своей учебой, которая обязана быть идеальной, и со своим гребанным дипломом. Кто-то бы мог назвать это ревностью, но ревновать Бомгю, казалось, был не склонен — или просто безотчётно верил Ёнджуну во всем. То чувство, что он испытывал, глядя на невозможную яркость вечнозанятого подвижного Ёнджуна была сродни тому, что может почувствовать человек, оказавшись в близости с кинозвездой: бесконечное восхищение, искреннее любование, немного преклонения перед светом и значимостью персоны перед тобой, разбавленная неохватным ощущением собственной ничтожности. Бомгю никогда не хотел быть кинозвездой, в нем не наскреблось бы амбиций даже на рок-звезду, но ничтожным и маленьким на чьем-то фоне он быть не желал. Поэтому поразительное рвение стал проявлять в сторону любого рода социализации — единственного, что казалось достаточно простым и доступным, чтобы реализовывать в любой момент. worldwide june, 18:53 наконец-то отучился щас зависну в студсовете будем обсуждать с ребятами концепцию универского хэллоуина

thursday's child, 18:55

оу

продуктивного вам мозгового штурма

worldwide june, 18:55 а ты чем занят?

thursday's child, 18:55

пошёл с одногруппниками в кафе напротив посидеть

worldwide june, 18:56 так уже 7 вечера какое кафе чего в общагу не идёшь

thursday's child, 18:56 не хочу туда пока возвращаться

worldwide june, 18:57 ты снова?

thursday's child, 18:57 что снова?

worldwide june, 18:57 вредничаешь

thursday's child, 18:59 ничего не вредничаю сейчас обсудим преподов и пойду

worldwide june, 19:00 на парах обсудить не смогли?

thursday's child, 19:01 не смогли много эмоций накопилось

worldwide june, 19:05 ясно Ноги просто отказывались держать его в стенах общежития по вечерам, где было тягостно и невыносимо, а потому он гулял с одногруппниками, или перетрясал всех знакомых, или упорствовал в репетициях допоздна, загоняя ребят, или даже — это правда было крайней мерой — шел в кофейню с ноутбуком, чтобы по-хипстерски заниматься там учебой — или делать вид, что он ей занимается. Бомгю использовал любой доступный ему повод и предлог, лишь бы только не оставаться наедине, не смотреть в комнате на Уена и его друзей, не читать в очередной раз в переписке как Ёнджун где-то и с кем-то занят. И в редкие моменты это даже становилось спасительным для его самооценки. Например, в один из субботних вечеров, которые они с Ёнджуном, вроде как, по умолчанию всегда проводили вместе. worldwide june, 17:34 мы сегодня с ребятами после дискуссионного клуба останемся посидеть или куда-нибудь пойдем не теряй если что

thursday's child, 17:40 ммм понятно веселого вечера

worldwide june, 17:41 у тебя что-то случилось? Нет, ничего. Просто сегодня Бомгю проснулся в хорошем настроении, словно накачанный кислородом воздушный шар, — как и в почти любой другой выходной день, который они могли бы провести вместе — и, усиленно отвлекаясь на чтение книг по программе, весь день ждал, когда Ёнджун напишет ему, что свободен, и они пойдут гулять. Натренированная за последнее время способность быстро находить себе досуг помогла сохранить лицо и не показать степень, до которой его это задело. А задело, конечно, чертовски сильно.

thursday's child, 17:43 нет всё супер кстати я с тэхеном на тачке покататься поехал не теряй если что

worldwide june, 17:43 бомгю не начинай пожалуйста

thursday's child, 17:44 что я начинаю? просто сообщаю тебе о своих планах

worldwide june, 17:44 ты специально выбираешь себе такие планы, которые мне не понравятся

thursday's child, 17:45 почему мои планы и мои друзья должны тебе нравиться или не нравиться?

worldwide june, 17:46 я не имею ничего против твоих друзей

thursday's child, 17:46 а я и не спрашивал твоего одобрения прежде чем их заводить

worldwide june, 17:50 ок напиши когда успокоишься Да пошёл ты, подумал зло Бомгю, но удержал себя от выплескивания яда и открыл диалог с Тэхеном, чтобы, как и грозился, позвать того покататься. Ёнджун и их отношения стали тем, о чем он думал, просыпаясь по утрам и тщетно пытаясь уснуть вечерами. Их скачки и перепады, будто раскачивающаяся из стороны в сторону качеля, — она одновременно давала ощущение концентрированной жизни, проживаемой на полную катушку главным героем, и становилась тяжелым камнем на шее, утягивающим вниз. Порой казалось, что в этой сгущавшейся реальности одной его любви становится недостаточно. Ее никогда не бывает достаточно, любезно подсказывало подсознание чьим-то знакомым, спокойным и мудрым голосом, иначе о чем мы поем все наши песни? Как и о любой другой своей мысли, об этом сразу же захотелось поговорить с Ёнджуном. Впрочем, столь же быстро и перехотелось: к чему открывать свою душу — к тому, чтобы в неё случайно плюнули? Бомгю страшился этого больше всего другого на свете: что однажды вдруг окажется так, что человек, ставший для него важнее самого себя, не чувствует того же в ответ. Что в своей боли, как и в своей любви, Бомгю остался одинок. worldwide june, 23:45 бомгю-я успокоился?

thursday's child, 23:48 да я и не бесился вообще-то

worldwide june, 23:49 ну и отлично ты уже дома?

thursday's child, 23:49 ага а ты

worldwide june, 23:50 я тоже только вот пришел когда спать собираешься?

thursday's child, 23:50 да пока не собираюсь

worldwide june, 23:50 а меня вот что-то клонит так что заранее тебе спокойной ночи долго не сиди <3

thursday's child, 23:55 спокойной ночи <3

День не завершился ссорой, но даже это краткое примирение оставило после себя неудовлетворенность. Ёнджун ведь мог зайти к нему в комнату или позвать выйти поморозиться на улицу хоть бы и на десять минут, но это уже стало бы чем-то более существенным. Но увы. * — Объявляю пацанский сбор двенадцатого вечером в баре, — заявил Чонхо на одной из репетиций. Двенадцатое октября — день рождения их старшего. — Знаю, что будний день и всем с утра на учебу, но и я с размахом праздновать не хочу. Пойдем вчетвером, покутим тихо по-семейному, так что с подарками можете даже не заморачиваться. Чонхо даже представить себе не мог, как спас своим рождением Бомгю от очередного вечера томлений и глупого выдумывания занятости. С подарком они все же заморочились и теперь сидели, поцеживая коктейли за большим столиком на подоконнике у окна. Разговор почему-то шел о детстве, и о том, как отличается оно у выросших в столице и на окраинах. — Мой одногруппник рассказывал, что в маленьких городах дети рождаются сразу с желанием оттуда уехать. — Я не думаю, что так работает со всеми. Не всех манят большие города также, как и не все хотят становиться великими. Кого-то вполне может устраивать их тихая спокойная жизнь. — Пусть Бомгю скажет свое мнение, он у нас единственный приезжий. — А, — вырвался он из своих мыслей, безотчетливо болтая трубочкой в стакане. Его телефон лежал рядом экраном вверх и заставлял дергаться каждый раз, когда загорался от уведомлений. — Для кого-то уехать – единственный шанс сбежать от ада и собственных демонов. Кажется, все ждали от него продолжения и развития мысли, но телефон наконец мелькнул нужным уведомлением от единственного желанного отправителя. — Извините, ребята, нужно ответить. worldwide june, 21:08 чего молчим где пропадаем

thursday's child, 21:08 я на др у чонхо сидим в баре

worldwide june, 21:08 понятненько надолго?

thursday's child, 21:09 как получится мы только пришли

worldwide june, 21:09 давай недолго и в домик как обычно

thursday's child, 21:09 скажи ради чего мне ехать туда так рано?

worldwide june, 21:10 в смысле?

thursday's child, 21:12 в прямом тебе не кажется что это какой-то неравноценный обмен я приезжаю в общагу по часам чтобы что? лежать в кровати и мучиться от бессонницы? ты даже не даёшь мне чего-то взамен если бы ты ставил вопрос типа бомгю приезжай скорее домой хочу тебя увидеть я бы понял а вот так просто так что и спрашиваю - ради чего мне туда ехать и отказывать себе в нормальном вечере?

worldwide june, 21:12 уж прости, что моя жизнь не вечный праздник, в отличие от твоей и что я не могу обеспечить тебе постоянную поддержку этого праздника потому что у меня есть цели и они для меня в приоритете

thursday's child, 21:13 а я в твоих приоритетах на каком месте? на десятом? не жди тогда что я стану ставить твои желания на первое

worldwide june, 21:14 черт бомгю Вслед за этим раздался сигнал видео-звонка и Бомгю, только успев бросить «сейчас вернусь», расталкивая посетителей на своем пути, выбежал из помещения наружу. — Привет, — сказал Ёнджун с экрана телефона и тепло улыбнулся. У Бомгю привычно сжалась душа, и узел напряжения стал стремительно ослабевать, будто кукловод, руководивший его душевным состоянием, устал и бросил свои нити. Но для порядка он еще пытался сохранить насупленное лицо, даже предельно откровенно проиллюстрировав насколько ему было не все равно, когда он стоял теперь без куртки на холодной осенней улице. — Привет. — Не сердись на меня, пожалуйста. Может, в переписке это прозвучало грубо, но ты для меня далеко не на последнем месте, правда. Я просто хочу, чтобы ты адекватно воспринимал мою занятость и понимал, что мой запас сил не бесконечный. — Я все понимаю, но… — разойдясь в сообщениях, Бомгю стал смягчаться, слушая голос Ёнджуна и видя его лицо, такое родное и домашнее на фоне стен комнаты в общежитии. — И твои упреки тоже справедливы, — перебил его Ёнджун. — Поэтому, у меня как раз появилось предложение, чтобы компенсировать тебе твои убытки. — Какое предложение? — Бомгю заинтересованно посмотрел в экран. — Субин сегодня уехал домой до конца выходных и оставил мне код от хаты. Можем завтра же поехать туда и провести все выходные вместе. — Ты серьезно сейчас? — Абсолютно, — кивнул Ёнджун. — Никаких людей и мероприятий, только мы вдвоём и целых два полных дня. Что скажешь? — Ну, думаю, это уже больше напоминает равноценный обмен, — протянул Бомгю, делая вид, что раздумывает, хотя что ещё он мог сказать, если все существо кричало: «Да, да и да!». — Я рад, что мы смогли договориться. Мне самому не нравится то, что мы начали как будто отдаляться. — Да, у меня тоже было такое ощущение. — Тогда ты не будешь долго засиживаться сегодня? И эй, ты там раздетый стоишь? — Да как-то не успел куртку взять… — Иди тогда скорее в помещение греться, пока не простыл. Ты мне здоровый нужен. «Ты мне здоровый нужен». «Ты мне нужен». Три слова, от которых вмиг падают все выстроенные стены внутри. Бомгю не удержался и быстро сделал скриншот экрана, сохраняя для себя лицо такого Ёнджуна, который звонит ему по видео и волнуется о его здоровье. — Хорошо, захожу. Напишу тебе, как буду в общаге. — Буду ждать! Целую. — Целую. Друзья по ту сторону широкого окна что было силы долбили в стекло и кривлялись, карикатурно изображая Бомгю в страстном поцелуе с экраном телефона, хотя он, вообще-то, так не делал. К их чести, когда заметно повеселевший Бомгю вернулся в тёплое помещение бара и опустился за столик, демонстративно присасываясь к своему коктейлю, спрашивать они ни о чем не стали. * И существование в эти выходные сжимается в одну высушенную нескончаемую жажду, в маленькую жизнь, в которой нет и не может быть ничего, кроме Ёнджуна. Его запаха и соленых капель пота на его горячей чистой коже, его пальцев в волосах Бомгю, его выдающегося кадыка в лунном свете, когда он запрокидывает голову в удовольствии. Чувствовали ли первые люди, живя в эдемских садах на заре веков, такое же одуряющее счастье от одного только факта быть до капли обнаженными и до дна открытыми перед другим? Распадались ли на тысячи тысяч частиц, чувствуя, как почти-что-бог проникает под кожу, как сладко и глухо стонет, когда сжимаешь его изнутри и кусаешь за мочки ушей, не в силах сдержаться? Бомгю плавится каждый раз, ощущая Ёнджуна в себе, зная это, чувствуя это — это больно и страшно. Это приятно. Это слияние разбивает на куски даже не физически — душевно. Вечер пятницы, суббота, воскресенье, утро понедельника. Дни и ночи, отмеренные их личному раю. Они покидали квартиру, только чтобы сходить в магазин и подышать воздухом не с балкона. Они пили кофе с печеньем по утрам, днями Ёнджун открывал свой ноутбук и садился работать над дипломом, а Бомгю читал свои книжки или бестолково залипал в телефоне, но вечерами они всегда притягивались друг к другу, словно намагниченные, и смотрели фильмы, пили дешевое (на какое хватило денег!) вино из субиновских бокалов и были вместе, не скованные тонкими стенами общежития или спящими через стенку друзьями. Гораздо позже Бомгю много вспоминал один момент воскресного вечера, и пытался проанализировать, что двигало им тогда. Он вспоминал, как смотрел на Ёнджуна, сидящего на низкой поверхности дивана, а сам Бомгю сидел рядом на полу, сложив голову на его колено, и как ему хотелось просто впитывать в себя каждую секунду и наслаждаться Ёнджуном, его красотой, его умом, его близостью, но душа его зачем-то боролась с тем, что Ёнджун сказал. — Субин написал, — говорил он, — что у них уже ввели дистанционку. Он пока думает, остаться дома или вернуться, но какое-то время все же задержится там. Мы можем остаться здесь еще ненамного. За окнами лил промозглый октябрьский дождь и ветер своими порывами заставлял деревья во дворе колыхаться, а в комнате было светло и уютно. Бомгю отстраненно и внимательно следил за Ёнджуном, за собой, даже за дождем: вот капли падали где-то вдалеке, и не касались его лица в ореоле искусственного света, и Ёнджун смотрел на него, словно первый человек в райском саду увидел первый свет, или первое дерево, или первое животное. Или второго человека. Это почти невыносимо, это почти за гранью, в которой можно потеряться. Кажется, если ещё хоть один вечер он проведет в этой болезненной сказке, если уснёт, прижимаясь к Ёнджуну, а утром вынужден будет вновь отрывать себя от его тепла его тела, он раствориться без остатка и однажды не сможет собрать себя снова, чтобы уходить во внешний мир и выполнять свои обязанности. Нужно было спасаться, пока в нем осталось еще хоть что-то, кроме нежности и дрожи и бесконечного внутреннего распада. Бомгю тогда не стал ничего отвечать и предложил выйти покурить. Он затянулся, стоя на балконе, с такой силой, будто стремился выжать из своей сигареты немного силы и равновесия. Но равновесие покинуло его уже давно. Первые люди в садах Эдема, как известно, когда-то тоже сделал все возможное, чтобы потерять свой рай. * Утром понедельника Ёнджуну нужно было только к третей паре и они закономерно проснулись позже, когда семинар, стоявший у Бомгю первой, уже успел закончится. По какой-то причине он вцепился в эту мысль. — Ёнджун, — Бомгю аккуратно подбирал слова, чтобы его слова не сочли попыткой отдаления. Они пили кофе и неторопливо собирались выезжать. — Я и так не блещу безупречным посещением универа, а оставшись здесь так вообще боюсь разлениться ездить к первым парам, потому что далеко. Думаю, я сегодня поеду в общагу ночевать, чтобы завтра встать к первой. — Не верится, что слышу от тебя что-то про ответственность и учебу, — вместо ожидаемых возражений, Ёнджун, наоборот, казалось, восхитился, а Бомгю не успел понять – сам он рад, обойдясь малой кровью, или ему обидно, что Ёнджун не держится за него в эти редкие дни, когда они могут вот так пожить вдвоём? — Эй, ты что, обрадовался? — возмущенно ткнул его Бомгю в плечо. Ёнджун с улыбкой согнулся, будто ему был нанесен непоправимый урон. — Никак нет, — отрапортовал он, выпрямляясь. — По правде говоря, когда ты здесь, я и сам не могу нормально сосредоточиться на дипломе. — Ну понятно, значит, сам был непрочь выгнать. — Эй, я без негатива и вообще-то совсем другое имел ввиду… — он прошептал это на ухо, запуская судорожный бег мурашек, и Бомгю забыл, чему еще хотел повозмущаться. Уже потом, когда они молча ехали в шумном метро на свои занятия, Бомгю — стыдно было признаваться в этом даже самому себе — на мгновение испытал некоторое облегчение от того, что принял это решение. Он сам не осознавал, как уже какое-то время жил в состоянии постоянного напряжения, заряженного ружья, висящего на стене и грозящего однажды выстрелить. Приняв однажды правила игры и пойдя на сделку с собой, за ней последовала следующая, и еще одна, и еще… И так, незаметно для себя, он уже тщательно фильтровал слова, трижды думал, прежде чем выложить что-то в историю, и пристально разглядывал окружение Ёнджуна, чтобы, не дай бог, не сыграть в минус себе, чтобы не оказалось так, что он жертвует большим, чем жертвует другой, если он, конечно, делает это в принципе. Психика Ёнджуна напоминала Бомгю океан — вечное движение и искрящиеся брызги на поверхности, а ниже — давящий ледяной покой, и чем глубже, тем темнее. Порой, глядя на всех этих людей вокруг него, Бомгю испытывал жгучую ревность, что всё его внимание незаслуженно достается им, а порой он чувствовал от этого смутную радость и удовлетворение — никто из них не знал Ёнджуна так, как знал его он, не имел и малейшего представления о темных водах и гуляющих на их дне волнах. Да, иногда это близкое знание о колышущих душу страстях, о бескрайней внутренней тревоге, о демонах, показывающих свое лицо только тем, кто подошел настолько же близко, как Бомгю, — а ближе никто не подходил — ощущалось чем-то невозможно интимным, даже возбуждающим. А иногда Бомгю это очень пугало. В своих переживаниях и сомнениях он был один — возможно, даже самые давние друзья Ёнджуна в недоумении подняли бы брови, реши он поговорить с ними об этих странных перепадах и оказываемом давлении. Так, с Ёнджуном он мог обсудить что угодно, печаль и радость, каждую тень в своей душе, кроме чувств к самому Ёнджуну. А поговорить ощущалось жизненной необходимостью. О своем решении вернуться в общежитие Бомгю пожалел практически сразу. Короткий вздох в отдалении не принес мыслям желанной трезвости, а сознанию — охлаждения. Ёнджун, в свою очередь, не стал так просто отказываться от возможности пожить немного на воле, и каждый день, что они проводили, разделённые этим расстоянием, Бомгю почти ненавидел себя, но написать, мол я приеду? отчего-то не мог. К счастью, как и все в слишком быстро меняющемся мире, продлилось это недолго. worldwide june, 9:03 несу новости из первых рук нас переводят на дистант с 2 ноября

thursday's child, 9:15 было ожидаемо…

worldwide june, 9:16 жаль не прям сегодня а так еще хэллоуин 31 проводить придётся

thursday's child, 9:16 ты этому расстроен? вы же давно готовились было бы обидно если бы все усилия пропали даром

worldwide june, 9:18 да и пусть мне не жалко еще сказали сука в последний момент, теперь в три раза больше пахать, чтоб все отчеты по осенним мероприятиям успеть лично сдать

thursday's child, 9:18 ты сейчас очень раздражён?

worldwide june, 9:19 я в ярости 9:22 а я что писал-то возвращаюсь сегодня в общагу, потому что издалека это все решать и правда нереально

thursday's child, 9:23 может мне тебя встретить?

worldwide june, 9:25 да вроде не сахарный могу и сам добраться но буду рад если вдруг Но кажется, Бомгю тотально не угадал со временем проявления заботы. Он бездумно бродил по рядам торгового центра у станции метро и вышел на улицу, когда Ёнджун написал, что поднимается. Стоящий у входа в подземку случайный парень спросил, не будет ли у него сигареты, и Бомгю любезно поделился. Парень поблагодарил и отвесил комплимент расписанной рокерской куртке Бомгю, тот кивнул и улыбнулся. — Познакомился с кем-то? — прокомментировал Ёнджун, появившиеся со стаей людей из дверей метро. Он, похоже, всё ещё продолжал пребывать в том же взвинченном состоянии, в котором писал утром, а потому вопрос его прозвучал язвительно. — Да чувак сигарету стрельнул, — отмахнулся Бомгю. — Привет. С возвращением в родную обитель. — Ага, спасибо, век бы еще ее не видел. Коротко обнявшись, они медленно двинулись от станции к общежитию. — Помнишь, ты говорил сказать тебе, когда я буду выступать? — заговорил Бомгю, когда людской поток и шум стали отдаляться. — Мы в пятницу играем. Придёшь послушать? — Бомгю, у меня Хэллоуин на носу… — Помню, но он в субботу, а концерт в пятницу вечером. Неужели не сможешь вырваться ненадолго? — Мне сначала нужно до вечера проторчать в универе и проверить, как все украсили, а потом успеть написать отчет. Ты же должен понимать соразмерность моей ответственности и твоих выступлений, которых миллион каждую неделю. — Ты снова это делаешь, — остановился Бомгю на тротуаре, мимо светили красными фарами машины и троллейбусы скрежетами электрическими проводами. Мир на мгновение показался дешёвой драмой. — Обесцениваешь меня. Ёнджун остановился следом. — Я тебя не обесцениваю. — Да что ты? Тебе не кажется, что у нас важен только ты? Твои дела всегда приоритетнее моих, твои занятия всегда значимее моих. А что уж говорить про людей. Не знаю, где я давал повод хоть раз усомниться в себе, но ты ревнуешь меня к каждому столбу и хочешь изолировать от общения даже с друзьями. Временами, когда они были вдвоем, он замечал в Ёнджуне что-то кошачье и мягкое. В переписке порой он напоминал ему бескомпромиссного спрута, стремящегося окутать своими щупальцами всего Бомгю и присвоить себе контроль над его жизнью без остатка. Сейчас же его нервозный вид, почти жёсткий взгляд и тон навеяли образ тигра, грозящего выпрыгнуть во тьме из леса на неосторожного прохожего. Легко увидеть тигра в этих темных глазах, удерживающих твой взгляд. Несмотря на всю внешнюю открытость Ёнджуна, было в нем нечто хищное в этот момент, затаенная опасность, готовность к прыжку. На мгновение ему показалось, что Ёнджуну смешно. Его рот дёргается, а в глазах — ничего. Они поглощают желтый свет фонарей, и свет умирает. — Да, ты даешь мне повод. — Ты сам придумываешь его себе. Дает ли Бомгю повод? Ему кажется, что нет. Ему не кажется, что он в чем-то неправ, как и Ёнджуну со своей стороны. Бомгю просто отчаянно хочет признания и внимания, и не хочет ощущать себя проигравшим, смирно сидя дома и ожидая подачки от хозяина, как награды или благословения. Он считает, что всё делает правильно, чтобы сохранить свою, хотя бы видимую, независимость. — Дыма без огня не бывает. — Похоже, этот дым только в твоей голове, — если изначально бывший на взводе Ёнджун вдруг стал леденяще спокоен и опасен, то Бомгю, вопреки своим словам, вспыхнул, подобно подожженной спичке. — Зачем тебе вообще эти отношения, если я весь такой неправильный и ненадёжный?! — Сам начал задумываться об этом, — Ёнджун с силой сжал лямку своей сумки с вещами, Бомгю увидел это очень отчетливо и его мозг сосредоточился на тонких пальцах, обхвативших ремень, лишь бы только не смотреть сейчас в глаза и не видеть в них разачарование или сомнения. Раньше ему казалось, что сомнения — это только его удел. Но допустить до себя мысль, что и Ёнджун мог бы всерьёз взвешивать нужность их отношений на весах было страшнее, неожиданнее и выше каких-либо сил. — Ну вот и подумай хорошенько, — бросил Бомгю, резко разворачиваясь в противоположную от общежития сторону. Он абсолютно точно сбегал. — Куда ты пошёл? — послышалось растерянно в спину. — По магазинам прошвырнуться. Увидимся. Бомгю чувствовал, как из-под ног стремительно утекает почва, но быстрым шагом продолжая двигаться к метро он, не оставляя себе времени на раздумья, достал телефон и написал: beomgyu: йоу ты говорил тебе можно если что написать beomgyu: кажется я готов поговорить о выборе hong_joon: о hong_joon: если можешь сегодня то пригоняй ко мне в студию hong_joon: адрес напишу beomgyu: да могу beomgyu: если ты не против прямо сейчас и приеду hong_joon: конечно давай Спустившись в метро, Бомгю следом написал и Уену: «Если вдруг кто-то будет спрашивать, то скажи, ПОЖАЛУЙСТА, что я пришел в общагу и сразу отрубился. В комнату тоже желательно никого не пускай». Он не был уверен, что Уен был его союзником, что на него можно положиться в деле потенциального обмана и его укрытия, но всё-таки пошёл на этот риск. Это было ненормально, но нормальности вообще оставалось в жизни всё меньше. Хонджун встретил его у стеклянных дверей делового центра, где, судя по всему, и располагалась его студия. Это было необычно, но и сам Хонджун, насколько успел оценить его Бомгю, был персоной примечательной. Он, говоря грубо, был на несколько уровней их выше, поскольку ввиду специфики исполнительского жанра, продвигался больше на интернет-площадках, а оттуда имел и приличную аудиторию. Как показалось Бомгю, он и на мероприятиях появлялся скорее ради тусовки и друзей, чем из-за необходимости в выступлениях. Хонджун был крутой, и Бомгю до конца не понимал, как ему хватило наглости с ним познакомиться, да ещё и написать потом, да ещё и идти теперь в его студию, намереваясь знатно поныть. Они поднялись на лифте и прошли в один из небольших офисов, переоборудованных под студию с небольшим количеством аппаратуры и скромным синтезатором в углу — единственным из инструментов здесь. В остальном помещение скорее напоминало немного захламленную, но, безусловно, уютную жилую комнату архитипичной творческой личности. — Я точно ни от чего не отвлекаю тебя? А то притащился тут со своими разговорами. — А у меня как раз не шла работа и душа просила философских бесед. Так что не стесняйся, садись и выкладывай. Хонджун, ни о чем больше не спрашивая, поставил чайник нагреваться и сел, приглашая к разговору. Помявшись какое-то время, Бомгю счел, что ему дают полный карт-бланш и начал рассказывать, как на духу, обо всем, что происходило в его жизни эти месяцы и как это на него влияло. Его перебили лишь однажды, когда Хонджун встал, чтобы впихнуть ему в руки кружку горячего чая и сообщил, открывая заметки в телефоне: — Не обращай внимания и не думай, что я тебя не слушаю, просто отмечаю так сразу какие-то мысли, чтобы не перебивать и потом не забыть сказать. — Вот это сервис, чувствую себя на приеме у психолога… — Давай не отвлекайся, пациент. — Да я, собственно, всё уже рассказал почти, — Бомгю отпил из кружки, вспоминая изначальный разговор. — А, ну и сегодня мы поскандалили на ровном месте, я бросил что-то в духе «подумай для чего тебе вообще нужны отношения» и сбежал. Не знаю даже, откуда во мне вдруг стало столько бешенства. Раньше я так ссорился, максимум, с ботами в интернете, а теперь не могу удержаться, чтоб не высказаться. — А твой Ёнджун что говорит? — Это самое непонятное для меня. Когда мы вместе, то есть видимся лично, мы почти никогда не ругаемся. Все всегда происходит в переписке и по одним и тем же темам: кто чем занят и кто с кем проводит время. Причём направленно это, в основном, в мою сторону. Я ему сегодня сказал типа ты меня слишком ревнуешь, но сам сейчас понимаю, что это не так, или не совсем так. Он будто ревнует не к кому-то конкретному и не так, как обычно ревнуют люди, а словно… хочет изъять меня из моей жизни или контролировать ее целиком. Притом желательно, чтобы я делал только те вещи, которые он сам считает приемлемыми и положительными — учился там, сразу после пар шел в общагу, хоть про репетиции ничего не говорит, но и то, похоже, только потому, что сам очень занят и ему бывает не до этого. Я и сам стал ловить себя на подобном возмущении — что это он постоянно где-то там с кем-то пропадает, а не проводит время со мной?! Но даже это возмущение кажется мне каким-то надуманным и ненастоящим. Будто я заразился от него паранойей, хотя вспоминая себя в прошлом, его досуг сам по себе меня никогда не беспокоил, он, наоборот, скорее даже восхищал. Потому что Ёнджун и его бурная деятельность — неразрывные вещи, делающие его собой. — Но то, что твоя деятельность делает тебя тобой и такая же неотрывная от тебя, он не принимает? — Да! Именно что не принимает, не считает за что-то важное и значимое для меня и моей жизни, хотя в ней, вообще-то, и не так много чего-то помимо музыки и него самого. Бомгю был рад найти благодарного слушателя, казалось, что наконец-то выговаривая всё, что было на душе, он неосознанно воспроизводил и очень много тех вещей, о которых осознанно не задумывался раньше. — Так, а вот по поводу твоих слов о контроле. Это началось только недавно или проскальзывало и раньше? — Не знаю, я же на него только со стороны смотрел до этого августа. Потом что-то проскальзывать стало временами, но это было больше как забота и беспокойство, что вроде как льстит и приятно. — А у него нет каких-нибудь темных историй, связанных с семьей? — Хонджун, поглядывая в телефон, как в конспект, продолжал вести свой допрос. — Да вроде нет, знаю только, что его родители в разводе… Это-то меня и беспокоит, — взорвался Бомгю, — что мы вроде в отношениях, но разговариваем постоянно либо обо мне, либо о каких-то повседневных вещах, но о нем самом, помимо собственных наблюдений, я как будто ничего и не знаю. Хотя, стой, точно, он упоминал о какой-то мутной теме с матерью и братом, типа его мама забрала младшего брата и куда-то скрылась, и его с этого переклинило. Может, с этим как-то и связана его тяга к контролю? — Может быть и так. Но мы не его психотерапевты, чтобы так голословно делать выводы. Конечно, наше прошлое и наша семья определяют многое в нашем отношении к жизни, но никакие мутные истории не снимают с человека ответственности за то, что он делает в настоящем. Иногда бывают просто плохие люди. — Нет! Ёнджун совсем не плохой! — Бомгю почти оскорбился от подобного предположения. Его Ёнджун, каким бы он ни был, все же являлся ярким сияющим солнцем. — А я и не говорю, что он плохой в целом. Но он может оказаться плохим для тебя, знаешь, как неподходящие компоненты, случайно встретившиеся в соединении влекут за собой взрыв. — Не нравятся мне что-то твои слова, не хочу с ними не то что соглашаться — даже примерять к нашей истории. — Оно и понятно. Видя, как для тебя это важно, мне и самому бы не хотелось, чтобы они имели отношение к истине. Они замолчали на какое-то время. Бомгю допил остывший чай и с тяжелым сердцем отставил от себя кружку. — Знаешь, какое слово почему-то крутится в моей голове? — заговорил он вновь, откидываясь в кресле и запрокидывая голову к потолку с его горящими в полумраке лампами. — Свобода, свобода, свобода… я правда стал так часто думать о ней в последнее время. Речь не об ориентации или избирательных правах, как ты понимаешь. А, знаешь, о такой обыкновенной легкости жизни, когда просыпаешься с утра и не лезешь первым делом в телефон смотреть, что он тебе написал, а написанное не определяет твое настроение на ближайший день. В духе: написал он тепло и с сердечком, значит всё прекрасно и есть силы жить, а написал холодно (или мне показалось, что это прозвучало холодно) и сразу хоть в петлю лезь. Вот о такой свободе я думаю и по такой скучаю. Когда видишь с утра солнце — и настроение хорошее просто потому, что это солнце, что на улице тепло и светло. Когда можешь ходить куда хочешь, потому что ты сам себе хозяин, когда можешь сколько угодно отрываться и фестивалить после концерта и хоть вообще не возвращаться ночевать, уснув в подворотне, а не смотреть на часы и мчаться по ним домой. Я так скучаю по августу, по началу сентября… Тогда между нами всё было совершенно другим, был этот воздух, неограниченность, мы были никем друг другу, но оба интуитивно понимали, что между нами что-то есть, и сами выбрали выбирать друг друга из всех других людей и собственных дел. А теперь за месяц превратились в какую-то скандальную пожилую пару с кучей претензий друг к другу и обязательств, которые кажутся преувеличенными. — А знаешь, что я понял из твоих слов? — вкрадчиво спросил Хонджун. Бомгю вопросительно поднял брови, — что для части своих проблем ты сам озвучил причину. — Это какую? — Ты стал слишком от него зависим. — Да, пожалуй, я реально чувствую себя порой как торчок в поисках дозы внимания Ёнджуна. — Что до темы с обязательствами… А как ты для себя видишь не преувеличенные, адекватные обязательства? — В том-то и дело, что в моем понимании они минимальны. Он считает, что я от него слишком много требую и хочу, чтобы он поддерживал мою-якобы-жизнь-вечный-праздник. Во-первых, это не так. А во-вторых, тоже мне требования! Просто проводить какое-то время вместе и заботиться друг о друге, вот и всё, наверное. В конце концов, когда мы вдвоем и говорим о чем-то абстрактном, всегда всё хорошо, а как расходимся или спускаемся в реальный мир с его вопросами, так всё. Сегодня вот только впервые поссорилось вживую. — Прости, что снова говорю это, но может, вы правда просто не подходите друг другу и тебе нужны отношения с каким-то более… свободолюбивым человеком? С которым вы будете совпадать по ценностям и ожиданиям. — Да я вообще не думал, что мне нужны отношения до тех пор, пока они не начались! А теперь я все четче осознаю, что они мне все-таки нужны, но не с кем-то там более подходящим, а именно с Ёнджуном. Он же для меня не досуг, и наши отношения — не какой-то прикол, в который я втянулся, потому что стало скучно жить. Это чувства, вообще-то, узко направленные конкретно к нему, меня передергивает от одной только мысли, чтобы разменять его на что-то или кого-то другого. — Ты же понимаешь, что ставя вопрос так, возможно, обрекаешь себя на то, чтобы и дальше подстраиваться? Если он менее гибок сам по себе, если не задается такими же вопросами и не чувствует, что тоже может быть в чем-то неправ, то выход только один — тащить все на себе. — Это тоже не совсем так… Ёнджун очень даже склонен к анализу, к порядку, к тому, чтоб разложить по полочкам всё на свете и, как мне кажется, рефлексия совсем ему не чужда. Просто иногда у него случаются, как бы это сказать, небольшие перекосы, эпизоды тревожности из-за потери контроля — абсолютно безосновательные, если они касаются меня. Да и про свободолюбие, знаешь, однажды он привёл меня в один бар (как ты говорил? за гранью добра и зла) и сказал, что ходит туда, когда хочет почувствовать немного анархии. Мне кажется, что он сам сковал себя цепями из придуманных запретов и обязательств, но на самом деле где-то в глубине души хочет… как бы избавиться от этого всего? — Насколько я понял из твоих слов, этот Ёнджун достаточно популярный и известный парень в ваших кругах, так? Бомгю кивнул. — А ты никогда не спрашивал его, почему он вдруг тебе написал, почему стал выделять из всего своего окружения? — Э, нет, не доводилось как-то, — повесил нос Бомгю. И правда, почему он не задавал Ёнджуну такой очевидный вопрос, способный придти в голову к каждому, кто посмотрит на них и вдруг узнает, что такие несочетающиеся ни по статусу, ни по характеру они — пара? — Так может ты снова сам ответил на свой вопрос? — подводил его Хонджун к развязке препарирования его отношений. — Не понимаю пока твою мысль. — Бомгю, посмотри на себя и посуди сам, — Бомгю, как по команде, и правда опустил голову и оглядел себя, развалившегося на кресле: худые ноги в рваных джинсах и видавшие виды конверсы, ничего примечательного. — Ты — воплощение свободы, рок-н-ролл в общественно приемлемом внешнем выражении. Когда ты сам последний раз ощущал себя чем-то связанным, кому-то что-то должным? Бомгю вспомнил про свои первые отношения три или больше лет назад, но покачал головой. Хонджун усмехнулся, мол, чего и требовалось доказать. — Вот что я думаю, резюмируя нашу беседу, — заговорил он после. — Сейчас все мастера раздавать диагнозы и вешать ярлыки, думаю, если ты зайдёшь в гугл и забьешь в него «мой парень не уделяет мне внимания, но слишком контролирует» или поговоришь об этом с кем-то, кто не захочет глубоко погружаться, тебе хором посыпятся советы бросать этого мерзкого абьюзера. Но мне кажется, если бы ты хотел услышать именно такой ответ, ты бы и пошёл с вопросами к ним. Поэтому я постараюсь дать такое напутствие, которое действительно могло бы тебе помочь. Попробуй посмотреть на это вот с какой стороны: если Ёнджун такой, как ты рассказываешь, и если он, познакомившись с тобой, так быстро к тебе притянулся и это быстро перетекло в отношения, то может ты и правда именно то, что он искал в глубине себя? Ты и твоя свобода. Сохрани, насколько возможно, свой вольный дух. Став — или почувствовав себя — жертвой, ты не удержишь любовь, она, говорят, вообще мгновенно умирает там, где появляется долг. Но, самое главное, так ты не потеряешь себя. — То есть, ты прямо советуешь мне и дальше конфликтовать? — Ну нет, такого я не говорил, — возмутился Хонджун. — Уметь идти на уступки и договариваться все также важно и нужно. Просто это следующий уровень. Для начала всё, как учат в самолетах: надеть кислородную маску сначала на себя. Поверить в себя, свою важность и ценность, чтобы не попадать в прямую зависимость от любого слова и поступка другого человека. По какой-то необъяснимой причине эти слова очень вдохновили Бомгю, будто в крылья за спиной вдохнули воздуха и они снова стали распрямляться, готовясь к полету. — Боже, сейчас голова лопнет, — на какое-то время он закрыл глаза и выпал из реальности, осмысляя произошедший, такой нужный и своевременный, разговор, прежде чем подняться и от всего сердца поблагодарить Хонджуна. — Знаешь, сейчас понял, что за весь этот вечер ни разу не достал телефон, чтобы посмотреть, написал ли мне Ёнджун. Ваша работа, доктор? — Не буду, конечно, принимать эффект на свой счет, но все же рад, если тебе полегчало. — И еще, Хонджун, — Бомгю уже собрался уходить и остановился в дверях. — Ладно я, я от всех этих переживаний неадекватным становлюсь, но почему ты так просто позвал к себе и согласился послушать почти незнакомого типа про его проблемы с другим типом? Хонджун загадочно усмехнулся и, тихо посмеиваясь, ответил: — Помнишь, как в Игре престолов Тирион однажды сказал: «моё сердце чувствительно к калекам, бастардам и сломанным вещам»? Наверное, и мое тоже. — То есть я в твоих глазах кто-то типа калеки или сломанной вещи? — не удержался от ироничной улыбки Бомгю. — У тебя, мой друг, первая любовь, а тут разница небольшая. Бомгю с пониманием кивнул и попрощался. Уже пробравшись незаметно в свою комнату, ему стало бесконечно совестно и страшно за этот тайный побег, но всё-таки после разговора с Хонджуном на сердце значительно полегчало, будто выпустив все свои тревоги на освобожденное ими место кто-то вдохнул надежду.