Большие надежды

но против мокрого ветра смолит моя сигарета

она хочет побыстрее истлеть

Вспоминая о тех вечерах, что они провели с Ёнджуном в квартире Субина, когда смотрели фильмы и пили вино, для своей курсовой Бомгю выбрал «Ифигению» Расина. Они включили неподходящий фильм тогда, как для вечера, наполненного любовью, но Бомгю по какой-то причине вгрызся в него глазами и зацепился мыслями. «Убийство священного оленя» было в сути своей о тяжелом нравственном выборе человека, где режиссер отчетливо провёл параллель с греческим мифом, который, в свое время, также взял за основу классицистической трагедии и Жан-Батист Расин. Среди тягостной тишины их нынешнего молчания он вдруг живо представил себе такой же абсолютный штиль Средиземного моря у берегов Авлиды, где греческий флот застыл в безмолвном ожидании ветров, которые отнесут их к берегам Трои. Боги требуют принести в жертву дочь царя, чтобы попутный ветер вновь наполнил паруса, и раздавленный горем правитель и отец размышляет о нелегком решении, которое ему предстоит принять. Пытаясь обосновать преподавателю актуальность выбранной темы, Бомгю городил всякую чушь о схожести проблематики «Ифигении» и их нынешней жизни в ковидную эпоху, где запертые в своих домах, но думающие и чувствующие люди, возможно, также, как царь царей Агамемнон, задают себе непростые вопросы о той жертве, что они приносят находясь взаперти, чтобы позже их страна вернулась к привычной жизни. Научный руководитель хвалил его за живые актуальные мысли и глубокое восприятие материала, Бомгю размышлял о собственной жертве и той цене, которую за неё платил. Но с чем преподаватель не ошибся, так это с верной оценкой того, чего Бомгю сам не успел до конца осознать, что ожило в нем и родилось на свет, когда он узнал вдруг в осенние дни, что значит: жизнь. И раньше — среди гор и фонарей, исполняя песни на чужой свадьбе, и теперь — стоя с гитарой и микрофоном на сцене перед выступлением. И каждый раз, когда он думал о Ёнджуне, созданном только своим воображением, в своих надеждах, в своих отчаянии и мечтах. И каждый раз, когда сквозь них прорывалась реальность. Глаза лихорадочно рыскали по залу, высматривая. Ёнджун всегда первым шел на примирение, а во вчерашнем скандале Бомгю полагал себя более задетым, чтобы менять что-то в устоявшемся порядке вещей именно сейчас. Это было бы наилучшим развитием событий, думал Бомгю, если бы Ёнджун все-таки пришел на его выступление, они бы встретились взглядом в зале, все стало бы ясным без слов, и больше они никогда бы так не ссорились. Бомгю сделал в историю репост афиши с анонсом сегодняшнего концерта, подписал время и адрес клуба, приглашая якобы всех желающих, потом выложил одну из тех фотографий, которые они сделали всей группой перед входом для общего аккаунта — натянутая улыбка и пальцы, зажатые в козу. Ёнджун посмотрел все эти истории. Однако время, отмеренное на выступление, уже пошло, Ёнджун на нем так и не появился. Быть может, он не столько не смог вырваться, сколько не захотел. Закованный в свое ледяное совершенство так давно, что почти сросся с ним, чтобы не задумываясь с пренебрежением отзываться о его деятельности, но водить в свои любимые места и знакомить с друзьями, Ёнджун желал сделать Бомгю частью своего мира, но сам разделять мир Бомгю не стремился. Площадка вмещала в себя до пятисот человек и сейчас была забита людьми под завязку, но без Ёнджуна пустота была везде. И все же каждая звучащая со сцены песня незримо уносилась к нему, туда, где бы он ни находился сейчас, занимаясь своими важными делами. Музыка вообще потеряла свой цвет, красоту и смысл, если она была не о Ёнджуне. Некоторые старые песни из их репертуара, раньше казавшиеся сопливой проходной лирикой, написанные их чувствительным мальчиком Каем, зазвучали с особой тоской, наполнились новым смыслом — его вложили в них те чувства и эмоции, которые довелось испытать Бомгю за три недолгих месяца впервые в его жизни. Те, которые раньше он писал сам и любил за динамизм и драйв, теперь показались глупыми и пустыми, такими же, каким глупым и пустым был он сам, когда сочинял их давно, считая невесть какими шедеврами, а себя — гениальнейшим творцом. «Кажется, что все так близко от меня — и дышит. Кажется, что я смогу достать рукой — и выжить. Кажется, что всё прошло уже давно — я выжжен» — Ты сегодня в ударе, — сказал Кай после того, как они отыграли сет-лист и со сцены спустились прямо к бару. Гримерок на таких мероприятиях, разумеется, не было. Бомгю невнятно хмыкнул, пряча взгляд в высоком бокале пива перед собой. — Признаться, раньше мне казалось, что ты недолюбливаешь мои песни, — продолжил Кай. После такого яркого, почти триумфального выступления все быстро растворились в толпе, поздороваться со знакомыми и собрать комплименты от народа в курилке, и у барной стойки они остались вдвоём. — Конечно, то, что вы придумываете с Тэхен-хеном, звучит гораздо более по-рокерски… — Кай, глядя ему в глаза, солнечно улыбнулся, прежде чем закончить, — но сегодня ты заставил звучать и мои песни так, как я чувствовал их изначально. Не знаю, что послужило причиной, но спасибо тебе, Бомгю-хен. Какой же он всё-таки чуткий, проницательный парень. Его ясная и даже немного наивная внешность могла обмануть любого, кроме тех, кто читал его тексты и знал, за чьим авторством исполняются самые пронзительные песни группы. Возможно, даже зная это, обманывался на его счет и Бомгю. Что-то этим вечером заставило посмотреть на Кая иначе, задуматься о том, что раньше не вызывало интереса. Два года разницы ощущались пропастью и когда-то Бомгю не было никакого дела до того, что подталкивало этого парня писать те слова, которые он писал, и вкладывать те смыслы, которые были вложены. Что он пережил, что носил в себе, скрывая за непосредственной легкостью? — Брось, многие признанные короли рока получили свое признание именно благодаря лирическим композициям. Кто сейчас сходу назовет хотя бы одну песню Скорпионс, которая окажется не балладой? Интуитивно и неосознанно, даже совсем не интересуясь музыкой, всё человечество знает их именно по Still loving you, — сказал Бомгю вместо всего другого, что захотелось бы сказать или спросить в этот момент. — Наверное, ты прав, хен. Тяга к печальной музыке и несбывшейся любви у мира в крови. Кай по-прежнему улыбался чему-то, рисуя пальцем на запотевшей стенке бокала причудливые узоры под крики и грохот зала, приветствующего очередную группу, выходящую на сцену. Несбывшейся любви… Слова прорезали внутренности резко и точно, подобно удару клинка, мгновенно достигая цели. Быть может Кай, делящий свое имя со сказочным героем, мыслящий красиво и чувствующий глубоко, мог бы помочь и Бомгю сложить вечность из кусочков льда, рассыпанных между ним и Ёнджуном, но нужные слова почему-то не нашлись и вместо них сердце сжала тревога. Бомгю отставил недопитый бокал и сквозь буйное движение толпы стал протискиваться на улицу, под взъерошенное ветром крыло осеннего вечера. Уже закуривая на пустынном крыльце клуба, он понимал, что обратно не вернется, пусть и не попрощался с ребятами. Внутри расходилось беспокойство, граничащее с ничем не мотивированной паникой. Сердце громко стучало, перегоняя по венам отчаяние. Несбывшаяся любовь — или несбыточная? Он вдруг очень отчетливо осознал, что не хочет, чтобы его история стала такой. На метро до общежития было несколько станций, но стандартизированная скорость поездов, медленный эскалатор и неторопливые остановки на каждой станции не поддавались самостоятельному регулированию, не могли успокоить внезапную бурю, поднимающуюся внутри, а беспокойство гнало Бомгю в спину, будто в него встроили мотор. Дорогу, занимающую час пешим ходом, он проделал вполовину быстрее, несмотря на промозглый ветер и оттягивавшую спину гитару. На тринадцатом этаже Бомгю замер перед дверью комнаты Ёнджуна. Было что-то в корне неправильное в том, что происходило между ними. Он упустил момент, когда красивая история вдруг стала приобретать темные оттенки. Что толку распинался накануне Хонджун о ценности себя, если Бомгю примчался с концерта пешком, никого не предупредив, и стоит сейчас под дверью Ёнджуна, как верный пёс. Потому что больше не принадлежит себе, потому что Ёнджун стал центром его жизни и отсутствие светила, вокруг которого она крутится, ощущается смертельным. «Я люблю, — прокричало сердце одержимо, горько, испуганно, бесстрашно. — Я люблю тебя, и будь что будет». Бомгю постучал и вошел, не дожидаясь ответа. И ничего страшного не произошло. Ничего вообще не произошло. — Привет. Ёнджун поднял голову от экрана ноутбука, посмотрел на него долгим взглядом и, наконец, лицо его дрогнуло и губы потянулись вверх, изгибаясь в слабой улыбке. Это был взгляд уставшего человека, который знал, что впереди его ожидает только новая усталость. И всё же хватило даже тени той его улыбки, от которой земля плавится под ногами, а сердце спотыкается, на мгновение забывая, как качать кровь. Где-то на середине пути, пролегающим между столом и дверью, они столкнулись, одновременно подавшиеся друг другу навстречу. Ёнджун прижался лбом ко лбу Бомгю, притягивая его к себе за затылок, проводя рукой по щеке. — Спасибо, что пришёл. Прости меня за вчерашнее. Поцелуи в щеки, в подбородок и уголки губ. Я никогда не смог бы обижаться на тебя всерьёз, подумал Бомгю. Я смотрю на тебя и забываю себя. Мне страшно от того, каким уязвимым я становлюсь от этого трепета. Все намерение на разговор, с которым он сюда шел, все вещи, которые казалось жизненно важным обсудить, растаяли и забылись. Они наконец нашли губы друг друга, руки Бомгю легли на теплую спину под тканью худи, впились в кожу с такой силой, словно хотели под нее проникнуть, Ёнджун отвечал ему тем же, а до слов дело не дошло. К чему слова? Неверные слова уже уводили его раньше не туда, Бомгю им не верил, почти суеверно боялся. Слова только ранят. А в такие моменты пронзительной нежности после громких скандалов Бомгю казалось, что над бездной протянули мост — и с ними снова все будет хорошо, как тогда, в августе или сентябре, когда никакие мосты ещё не были нужны, ведь за спиной были крылья и бесконечный полет. — Тебе не кажется, что мы что-то делаем неправильно? — все же сорвались они в электрическом полумраке коридора. Пора было уходить и подниматься к себе, отрывать от себя и возвращать Ёнджуна его миру и его делам. — Например? — Чувствую себя играющим в какую-то странную войнушку, честно говоря. — Есть такое, — согласился Ёнджун. На какое-то время он задумался, словно столкнулся с неразрешимой головоломкой. — Давай попробуем не ссориться ну хотя бы… десять следующих дней? Заключим мирный договор. — Вот это ты замахнулся! — весело ухмыльнулся Бомгю. — Думаешь, потянем? — Сделаем все от нас зависящее, — Ёнджун торжественно кивнул. Они скрепили перемирие мизинцами и треснувший мир немного склеился на соединении пальцев. Кажется, Бомгю был неизлечимо заражен болезнью наивности, свойственной лишь студентам. Ведь он до сих пор надеялся на существование ответа, решающего все вопросы, и универсального решения, распутывающего все клубки. * На следующий день был Хэллоуин в университете. Ради подготовки этого мероприятия Ёнджун пропадал последний месяц так часто, что они почти не виделись, конечно, Бомгю не мог пропустить его. Он-то, в отличии от Ёнджуна, был птицей почти что вольной — дни и время репетиций они в группе могли регулировать самостоятельно. На одной из многочисленных хэллоуинских тусовок, какими была полна столица в эти выходные, они отстрелялись еще вчера и сегодня дали себе заслуженный выходной. Напряжение после вчерашнего примирения отпустило ненадолго. Когда в комнату вернулся сосед Ёнджуна, они оделись и вышли покурить на улицу, и, хоть и попрощались и разошлись потом в коридоре у лифта на теплой ноте, что-то по-прежнему скребло и не давало расслабиться. Так не хотелось снова погружаться в этот спутанный клубок блуждающих по кругу мыслей, из которых не было выхода. Хотелось жить, как прежде, и верить в хорошее. Бомгю усилием воли переключался на эту веру — на то, что кризис миновал, что месяц закончится и станет легче, когда начнётся карантин. Мало ли какое неудачное соединение планет в ткани небосвода… Всё проходит, и это неясное напряжение скоро пройдёт. Строго говоря, в данный конкретный момент основная проблема была всего одна: что надеть на тематическую вечеринку. Недели две назад они обсуждали это с Ёнджуном и так и не смогли договориться, пытаясь выбрать интересные костюмы. Потом переключились на своё и вопрос так и остался нерешенным, о чем любезно напомнил сам Ёнджун. worldwide june, 9:35 доброе утро ♡ 9:36 гребанный сосед, зачем он вчера приперся так поздно, когда его никто уже не ждал так бы остался ночевать со мной а с утра бы самым первым оценил мой костюм 9:40 а ты уже придумал в чем пойдешь?

thursday's child, 13:17

ой я только проснулся…

хорошо что хоть поздно

было бы неловко зайди он раньше

Бомгю возненавидел этого соседа всей душой, когда тот завалился среди ночи. Действительно, приди он хотя бы на полчаса раньше, застал бы то, что явно не пожелал бы увидеть по своей воле, и ситуация бы возникла неловкая. Но если бы он не пришел совсем, Бомгю бы уснул с Ёнджуном, а не мучился от бессонницы до седьмого часа. С Ёнджуном ему всегда хорошо спалось — та пара-тройка раз, когда им удалось заночевать вместе за последний месяц были, пожалуй, единственными ночами, когда он вообще хорошо спал и просыпался бодрым и с легкостью на душе. А с утра они бы вместе выпили кофе и, возможно, спокойно и мирно поговорили обо всем… Как прекрасно это могло быть, но да — чертов сосед. Зачем-то Бомгю продолжал выбирать стратегию отстраненности. Ёнджун тоже был расстроен неудавшейся ночевке и выразил сожаление по этому поводу. Как бы ни дрогнуло теплом и нежностью сердце Бомгю от его сообщения, сам себя он и без того считал открытой книгой в глазах Ёнджуна: влюблённый дурак, преданная псина на привязи, ее отталкивают — она мчится назад… Было так отчаянно страшно демонстрировать свою уязвимость и привязанность ещё больше, пусть и только в переписке. Первым в своих чувствах Бомгю не признался бы и под пытками, до конца пытаясь сохранить видимую — и никому ненужную — незаинтересованность. С каких пор в нем это появилось? worldwide june, 13:20 твоя правда, конечно так что там с костюмом? если хочешь могу скинуть фотку своего)

thursday's child, 13:20

но-но не надо спойлеров

мой пока в процессе

Что было сущей неправдой, Бомгю лежал в кровати, до мероприятия оставалось несколько часов, а идей в голове было ровно ноль. worldwide june, 13:24 заинтриговал ладно без спойлеров так без спойлеров ну хотя бы пораньше-то придёшь? покажу тебе наконец-то наш так сказать офис 13:26 плюс тут кое-кто, пользуясь лояльностью охранников в субботнее утро, протащил мимо турникетов ящик соджу 13:28 для поднятия морального духа бедолаг из студсовета разумеется я нам с тобой по бутылке уже изъял и припрятал 13:30 так что буду ждать тебя к 4!

thursday's child, 13:30

ахах респект этому кое-кому

понял тебя президент

до встречи в 4

Серое октябрьское небо стало светлее от короткого разговора. Приняв душ, выпив кофе и покурив электронку Уена, чтобы не спускаться на улицу, Бомгю принялся искать по сервисам с арендой готовых костюмов, но, очевидно, такой оригинальный он оказался не один, и по всем хоть сколько-то приемлемым вариантам его ждал солд-аут. Какой-то театр предлагал аренду костюма графа Монте-Кристо и пирата из массовки, но привлекали они мало, а бегать по магазинам привлекало и того меньше. Собственный гардероб тоже не порадовал ни выбором, ни разнообразием. После непродолжительной внутренней борьбы Бомгю принял малодушное решение пойти как обычно, и почувствовал от этого облегчение. Джинсы, футболка и кожанка — да уж, восхитительный в своей простоте образ нечисти на хэллоуинскую вечеринку. — О боже, ты решил пойти на тусу в костюме Джо Джонаса из Кэмп Рока? — подал голос Уен из-за своего стола, за которым сидел, лохматый и насмешливый, и ел растворимый рамен. — До такой легенды не дотяну, так что всего лишь в костюме Чхве Бомгю. — Очень оригинально. — Что-то я не вижу пока твоего костюма, оригинал. — Мой будет позже, когда ты свалишь. Хочу поразить всех. — Так и быть, я уже ухожу, — Бомгю посмотрел на себя в зеркало у входа, прежде чем начать обуваться. Его волосы отросли за последние месяцы, а черты лица под воздействием стресса и постоянной бессонницы еще больше заострились. — Стой, куда пошел! — замахал ему рукой Уен и отодвинул от себя тарелку. — Я, конечно, должен быть главной звездой вечера, но не смогу себе простить, если ты появишься там в таком виде. Садись давай. Что ж, это и правда было лучше, чем ничего, поэтому Бомгю смиренно прошёл обратно и опустился на кровать соседа. Уен встал перед ним, деловито закусив губу и постучав себя по подбородку. — Ты вообще хоть что-то жрешь? — выдал он после непродолжительных раздумий. — Ужас какой бледный. — Это осенний авитаминоз. — Кардинально менять что-то уже нет времени, но, думаю, с твоим авитаминозом можно вытянуть это безобразие хотя бы на Эдварда Каллена из школы в первых Сумерках. Уен намазал его какими-то блестками, безуспешно попытался поднять волосы наверх, но психанул и растрепал их обратно, и заставил переодеться. Ситуация вышла почти комичная, когда Бомгю, стараниями Уена, вроде-как-Эдвард-Каллен остановился в стенах университета напротив Ёнджуна в образе персонажа Брэда Питта из «Интервью с вампиром». — Как давно вам семнадцать, красавчики? — прокричала им проходившая мимо девушка из студсовета. Они посмотрели друг на друга и одновременно прыснули. Ёнджун отвел его в свое царство, захламленное старыми стендами, стульями и людьми. Примерно также всегда выглядел деканат, если Бомгю имел неосторожность зайти туда в период сессии: много шума и хаоса. Только сейчас здесь шумели не принтеры, печатая ведомости, и не суетились сотрудники в поисках зачеток, здесь бегали в ворохе ткани и косметической пыли студенты, предвкушая последний пир во время чумы. К слову об этом. — Не очень жизнеутверждающе, конечно, но они прям в тему, — Бомгю кивнул в сторону, разглядывая группу ребят в костюмах чумных докторов и в красных мантиях испанской инквизиции. — А по-моему с инквизицией переборщили, — отозвался Ёнджун, — отбирают хлеб у администрации и дисциплинарного контроля. Тем бы больше подошло. — Как мило ты о них думаешь, — хмыкнул Бомгю. — Каюсь, грешен, — они продвигались по кабинету, и Ёнджун попутно жал руки тем, кто только прибывал. — Ну что, народ, предлагаю тост за сегодняшний вечер, — звучно прогрохотал голос какого-то парня, прерывая всеобщий подготовительный ажиотаж. — За то, чтоб все прошло гладко и мы наконец-то выспались на дистанте! Умелыми руками тех энтузиастов, что, видимо, и протащили алкоголь через охрану, по помещению позвенели бутылки, все пили из горла, передавая их от одного к другому с простой и расслабленностью людей, которые тысячу лет друг друга знают, столько же времени вместе работают и столько же нелегально накатывают перед ответственным событием. Хоть никто из присутствующих и не знал Бомгю, как не знал никого и он сам, Бомгю тоже перепало — он ведь пришел с Ёнджуном, а значит тоже свой. Ёнджун, как и всегда, был не с кем и со всеми одновременно, но от бодрящего глотка и атмосферы предвкушения Бомгю и сам стал расслабляться и осваиваться. Какие-то девчонки попросили его сфотографировать их в костюмах, когда в помещение вбежал ещё один парень со смутно знакомой внешностью и неизвестным именем и должностью. — Ёнджун, там с аппаратурой проблемы, а звукарь куда-то делся, он не с вами случайно? — С нами его не было, — отозвался Ёнджун, оглядываясь по сторонам и лицам присутствующих. — А что за проблемы? — Не знаю, я ведь не звукарь, — тупо пожал плечами парень. — Может я могу чем-то помочь? — Бомгю быстро отдал девчонкам телефон и приблизился к ним, — я не ас в технике, но с работой музыкальной аппаратуры в силу деятельности знаком. — Бомгю, не лезь. Ёнджун, мгновенно приходя в состояние собранности и повышенной готовности решать вечные проблемы даже не посмотрел в его сторону и только махнул рукой, скрываясь в коридоре, и оставляя Бомгю в растерянности. Краем сознания ему даже показалось, что он услышал звон цепей, дрогнувших от приказа хозяина вернуться на место. Зачем он сюда пришел вообще? Зачем нужно было его звать, чтобы дергаться и опускать его перед своими знакомыми? Исказившеся сознание мгновенно заставило почувствовать себя втоптанным в грязь. От катаний на этой качеле оставался скверный привкус. * Атмосфера в университете больше не казалось доброжелательной. Отвернувшись от унылого местного бэнда, пытающегося перепеть This is Halloween, Бомгю глубоко вздохнул, вновь почувствовав себя ущемленным. Почему Ёнджун, так активно интересовавшийся его музыкальной деятельностью по началу, так пренебрегал ей теперь? Он мог попросить Бомгю, и они с парнями оживили бы эту тусовку гораздо эффективнее. Было много причин, решил Бомгю, уже давно позволяющих ему напиться до бесчувствия. Первая, конечно, заключалась в том, что это был последний вечер в университете неизвестно на какое время. Никто не мог дать ответа, когда все вернется в привычный ритм, и к чему вернется сам Бомгю, и как будет складываться его жизнь в ожидании. От всего этого почва ходила под ногами, выводя из равновесия. Вторая была в Ёнджуне, когда он остановился рядом и вот так просто сказал: — Потанцуем? Он посмотрел ему в глаза, но прежде чем зародившаяся внутри Бомгю улыбка — одновременно этому предложению и воспоминаниям об августовских днях и их танцах под Аббу — успела проявиться на лице, Ёнджун протянул руку в сторону и кивнул одной из стоявших рядом девушек. Девушка удивленно прикрыла рот рукой, а затем, кокетливо хихикнув, приняла предложение. И вот уже они оба, рука в руке, двинулись к центру зала, вливаясь в поток танцующих. Бомгю успел только поднять бровь в выражении «какого черта?», встречаясь взглядом с Ёнджуном, их разделяли несколько метров, несколько пар и руки Ёнджуна на чужой талии. Бомгю отвернулся от танцпола и пошел к столикам. За ними, уставленными одноразовыми стаканчиками с напитками, в качестве бармена дежурил знакомый Бомгю Чонин и это немного успокоило. — Там просто сок? — без лишних реверансов спросил он, кивая на стоящие рядами стаканы. — Для всех сок, для своих, может, и что поинтереснее найдется. — Что нужно, чтобы стать своим? — Кодовое слово. — Господи, Чонин, мне просто жизненно необходимо сейчас нажраться. Никому не спалю. — Слово неверное, но я тебя понял, — Чонин подмигнул ему, ныряя под стол с одним из стаканов. Проделав там некоторые манипуляции, он поднялся обратно и протянул стакан Бомгю. — Пожалуйста. Местные танцы привели тебя в такую печаль, путник? Чонин был в образе этакого типичного хозяина таверны из Ведьмака или Dragon Age и активно ему соответствовал, отыгрывая свою роль не только в костюмном воплощении. — Эти танцы кого угодно доведут, — Бомгю даже не попытался принюхаться и понять, чего ему налили, и сразу быстро выпил. Но от того, как Ёнджун играл с его чувствами, не так-то просто было отвлечься, поэтому он попросил еще. К тому моменту игравшая композиция закончилась. — О чем болтаем? — послышалось за спиной. — О том, какой Ёнджун-хен хороший танцор, — Чонин расплылся, увидев приблизившегося президента. Бомгю на мгновение подумал, как было бы здорово, разверзнись в эту секунду земля прямо под его ногами, и поглоти его с концами, лишь бы избавить от необходимости что-то сейчас говорить. Но равнодушный пол университета не потрескался и не разошелся в стороны и, кажется, только это позволило из малодушного желания показать всю глубину своей оскорбленности и убежать, родиться сомнительным остротам: — Да, Ёнджун-хен, ещё и с такой красоткой. Твоя новая девушка? Ёнджун выразительно вздохнул и ответил, наклоняясь к его плечу, чтобы сказанное не достигло чьих-то других ушей. — Ты же понимаешь, что здесь на меня смотрит слишком много глаз и я не могу позволить себе то, что позволяю в кругу своих друзей. Должен понимать. Понимать, понимать, понимать. Не много ли Бомгю приходиться понимать и принимать? Он и так делает слишком много, чтобы сохранить хрупкий мир и равновесие — собирается ли кто-нибудь понять его самого? — Да, это я понимаю. Только хочу, чтобы ты тоже кое-что понимал. Мои чувства и эмоции — не какая-то шутка. Пожалуйста, не забавляйся так с ними больше. — Я этого и не делаю. — Ну-ну. Он показался совсем чужим в этот момент. Нет, это точно не его Ёнджун. Его Ёнджун отмахивается от него и не танцует с другими людьми, его Ёнджун искренне переживает о том, чтобы Бомгю не считал его плохим человеком и носит их единственную совместную фотографию в своём кошельке. В голову пузырьками содержимого стакана ударил адреналин. Странное потрясение, возникшее от раздвоенности образа, от нового лица Ёнджуна, заставила и самого Бомгю претерпеть практически неадекватные его состоянию метаморфозы. Он не останется проигравшим в этой битве. Бомгю демонстративно отвернулся и отошел, высматривая по залу знакомые лица Уена, одногруппников, хоть кого-нибудь. Грозившийся стать главной звездой вечера Уен активно шел к своей цели, отрываясь среди танцующих в образе Шер из Бурлеска, и для задачи Бомгю в данный момент явно не подходил, но недалеко обнаружился скромный кружок одногруппников. Он ворвался к ним, на ходу здороваясь и фамильярно закидывая руки на плечи. Короткое удивление, взрыв смеха, завязавшийся разговор, столик Чонина и новый стакан, танцы, танцы, к одногруппникам подходили их знакомые, Бомгю знакомился и с ними, он слушал их с повышенным интересом, повышенно смеялся и вставлял остроумные фразы, и снова столик Чонина, и танцы, танцы — спину разве что не жгло пристальным взглядом. Это радовало с почти что злым восторгом. Глупо было бы не признать, что только ради этого взгляда он и прыгал сейчас выше головы, имитируя веселье. — Бомгю, угомонись, — в какой-то момент его предплечье сжала рука Ёнджуна, с усилием выводя из круга танцующих и круговорота событий. — А что, — изогнул брови в притворном удивлении Бомгю, голос звучал вызовом, — я что-то делаю не так, как ты мне показал? — Прекрати эту клоунаду. — Брось, Ёнджун-хен, ты очень хороший учитель, так доступно мне все объяснил. Хватка усилилась, становясь ощутимой, и восприятие сузилось до одного этого захвата, когда окружающее его пространство смазалось до расплывчатого пейзажа в окне поезда, а самого его куда-то потащили. Ёнджун отволок его в большую потоковую аудиторию, по чьему-то недосмотру оказавшуюся открытой в этот час. Свет не горел, но через высокие горизонтальные окна над доской и рядами сидений просачивалась полная луна и яркие отсветы уличных прожекторов. Бомгю взбрыкнул, вырывая свою руку из захвата. — Ты мне ещё и с людьми запрещать общаться будешь? — Видя, как ты это делаешь, — жестко процедил Ёнджун, — не помешало бы. Совсем недавно на лекциях, продолжая двигаться в русле литературы Нового времени, они начали проходить европейский романтизм. Лектор рассказывал про явление, зародившееся в этот период, как тема доппельгангера — злобного двойника человека, пробуждения темной стороны его души. Романтические тексты оживали и проигрывались в жизни, когда Бомгю смотрел на этого Ёнджуна. Он был сам не свой, словно тот пугающий книжный доппельгангер взял верх в эту минуту и требовал крови. — Тебя не сильно ли занесло, господин президент? — смесь злости и боли затопили Бомгю одновременно: злости на происходящее, которое снова покатилось куда-то не туда, и боли от разочарования — ведь они только вчера наивно пообещали друг другу не ссориться, но не прошло и суток, прежде чем они оказались в этой пустой аудитории и начали орать. А в следующий момент он почувствовал на своей скуле, совсем недалеко от глаза, глухой удар. По инерции голова отклонилась назад и Бомгю едва удержал равновесие, чтобы не оступиться на ступеньке и не покатиться вниз, к первым рядам и преподавательскому столу. Но равновесие он всё же удержал. И, как в замедленной съемке, выровнялся, до боли сжимая пальцы. Отстраненно Бомгю подумал, словно не своими словами: как хорошо! Хорошо, что это не унизительная бабская пощечина. Такой бы не выдержала ни его гордость, ни его любовь. Какая гордость? Какая любовь? Чьи это мысли?.. Но Ёнджун бил прямолинейно и честно, как мужчина мужчину, а, значит, принимал его за равного. Если, конечно, в выяснении близких отношений кулаками вообще было место для чести. А потом висящее на стене ружье, по всем заветам драматургии, наконец выстрелило. Собственные сжатые кулаки обрели каменную твердость. Бомгю ударил в ответ и глаза заволокла тьма. За закрытыми дверьми аудитории слышался громкий смех и голоса ведущих, Викенд в динамиках пел об ослепляющих огнях, тонущих в ночи. По ту сторону было звонкое веселье, радость и танцы, а на этой в агонии и хаосе тонули другие огни. Громыхали перевернутые стулья и столы, они катались уже где-то на полу, ударяя друг друга куда придётся, не с силой, а с яростным отчаянием, давая выход собственным демонам — или разочарованию. После Бомгю еще долго слышал отголоски этого яростного грохота. Но прекратилось все в один момент, словно ничего и не было, катарсис вспыхнул и завершился, как ему и полагается, дребезжащим опустошением. Ёнджун, с которого после непродолжительной бойни разом сошло помутнение, крепко прижимал Бомгю к себе и баюкал, как маленького ребёнка. Бомгю, шумно дыша, какое-то время провёл в отстраненной прострации, прежде чем нашел в себе силы сказать единственное: — Я хочу уйти отсюда. Как бы хотел он сейчас просто оказаться на улице. Такой, где нет осени, промозглого холода, шума ветров. Вдохнуть чистый воздух, посмотреть вверх, на летние звезды, поискать в небе порядок и ответы. Когда он последний раз видел летние звёзды и небо, всего пару месяцев назад, он был совсем другим человеком — и не искал ни порядка, ни ответов. Тогда всё только начиналось, было ясным, как день, и интригующим, как ночь, а от порядка он со всех ног мчался к хаосу и взрыву, которую обещала ему зарождающаяся первая любовь. И где он оказался сейчас? На остывшей, мокрой от дождя лавочке перед университетом. Бомгю не помнил, как они из него выходили, как на нем оказалась его куртка, что Ёнджун говорил любопытствующим, когда они проходили через холл со своими подбитыми рожами, ссадинами и кровоподтеками. Если бы не выражения лиц, наверное, их вид бы даже сошел за очень натуральный профессиональный грим. Неизвестно, сколько времени прошло, возможно, даже минула полночь и наступил ноябрь. Наступил — и не принес с собой чуда и избавления, как и не было никогда в мире таких усилий, которых хватило бы на разворот и преодоление времени. В небе медленно кружились, оседая на их плечи, первые снежинки грядущей зимы, они сидели, сжавшись и тесно прижимаясь друг к другу плечами, как воробьи, — и молчали. Совсем рядом, не замечая их, курили и охлаждались разгоряченные танцами студенты. Возможно, Ёнджун что-то ему говорил, успокаивающе водил рукой по спине, извинялся и обещал, что всё теперь будет хорошо… Но Бомгю больше не способен был услышать. Вечер, истекая снегом, теснился вокруг. Ветер разметал слова по площадке и здания вокруг застыли, подобно темным стражам. В такие моменты особенно сильно ощущается безразличие мира. На глазах мир чернел и покрывался непроницаемой пеленой, жесткой коркой. Подумать только — пара месяцев. Столько было достаточно, чтобы вселенная родилась и погибла, погребенная первым ноябрьским снегом. Ведь когда-то между ними была нежность и вишневое пиво у Субина дома, и поцелуй под треснувшими проводами, и долгие бессонные ночи гуляний и разговоров. Воспоминания, живые и безмятежные, пробежали перед глазами, как кадры кинопленки, и прорвали внутренний ступор. Слезы хлынули из глаз быстро и резко, не оставляя возможности остановить их мыслям о том, что такие крутые рокеры, как Бомгю, вообще-то не плачут. — Помнишь, как мы бежали отсюда под ливнем? Как будто вечность назад, — плоско и просто, безэмоционально сказал он, зацепившись за эти картинки. Сказал, или только ощутил эту острую горечь сквозь рыдания. Ёнджун растерянно стирал большими пальцами его слезы, пальцы дрожали на холодном ветру. — Мы не могли все так быстро проебать... Всё теперь будет хорошо, не плачь, пожалуйста, я так виноват перед тобой… — так звучала паника и… Усталость, усталость. Краем сознания Бомгю даже стало его жаль. В позднем октябре — или наступившем ноябре — оболочка мира истончилась, в ней стало трудно распознать обещание новых дней. Скажи Ёнджун эти слова раньше, возможно, всё было бы иначе, все еще можно было бы изменить, но теперь они отскакивали от Бомгю, как мяч от покрытия, не способные попасть в цель. В кармане задребезжал забытый телефон. Это показалось какой-то жуткой насмешкой — то, что жизнь не сошла со своей оси, что она продолжила существовать, что остались люди, способные веселиться или писать Бомгю сообщения. Бомгю достал и разблокировал, открывая сообщение от Уена. «Бомгю-я, я сегодня не приду в общагу ночевать, срочно уехал к родакам. Так что можешь спокойно кое-кого привести, но чур не на моей кровати!!» Эта забота об его отношениях тоже показалась жестокой насмешкой в сложившихся обстоятельствах. Что на это ответить, когда кажется, что жизнь твоя разбита, подобно лицу? — Скажи мне что-нибудь, пожалуйста, — тихо попросил Ёнджун, наблюдая, как пусто пялится Бомгю в погасший экран. — Я хочу домой, — ответил он. — Хорошо, — Ёнджун привстал и протянул за собой Бомгю, продолжая приобнимать одной рукой. — Сейчас вызову такси и за десять минут окажемся дома. — Нет, ты не понял, — остановил Бомгю всю суету Ёнджуна, чтобы тихо и серьезно добавить, — домой. В Тэгу. Пока они ожидали такси, Ёнджун записывал кому-то голосовые, прося проконтролировать праздник, разогнать людей, если они соберутся торчать в университете допоздна и прибраться в той аудитории перед уходом, а оказавшись в машине безостановочно сжимал пальцы или гладил его по руке, а Бомгю смотрел в окно, не в силах хоть что-нибудь в нем увидеть — по лицу его отголосками минувшей истерики катились дурацкие неконтролируемые слезы. Когда машина выгрузила их у ворот студгородка, Ёнджун спросил снова: — Ты правда собираешься в Тэгу? Давай ты не будешь принимать таких поспешных решений на эмоциях? Мы сейчас придём в комнату, ты поспишь и отдохнёшь, а потом спокойно поговорим и всё обсудим. Ну да, «поспешных решений», на «эмоциях» — даже здесь Ёнджун умудрился его обесценить. А спокойно говорить и обсуждать нужно было раньше. Какой-то частью себя Бомгю испытывал резкое отвращение и к Ёнджуну в этот момент, и к самому себе, что как какая-то тряпичная кукла продолжает идти с ним за руку как ни в чем не бывало. А другой он остервенело держался за Ёнджуна сам, из последних сил надеясь, что всё и правда, пережив наивысшую точку кризиса, теперь станет хорошо. — Ну, что скажешь? — они зашли в лифт и Ёнджун привлек его к себе, укладывая подбородок на плечо. Он по умолчанию нажал только на кнопку своего этажа, видимо, его сосед тоже не собирался возвращаться сегодня в общежитие. Бомгю с усилием поднял руку и нажал на кнопку четырнадцатого. Но всё-таки он не был жестоким человеком, чтобы и дальше резать холодом и отстранением. Сердце дрожало, видя сожаление на лице Ёнджуна и его горячее желание загладить вину, а может, оно дрожало потому, что несмотря на всё произошедшее так и не смогло усомниться в собственной любви. Бомгю коснулся его губ в прощании, прежде чем уехать на свой этаж, и перед закрывающимися механическими дверьми ответил: — Поговорим об этом завтра. А зайдя в комнату, не раздевшись и не обработав ссадины, упал на кровать, мгновенно проваливаясь в долгожданный сон. Но даже в тех снах, не находя спасения, ему мерещился то ласковый смех, то ледяной оскал, переменчивый, как облик штормового моря.