Первый снег

Грязный мир, однотипные лица, Кто-то здесь счастлив, кто-то не может веселиться. Никто не знал, что однажды перед мной будут пустые глазницы, Никто не знал, что привычная жизнь вправе измениться.

@Frizkа

04.12.2064 Трезвонит дешевый будильник. В маленькой, душной комнате трое людей. Обшарпанным пол, отвратительный запах, шкаф с потрепанным лохмотьем. На единственной мебели помимо шкафа — столе, стоит кружка, с покрывшейся плесенью жидкостью. Рядом пачка горьких сигарет, купленных на оставшиеся деньги. Три матраса, по одному на каждого — кровать слишком дорогая роскошь. Шестилетняя девочка спит, для неё не существует понятия "кошмар". Пьяный отец девочки спит, для него это перестало быть кошмаром после проведенных годов в алкоголизме. Оставшаяся особа не спит, ведь этот кошмар душит её непрерывно. Имя Наоки ей дала недавно умершая мать. Так вот, Саката Наоки не принимала понятие «смерть». Для неё легче было жить самообманом, мол: матери никогда не существовало, а это лишь позорно погибшая женщина, что временно жила с ними. Это самовнушение ощущалось как наступить грязным ботинком по голому мозгу, оставить вмятину и след этой микробной жижи, но всё равно принимать это за что-то, что в порядке вещей. Верила ли Наоки в собственный самообман? Она старалась, ведь смотреть страху в глаза никогда не умела, а рвения что б научиться не хватало. Со временем её старания стали приносить плоды — боль превратилась в безразличие. Сейчас же, лежа на неудобном матрасе, она смотрела в потолок. Ночь прошла бессонно, тело словно растворялось в этом маленьком, затхлом помещении. Каждый хрипящий вдох отца резал слух и оголенные провода нервов. В голове так много мыслей и одновременно так пусто, не хватало концентрации на чем-то конкретном. И пусть. Разве стало бы лучше от новых, разъедающих своей кислотой, дум? Она бесшумно поднялась и теперь мертво смотрела на пачку отцовских сигарет — хотелось курить. За окном протекает недавно начавшийся декабрь. Скоро устало шагать на учебу, губы будут кривиться от счастливых лиц людей. Сплюнув в раковину пену смешанную с кровью, она направилась на кухню. Крепкий, горький чай, а на завтрак ничего не осталось. — Хн. «Не очень то и хотелось…» — желудок скрутило спазмом. Бегло натянув обувь, схватила рюкзак и выбежала из этого места, что однажды сожрет её и её личность с головой. Спасибо, что не сегодня, а может благодарить ещё рано... Серая улица, серая масса в ней. Кто-то плывет по течению, кто-то не смог смириться и лежал обузой у ларька с алкоголем, кто-то мчался на красный, а кто-то мчался не жалея ног. Её плечо опирается об обшарпанную стену здания перед школой. Горький дым душил легкие, душил мысли, душил голод, что бесконечной нитью оплел её организм. В тот час зубы крепко сжимают фильтр, а взгляд напряжен и зол. Ещё немного, и этот взгляд потухнет даже от таких чувств и она потеряется в лабиринте, впервые решив искать выход, несмотря на неудачные попытки. Ненависть копилась ежедневно — она уже переполнила её тело, жгуче льётся черной, до отвращения грязной, вязкой жидкостью из рта — грязными, язвительными ответами. Льётся жгучими слезами. Бессмысленный круговорот — Наоки сама выбрала этот путь для себя. Ведь она, жизнь, никогда не будет такой какой бы нам хотелось её видеть. Поэтому лучше закрыть глаза, бессмысленно питая в себе надежду, которая в один день сломится с противным хрустом или же сделать вид, что достаточно смел и яро пялиться в её глаза. Неблагополучная семья дала семена, из которых выросли деревья с плодами из этих мыслей, еще недостаточно крепкими, но достаточно глубокими чтобы не было возможности выбраться. Окурок падает мимо урны и осуждающие взгляды стариков, что сидят на скамейке, игнорируются. Тело. Тело нарисовано с плотью, костями, органами, кровью… Бумажное тело, на котором рисунок отобразил все что нужно… но идеальных рисунков не бывает. Неидеальность этого отразилась в болезни Наоки — эпилепсии. В стрессовых ситуациях искаженный разум провоцировал конвульсии с пеной изо рта. Ссутулившись идет по дороге, параллельно пиная камень. Застыв в нешироком проходе забора, она уставилась сквозь прутья на учебное заведение. Бессонная ночь и скука осыпались песком на зубах от осознания того, что пол дня она проведет в этом шумном месте. Какой-то парень, скорее гопник, стал рядом и прошептал на ухо: — Дорогу, — а после отпихнул задумчивую девушку с прохода. Это её и отрезвило. — Быдло, — злость за сегодняшний неудавшийся сон вылилась в этот неосторожный порыв. Спина в черной ветровке застыла. Парень, слегка повернув шею, бросил: — Будь ты не девкой — харкалась бы кровью у моих ног, — повернувшись полностью он вперил свой взгляд в её темные, бездонные глаза. — Радуйся, — так ничего и не ответив, Саката сплюнула и прошла мимо него, сдержавшись от желания задеть гада плечом. В районе Санья, где находилась школа и дом девушки, живут отбросы Токио. Район настолько плох, что его убрали с карт, а проживающие здесь люди стараются это скрыть. По этому стычки, даже между учениками, были обычным делом — приличных людей здесь не осталось. Здание из посеревших и облезших, от времени, кирпичей отталкивало, а шум что был слышен из окон спортзала угнетал. Зайдя внутрь она сразу свернула к лестнице и поднялась на третий этаж. Над нужной дверью короткая вывеска «3-А»*. Поломанный подоконник, окно открытое на распашку и пустующий класс. Учительская сумка лежала на стуле, значит одной быть осталось недолго. Часы над доской гласили о оставшемся получасе до уроков. Сев за последнюю парту Наоки легла на руки, устало прикрыв глаза. Цокот каблуков эхом пронесся по коридору, приближаясь. Через пару секунд в дверном проёме показалась классная руководительница. Усевшись за стол, она укоризненно оглядела девушку, что вновь была не в школьной форме. Хотя дело было даже не в этом, ведь добрая часть учеников ходят не в форме — наплевательское поведение куда больше раздражало преподавательницу. Не прошло пяти минут как в класс, трижды постучавшись, зашла низкая девушка. Папка в её руках радовала преподавателя так же сильно как и само её появление. — Доброе утро! Я принесла обещанный реферат. — Доброе, Кёко. Тот, что на пятницу? — слегка визгливый голос училки накатывал раздражением на кого угодно, кроме Кёко, которая так сильно нуждалась в хороших оценках. — Да, решила сделать пораньше, ведь ваш предмет мой любимый, — учительница сияет, Кёко улыбается, а Наоки флегматично наблюдает за театром одного актера. Одновременно с этим Саката отсчитывала секунды до разговора с «подругой». Кёко Ёшикава, в классе известная как староста, продолжала вести диалог с учителем. «Подруга» Сакаты Наоки главная заучка среди одноклассников, а может и всей параллели. Она блондинка в идеально выглаженной рубашке, с миленькими, розовыми бантиками в волнистых волосах и чрезмерная пацифистка. Бескорыстный, добрый ангел. Как минимум такой она хотела казаться. — Каков на вкус зад училки? — отозвалась Наоки когда Кёко подошла к ней. — Сама знаешь, что всё ради достойного университета. — Ты мерзкая, — склонив голову, Саката улыбнулась пародируя Кёко, на что та со смехом вымолвила: — А ты все такая же грубая, Наоки. Со стороны преподавательницы все выглядело как очередной подвиг Ёшикавы, ведь вечно мрачная Саката улыбнулась когда пришла блондинка. "Но как вообще староста может водиться с этой...?" — с разочарованием думалось учительнице. Уроки медленно текли, делая настроение еще паршивей. Звонок ударил по ушам, заставив девушку лениво поднять голову с парты и начать собирать вещи. — Длинная перемена, пошли в столовку, — Кёко уставилась на, нарочно медленно, собирающуюся подругу. Её движения сквозили усталостью и недовольством о том что этот день она проводит здесь. — Давай быстрее, — бровь Ёшикавы нетерпеливо выгнулась. — Ага. — Что не так? — Иди в задницу, — раздраженно промямлила сонная спутница. Кёко на это лишь фыркнула. Короткий путь прошел в тишине, блондинка смотрела в телефон, а черноволосая следила за дорогой. В столовой перепало на булку за счёт Ёшикавы, уныло пообещав что отдаст деньги, девушка уткнулась в одну точку. Парни так и подходили к их столу, обмениваясь короткими репликами с Кёко. Они заигрывали и иногда позволяли себе прикасаться к ней, блондинка держала улыбку до последнего. Тяжело вздохнув она потерла переносицу, стараясь не задевать глаза с нежным макияжем. — Наступит момент когда никто не будет лезть? — голос Сакаты так и сквозил злобой. — Тебе самой не мерзко? Позволяешь всем к себе прикасаться. — А что я могу поделать? — Отталкивать? — Им будет обидно. — Тебя действительно заботит что о тебе подумают остальные, тем более при подобной…? — Саката сдержалась от выражения, — Ситуации, — Кёко прикусила губу. — Наоки, я… — Что Наоки? Ты просто очередная лицемерная блядь? — Ёшикава продолжает молчать. — Перед собой хотя бы будь честна. Саката всегда была остра на язык и ненавидела подобное лицемерие. Еще она ненавидела эту девушку, которая в один из дней любезно предложила ей свою дружбу, а после отказа все равно продолжила за ней таскаться. Кёко была слишком пустоголовой и наивной, раз думала что Наоке одиноко или она нуждается в общении. — Твоё волонтёрство не о чем, а маска рано или поздно треснет, — напоследок сказала Саката и, развернувшись, стала уходить. Кёко не могла пошевелиться. Шум столовой до неё не доходил — он словно не мог пробиться сквозь секундное оцепенение, что пленкой залепило уши. Неловко громкий звук отодвинувшейся скамейки заставил половину людей в столовой затихнуть. Яростно поднявшаяся Ёшикава сжала кулаки и опустив голову смотрела в стол, привлекая всё больше и больше внимания. Слезы капали на поверхность. Не успевшая далеко отойти Саката остановилась — она застыла в ожидании слов. Становилось всё тише. — Не о чем твое наплевательское отношение! — эхом разрезал тишину, не подходящий для криков, девичий голос. — Твои доводы обо мне не о чем…— эхо не успевало затихать перед новой порцией слезных признаний. — Не о чем твое вечно угрюмое лицо! Ненависть с которой ты относишься к людям! Не о чем это смотреть твоим мертвым, озлобленным взглядом на мир, смотреть так холодно, недоверчиво и мрачно! — Наоки мысленно присвистнула: «какие речи выдаёт эта...». — С моей стороны была лишь помощь, которая… — Нахер твоя помощь не нужна, — контрастом прозвучал чрезмерно спокойный, грубый голос. Кёко застыла, глубоко дыша она смотрела на лицо которое теперь огорчало до дрожи. — Я хотела помочь тебе тут освоиться и… — Нахер твоя… — Ты наплевала на меня и мои чувства! — она перебила Наоки начав кричать громче чем в прошлые разы, — Видеть тебя… больше не хочу, — но её голос сорвался и последние три слова прозвучали шепотом. Кёко выбежала из столовой,от её присутствия осталась лишь в спешке забытая сумка. «Не страшно, один из её хахалей занесет», — безразлично пронеслось в голове у уходившей под взглядами Нао. *** Она откинулась на спинку стула в кабинете истории. «Пора найти работу», — холод пробежал по лицу. «Универ не светит, а здесь мне осталось недолго», — губы растянулись в кривую усмешку. «Словно о смерти говорю». За окном падали мелкие снежинки. Остался двадцать один день обучения, из него неделя экзаменов, а далее все получат заслуженный отдых на каникулах. Тряхнув головой девушка схватила рюкзак и выбежала из кабинета, ведь сегодня по истории будет тест, в общем-то она и не знала, если бы не истеричка из столовой, выевшая мозг об этом. Крыша встретила ледяным ветром, тонкая ветровка накинутая поверх футболки не спасала. Найдя небольшой уголок она села на пол, и опёрлась о стену. Усталость накатывала волнами, сил на сопротивление сну не было. Полдень. Уроки кончились, Наоки так и не проснулась. Седьмой час вечера, темно серые облака гармонировали с темно синим небом, даже спящую, её бил озноб. Девушка сонно открыла глаза,сбросив с себя оцепенение и остатки сна,она поднялась и проверила не закрыта ли дверь на крышу. Удача оказалась на её стороне. Оставив оную открытой, девушка подошла к краю и достала сигареты. Первая спичка сломалась от чрезмерно резкой попытки её зажечь. Полетев с крыши, на полпути ветер унес её противоположную сторону. Дым резал глаза, забивал легкие, пропитывал собою Сакату. Облокотившись о перила она смотрела на свой дом. Казалось, многоэтажка была слегка нагнута, и смотря на город своими окнами-глазами, постройка вызывала лишь отвращение —возвращаться домой не хотелось. Когда она вернется придется видеть отца, если тот не в настроении,то терпеть побои. Придется решать чем кормить её младшую сестру Харуку. Возвращаться домой не хотелось. Но выкинув окурок и отлипнув от ограды она надела рюкзак на оба плеча и вышла захлопнув за собой дверь. Крыша осталась встречать ночь в одиночестве. «1178,1179,1180,1181…» — Саката застыла перед дверьми в подъезд. «1181 шаг», — она часто так делала когда её что то волнует — начинала считать чтобы мысли сквозь счёт не пробивались. Слегка вспотевшие ладони открыли дверь подъезда, из неоткуда взявшееся волнение заставило сердце биться чаще. Она вызвала лифт. Нервно дергая рукав кофты Наоки не смогла его дождаться и рванула по ступенькам. Что-то страшно билось в голове, заставляя одышку отложить на попозже. Лишь стоя перед дверью собственной квартиры она начала глубоко и часто дышать,дверь была приоткрыта. «Отец оставил?» — она открыла её нараспашку и, забыв закрыть,вошла внутрь. Мрак окутал каждый уголок, тишина заставляла звенеть уши. Небрежно скинув обувь Саката пошла по коридору до гостиной,ведя рукою по стене. «Впервые так тихо. Неужели дома никого?» — табун мурашек пробежался по спине от страха за младшую — куда отец её повел? Что хочет сделать? Она дошла,застыв в проеме с горла выкатил непонятный звук,глаза расширились от ужаса, а губы боязливо дрогнули. Её отец все также лежал на матрасе, но теперь с распоротым животом. Собственные глаза он держал в левой ладони,на которой осталось лишь три пальца, а в правой черный конверт с ярко красной печатью. Кишки из распоротого живота оплели его шею, кто-то задушил его, задушил Сакату Асуму его собственными кишками. Её начало трясти от страха и паники, тело словно наливалось раскаленной лавой и замораживающим азотом одновременно, сердце оглушающе стучало в висках. Кровь пропитала матрас — достаточно малейшего прикосновения,чтобы начало хлюпать и вытекать. Кровь пропитала воздух,и словно дымкой витала над телами. Телами… Телами? Телами! Её застывшее от ужаса лицо, глаза дёргано скосились направо,взгляд замер на столе. А на столе, теперь без головы, нагое лежало тело сестры. Промежность Харуки разорвана и вся застывшей крови, для Сакаты все сразу стало ясно. Маленькая, детская ручка безжизненно свисает со стола, слезы хлынули непрекращающимися ручьями из глаз. Она хотела закричать, но крик застрял колючим комом в горле. Она хотела подойти и забрать письмо, но ноги приклеились к полу. Она хотела… Она так много хотела бы сказать. Сказать,будь эти люди при жизни. Ноги больше не могли держать, с глухим звуком она упала на колени. Она повернулась в сторону стола, под ним оказалась криво отрубленная голова сестры,Харука смотрела мертвыми глазами на неё. Вдруг маленький ротик произнес: — Ты снова оставила меня голодной. Ки-чан, покорми меня! — моргнула. Еще раз. И еще один. Не ожидая от самой себя Наоки зарядила собственной головой по косяку, настолько сильно,что с виска пошла кровь, а голову прошибло током. — Это реальность? — её голос перестал быть живым, перестал быть человеческим. «Слёзы слёзы слёзы», — откуда их в ней столько? Беспрерывно смотрит на голову сестры. Мёртвой сестры. Харука не могла к ней обратиться. Голова отрублена. Лёгкие не дышат. Сердце не стучит. Лоб со всей дури ударяется в паркет. Оглушающий, хрипящий крик раздался по дому. Она поднимает голову и смотрит, слёзы перемешиваются с соплями и слюнями. Она опускает голову, это всё капает на пол. Поднимает, опускает, поднимает, опускает. Воет, аж горло саднит. Рвёт волосы, ногтями царапает лицо и шею, растягивает кожу до невозможности сильно. Теряя координацию ползет к телу отца, перед глазами все размыто и идет кругами, схватившись за матрас она подтянула себя поближе. От давления руки кровь багровым пятном потекла,пропитывая собою одежду девушки и округу. Саката небрежно схватила письмо в черном конверте, порываясь раскрыть и прочесть его. Сзади раздаются шаги, она застывает, но не позволяя себе медлить Наоки резво пихает его во внутренний карман кофты. Переведя взгляд она посмотрела в черные, пустые глазницы, в которых еще утром были глаза. девушка повторно взвыла. Взвывая недалеко отползла, впечатавшись, теперь уже, затылком о стену,она шептала что-то нечленораздельное. Саката задыхалась,внутри все скручивало от тошноты… и её вырвало. Вырвало остатками булки и липкой жидкостью. Наоки руками развезла свою же рвоту, поползла по ней под стол к голове сестры. — Прости меня, Харука. Я приготовлю что угодно, что бы ты хотела на ужин? — ногти скребут дешевый пол, кто-то подошедший сзади схватил и поднял её на ноги, — Что здесь произошло? — в глазах соседа почти такой же ужас, он держит вырывающуюся, неконтролируемую девушку за плечи. Секунда и та ослабела, а далее он чувствует, что дрожь в ее теле усилилась,глаза закатились. Растерянность сменилась на осознание, когда по подбородку черноволосой начала стекать пена. Он в панике положил ее на бок и дрожащими руками вызвал скорую с полицией, пытаясь не смотреть на то что его окружает. Несколько, казалось бы вечных, минут и за окном раздался вой сирен.