Первый снег

осколки прошлого впиваются мне в кожу, а кровь течёт залив собою всё. такими темпами себя я уничтожу, хотя жива ли я ещё? @frizkа

— Она не вменяема! Посмотрите на моё лицо, — детектив пальцами оттянул расцарапанную щеку, демонстрируя следы от ногтей. Он раздражённо сел на стул, шумно дыша смотрел доктору в глаза. — Сегодня же переведите эту девку в психушку. — Прощу прощения, но сейчас это невозможно, мы уже уточняли — койка в палате освободится лишь через 4 дня, — глаза Сэтоши дико сверкнули, доктор сглотнул, — Помимо этого свободных мест больше нет. — Правда? И сколько же денег вам надо сожрать чтобы вдруг появилось? — обычно вежливый Сэтоши сейчас не походил на самого себя. Чрезмерная прямолинейность пугала, а помимо этого била своими кнутами правды. От напряжения Судзо отвёл глаза, продолжая ногтями царапать одежду. Уж очень ему не нравилась сложившаяся ситуация. — Проверьте её память, — неожиданно спокойно продолжил детектив, — Либо эта сука играется, либо ей отшибло память и она действительно считает что её зовут Эна, — пауза, — С галлюцинациями вы были правы, она видит свою сестру, — Ояма встал, с шорохом накинул пальто и перед самой дверью произнес, — Через четыре дня заеду проверить как успехи с её переездом в новое местечко, — Сэтоши осклабился, — Досвидания. *** Крики позади, табун мурашек по телу, тонкий халат и снег, словно ножом, режет лицо. Длинные, черные волосы путаясь лезут в глаз. «Обрежу к чёртовой матери, пусть только что-то острое под руку попадётся», — она в сотый раз откидывает их назад, но задев повязку на глазу она кратко, но измучено простонала. Проезжая часть, красным горит пешеходный светофор. Она понимает что времени нет, разбежавшись вылетает на дорогу. Гололёд, противоположная сторона уже рядом, ноги поскальзываются. Машина в 30 метрах от неё, она ладонями цепляется за комья грязного снега, помогая себе стопами, Эна успевает подняться на ноги. Машина со свистом тормозит в метре от неё, Саката дикими глазами смотрит на водителя. Поворачивает голову в право, а там уже догоняют врачи. Выбора нет — запрыгивает в машину, пока водитель шокировано смотрит на неё, она кричит: — Поехали! — Что? — Быстрее! — в окно со стороны Сакаты впечаталась ладонь, Эна заблокировала дверь. — Скорее блять! — машина сдвинулась с места. *** За день до. — Если бы только у меня была машина времени, — рука, дёргающая волосы, переместилась на грудь, — Я бы вернулась и вырвала ему глаза, — Эна, тяжело дыша, скомкала белую рубашку в районе сердца, — А после этот грязный язык, что посмел соврать мне, — оно болело, словно каждую секунду его протыкали иголки. Саката подняла черные глаза на сестру стоящую напротив её больничной койки. — Сбеги, — прозвучало просто, но не по детски. — А что мне делать с письмом? — «смешно. Дошло до того, что я прошу у Харуки советов…» — но, кажется, смешнее то, что Эна говорит ни с чем. С физической пустотой. С её больным воображением. — Откроешь его, когда окажешься достаточно далеко отсюда, — Харука плавно начала терять цвет. Саката отвернулась в сторону окна, послышался ключ поворачивающийся в скважине. Вошла медсестра, с тележкой наполненной медикаментами. — Наоки, — реакции не последовало. Медсестра из вредности не хотела соглашаться на требования Сакаты, по этому Эной она не стала её называть. Она подошла, схватила Эну за плечо и развернула к себе, после чего сама же в ужасе отскочила. На лице Сакаты кровь рваными сгустками застыла на носу, обеих щеках, подбородке, губах. Тонкая струя заканчивалась на ключицах. Спустя несколько секунд оцепенения, медсестра пошла за мокрой тряпкой, чтобы оттереть лицо больной. Дверь со скрипом замерла, оставляя небольшую щель. Эна разглядывает всё, что запропастилось в тележке. Взгляд от одной вещи перескакивает на другую, а рука застыла в воздухе, слегка подрагивая, наготове что-то схватить. Ей было страшно, что её поймают с поличным, но её желание найти что-то нужное было больше глупого страха. На верхнем отделе ничего не нашлось. Встав, а после присев на корточки, она стала оглядывать нижний отдел, взгляд зацепился за короткое, тонкое лезвие, что ярко блестело, маня. Здоровая рука резво его забрала, а ноги понеслись к батареям. Она запрятала его там, а после села обратно на больничную койку, словно ничего и не было. Вечер этого дня, успокоительное туманящее разум, темная палата, одеяло сброшенное на пол. Эна стоит на коленях перед батареями, она жмёт свое горящее лицо к холодным ним, глупо открыв рот. Потекла тонкая полоса слюны. Рука, пролезшая сквозь батареи за них, держится за скальпель. «А что, если я закончу всё сейчас?», — казалось в голове появилась неимоверно яркая звезда, казалось она загорелась, предсказывая: — Это верное решение, — она вытянула руку, замахнувшись. Лезвие застыло в миллиметре от кожи тыльной стороны ладони. Лихорадочные глаза, испарина на лбу, дрожь бьёт волнением и страхом. «Так часто мне было больно», — плечи затряслись сильнее обычного, покатилась одинокая слеза. Упала одна капля на пол, за ней вторая. Рёв прозвучал по этажам больницы — она всадила лезвие в свой правый глаз. — Ха... х-хаааа… — пытается приподняться на согнутых локтях, её трясёт настолько сумасшедше, что руки просто напросто не выдерживают. Она падает, тем самым, с мерзким звуком, всадив лезвие глубже. Крови было так много, так пугающе много, что крик и стоны заглушались, всплывая багровыми пузырьками. «Тошнотворно-металический вкус в моём рту, мой оставшийся глаз почти ничего не видит. Тусклые лампы коридора, по которому меня везут на каталке. Силуэты… их лица стёрло. Я протянула руку, желая дотянуться до чего-то, кажется мне хотелось чтобы одно из этих лиц принадлежало Харуке. Эта боль… да, физически мне ещё никогда не было так больно. Но в сравнении с той болью, что я пережила в тот день…» — Судзо! Она отключилась. *** Два часа на операционном столе, одно возвращение с того света и ещё кучу трепни,о том какая она тупая, обнаглевшая девица, ей довелось услышать от медсестры, что была на операции и что сейчас меняет ей повязку. Видение перед «глазами» : *Непьющий отец, чистая мать, Эна в фиолетовой юкате. Мама, нося Харуку под сердцем, не смогла надеть юкату, папа весь вечер шутил об этом. Это был фестиваль фейерверков, Сумидагава. Стоя зажатыми в толпе они всё равно улыбались, держась за руки, восторженно смотрели как взлетает первый фейерверк.* — Господи, какие же вы все ненормальные сейчас пошли! Была б у меня такая дочь, я б… — Заткнись, — и вдруг стало тихо. Удивление слетело с медсестры не сразу,она уже более аккуратно продолжила, стараясь сохранить в словах своё «превосходство». — Ты кто такая что рот мне затыкать будешь? — Твоя смерть, — Саката вдруг ощутила безграничную злость. Её раздражало, что она получает такое отношение несправедливо, не заслужено. Какие же люди твари. — Ты мне угрожать ещё будешь? — Я дала клятву, — медсестра лишь открыла рот, чтобы ответить, как её, проговорив сквозь зубы, перебили. — Я прикончу тебя если ты ещё хоть раз заговоришь со мной, — стараясь как можно тише медсестра сглотнула. Она отвернулась, быстро сложила всё, что до этого старалась как можно дольше складывать, ради издёвок над этой девушкой, и покинула палату. Сухость во рту, тело измождённое бессонницей, потерей крови, вечными, физическими и душевным ранами. Чёрные волосы красиво отливали синевой на солнечных лучах, пробивающихся сквозь окна и прутья на них. Голова иногда ныла, но благодаря обезболивающему было легче. Саката уснула, сном полным воспоминаний. *** — Папа! Где мама и Харука? — папа наклонил голову вбок и посмотрел на меня, стыдно… Надеюсь он догадается! Слышу его тихий смешок, он кладёт руку мне на голову, чувствую как он легонько меня гладит. Что смешного? — Дорогая, кто такая Харука? — я чую как брови насупились. Стыдно то как! Не могу смотреть ему в глаза. — Э-это… — ой! Почему я заикаюсь? — Моя сестра! — Может у тебя будет братик, чего ты так уверена? — какая наглость! — Я согласна только на сестрёнку! — набравшись смелости я снова посмотрела на папу, а он так широко мне улыбался, что нечаянно я улыбнулась в ответ. *** Ладошка, которой меня держит папа, потная. Кажется он нервничает, я тыкаю его в бок, чтобы привлечь внимание. — Пап, ты чего? Напугался? — он выдохнул с дрожью, кажется я угадала. — Папочка, всё хорошо! Не бойся!— я обняла его руку, кажется, так ему будет спокойнее! Вдруг к нам подходит тётя в белом халате, у неё такая яркая помада… когда вырасту буду краситься такой же! В руках она держит овальную белую простыню, которая издаёт какие то звуки. Оно что, живое? — Поздравляем, у вас девочка! — тётя аккуратно передала папе свёрток, это кто? Харука? — Папа, папа! Дай мне её подержать! — я дёргаю его за футболку, чтобы он скорее передал мне Харуку. И вот папа опускает голову… и смотрит на меня. — Папа… где твои глаза? — это выглядит так страшно, мне хочется плакать. Я, с надеждой на помощь, смотрю на медсестру, чую как сильно нахмурены мои брови, а ком слёз в горле не даёт и вымолвить слова. Неожиданно отец проговорил: — Вот, держи, — и протянул мне Харуку. Кажется, мне стало спокойнее. Губы начинают растягиваться в улыбке, но они сильно дрожат… это такие странные ощущения. И вот в моих руках Харука, я опускаю взгляд на неё. Один миг и маленькая Эна на полу. Её дыхание до жути быстрое, а перед ногами лежит белый свёрток. Синюшное, младенческое тельце,с отвратительным, трупным запахом. Опухшее тельце, с вздутыми венами, без головы и кошмарно торчащим позвонком, на который уже села парочка мух. Челюсть Эны дрожит, глаза дико мечутся от одного к другому, а дыхание не останавливаясь набирает скорость. Вдруг картина становится расплывчатой, она чувствует как быстро становятся мокрыми её щеки. *** Руки автоматически утирают слёзы, белый потолок перед глазами, дыхание всё такое же. Кажется сотни иголок протыкают руки и ноги насквозь, сильная боль в груди и меж лопаток. Сердце словно схватило ритм дыхания, взрослой Эне безумно страшно. Она всё еще не понимает был ли это сон. Может сейчас сон? Или то был сон? Или то был сон и сейчас его продолжение? Но боль такая реальная, такая сильная, что как только она пройдёт, будет жутко даже о ней подумать. Она была готова звать на помощь, была готова это сделать не смотря на ненависть к людям. Не смотря на весь тот ураган злобы, что поднимался в ней лишь о представлении как она принимает помощь, не смотря на осознание того что они увидят её такой. Но смирившись и неловко раззявив рот она попыталась закричать, но не смогла выдавить и звука, как в страшном кошмаре ей отняло голос. Сгибаясь пополам она еле дошла до двери, ей хотелось хотя бы вывалиться в коридор — этого будет достаточно для спасения. Навалившись всем весом на дверь она дёрнула ручку. Она не поддалась. Тело затрясло, улыбка растянулась сама собой, а слёзы потекли сильнее. Повязка, где ранее был правый глаз, пропиталась кровью, из за слёз что текли оттуда. То место жгло, оставшийся глаз почти ничего не видел, а голова трещала по швам. Саката упала, лёжа на полу скрутилась, прижав колени к груди, и моментами тихо скулила, сжав зубы. Она услышала приближающиеся шаги, вновь безумно улыбнувшись и всё так же задыхаясь, прошептала: — Чем я заслужила? — а далее чёрная,колючая мгла. *** Детское,залитое слезами лицо. Оно красное, из рта идёт пар, когда Наоки кричит: — Мама, я умоляю тебя! Вставай! — мать, лежащая в сугробе, где-то розоватого, где-то красного, а где-то белого снега, была не в сознании из-за травм, а так же наркотиков, что приняла до бойни. Её лицо разбито и распухло, да так сильно, что глаз на нём не распознать. Открытый рот, отсутствующий зуб, кровавая «улыбка». Наоки, захлебываясь в слезах, тянула её за рукав куртки, пытаясь поднять. Она выла, каждый раз стараясь приложить всё больше усилий, ведь мать не поддавалась. Телефона нет, позвать некого — третий час ночи, а бросить маму не есть возможным, так что она просидела всю ночь с головой матери на коленях. *** День прошествия. Взгляд сквозь полуоткрытое веко, кислородная маска на лице. Двое размытых силуэта перед койкой, которые о чём-то напряженно говорят, уши заложило звоном. Рвано вздымающаяся грудь, потрескавшиеся, обветренные губы и, кажется, пустыня Сахара во рту. А слабость такая сильная, что лишь так расслабленно лежать тоже отбирает итак отсутствующие силы. Казалось даже чтобы уснуть потребуется много стараний. Звон в ушах плавно отходит на задний план, глаз вновь закрыт, иногда подрагивало веко. — Я надеюсь этим же вечером она будет там, где ей место, — в мыслях Оямы, как у глупого, обиженого ребенка, всплыло кладбище, но ему хватило ума от них отмахнуться. — Конечно, она должна скоро очнуться и после мы сразу её отвезём. Не волнуйтесь, господин Сэтоши. — А я уже… очнулась, — мёртво проговорило нечто с постели. — Правда, господин Сэтоши, не волнуйтесь, — в обращении к детективу было намного больше яда и сарказма, нежели в остальных её словах. Эна схватилась по бокам за койку, вена с капельницей на одной из рук уродливо вздулась, создавая ощущение что вот-вот лопнет. Движения Сакаты так и сквозили тем, что делает она это лишь благодаря огромному усилию над собой. И огромной ненависти к одному человеку, что сейчас с такими же чувствами смотрел на неё. — Вам пока не о чем, — Ояма презрительно скривил губу от очередного обращения к себе. Перед тем как окончательно выйти и закрыть дверь, Сэтоши с тем же приказом показушно обратился к доктору: — Что б сегодня её здесь не было. Лишь глаз заметил вставшую на место дверную ручку, лишь до слуха это донеслось, как она выдернула капельницу и встала с кровати. Перед глазом сразу заплясали чёрные пятна, которые увеличивались с каждой секундой. Она перенесла опору на руку после того как ухватилась ею за тумбу возле койки. «Тише», — глубокий вдох, шипящий выдох, за глазами, где-то глубоко, начинает колоть. Всё ещё кружится голова, и тело мол не её — не слушается. Дверь не заперта на ключ, нужно не теряя времени вернутся в прежнюю палату за письмом. Она позаботилась о нём ещё в тот день после того как забрала скальпель, ведь мало ли что случится — оставлять его в кармане куртки небезопасно. Выглядывает наружу, выясняет не много ли тех, кто может её остановить. Все что она увидела — это пустой коридор, с темными углами, и безграничной тишиной, что моментами нарушалась трением колёс тележек о пол где-то внизу. Немеющая холодом, на кончиках пальцев, слабость, дрожащие шаги, в глазу всё размывается в этом мраке, и она еле держится чтобы не броситься на земь прям тут. Сакате было неясно что ею движет, что заставляет её бороться?Хотелось крови тех, кто это всё сотворил? Справится ли? Уже неважно, памяти о том, каким слабым человеком она была у неё больше нет. Она похоронила это, так что есть ли смысл рыть землю голыми руками ради неизвестно каких воспоминаний? Всё что с ней осталось это боль за тот день и сны о периоде разлома семьи. Ноги привели к палате, припав ухом к двери она не услышала никаких признаков жизни за оной, по этому смело отворив её она тихо прикрыла ту за собой и рванула к батареям. Вытащив чёрный конверт, она решила не тратить время на переодевание, лишь прихватила свою ветровку, в внутренний карман которой положила письмо. Она осела на пол перед дверью, когда услышала шаги снаружи. «И что теперь ты будешь делать? Внизу полно тварей снующих вправо-влево, а перед выходом должно быть сидит охранник. Кто-кто, а он уж точно остановит, тупая ты…» — туго думалось ей, пока она медленно опускала ладони со рта, который зажала в приступе мимолётного испуга. «Достаточно просто прорваться», — только было она собралась выходить, как на постели завидела халат. Белый, на удивление даже с бейджем, только вот рукава в крови испачканы. Ни минуты на размышления, и Эна уже стягивает с себя ночнушку и куртку, закатав рукава надевает халат, а далее перекладывает письмо. Она спокойно спускается по ступенькам, слегка придерживаясь за перила. Делает вид, что спокойно, пока внутри всё разбивается на осколки. Люди, взаправду много людей. Нервозность душу наизнанку воротила, а желание скрыться от тварей росло ежесекундно, но после недолгого окаменения она очнулась и уверенно пошла к выходу. Охранник, завидевший халат с бейджем, никак не отреагировал. — Не пускайте её! — послышалось в спину Эне, которая уже отворила дверь. Уверенность и спокойствие испарились, уже бегущие в спину врачи вынуждали выжать из себя всё. «Ради… Ради кого?», — безголовое тело сестры на столе гостиной и безглазый,с вывернутыми кишками отец, кровавой картиной дали ответ. Крики позади, табун мурашек по телу, тонкий халат и снег, словно ножом, режет лицо. Длинные, черные волосы путаясь лезут в глаз. «Обрежу к чёртовой матери, пусть только что-то острое под руку попадётся», — она в сотый раз откидывает их назад, но задев повязку на глазу она кратко, но измучено простонала. Проезжая часть, красным горит пешеходный светофор. Она понимает что времени нет, разбежавшись вылетает на дорогу. Гололёд, противоположная сторона уже рядом, ноги поскальзываются. Машина в 30 метрах от неё, она ладонями цепляется за комья грязного снега, помогая себе стопами, Эна успевает подняться на ноги. Машина со свистом тормозит в метре от неё, Саката дикими глазами смотрит на водителя. Поворачивает голову в право, а там уже догоняют врачи. Выбора нет — запрыгивает в машину, пока водитель шокировано смотрит на неё, она кричит: — Поехали! — Что? — Быстрее! — в окно со стороны Сакаты впечаталась ладонь, Эна заблокировала дверь. — Скорее блять! — машина сдвинулась с места.