На дне синего-синего неба

Джастин пока так и не придумал, что сказать. Он напоминал себе отжатую тряпку, которую бросили на край бадьи, и она там и осталась. Слабая и удовлетворенная. Сюрприз Эммануэля оказался более неожиданным, чем его вино… Эммануэль помыл их кружки еще раз, прежде чем наконец открыть бутылку. Штопора у него не было, и он протолкнул пробку внутрь отверткой. Джастин склонил голову набок, наблюдая за ним. Подкрутив керосинку, тот изучал этикетку, пока вино дышало, а потом наконец наполнил кружки. — Во Франции я пил вино каждый день, — сказал Эммануэль, протягивая ему. — Кафе на улице, потрясающие стулья с цветочной ковкой. Ты сидел, а мимо шли прохожие. Но время замирало. Замирало, пока не закончишь бокал. Джастин смотрел на его рот, на губы, которые он столько раз целовал, и понять не мог, как они оказались у него там внизу. И немного думал о том, что их время тоже замирало, когда они задвигали шторы. — Это же не из-за вина? — спросил он осторожно. Эммануэль рассмеялся. — Нет. Не только. Я давно хотел это сделать. — О. Чуднó, подумал Джастин, но решил не озвучивать вслух. Вдруг Эммануэль захочет повторить. А каким бы странным оно ни казалось, это было безумно приятно. — Да. А это? — Эммануэль посмотрел в его мешок, который он бросил на стол. — Ремни, чтобы сделать тебе кобуру. Я отпорю пряжки и… Эммануэль вытащил на свет ленту. — Это что? — спросил он. Джастин покраснел, вспомнив, куда он думал повязать ему эту ленту. Теперь, после удовлетворения, такие шаловливые мысли казались избыточными. — Это… ну… — Ты принес что-то для Республики! — сказал Эммануэль раньше. — Ей можно сделать бантик. О, я даже не знал, что ты заботишься не только обо мне, но и о ней. — Да, я подумал… раз это кошка… — Джастин потер затылок, — ну, кошки и ленты. — Она очень красивая. Спасибо, Джастин. Джастин пожал плечами, ожидая его. Он отпил вина и, возможно, из-за того, что они еще не поели, его повело уже от одного глотка. Оно было красным и очень кислым. Джастин огорчился и посмотрел на Эммануэля. Тот выглядел забавно. Он не кривился, его губы были сомкнуты, будто он держал вино во рту, растягивая вкус. И только потом он наконец проглотил. — Крепленое, — прокомментировал Эммануэль. — Я напьюсь и буду плохо себя вести. — О. А такое бывало? — Ну… обычно меня сразу тошнит, если я переберу. Поэтому я постараюсь держаться в руках. Оно великолепно, Джастин. Второй лучший вкус этого вечера. Джастин глотнул еще раз, проверяя, так ли кисло, как ему показалось сперва. Кисло. Но уже лучше. — Второй? — рассеянно переспросил он. — А первый? Эммануэль поджал губы, скрывая улыбку. — Ты. Растерявшись, Джастин чуть не подавился. Он не был уверен, что в состоянии говорить об этом. Даже в голове его все смущало. — Ты бесстыдный, — только и смог сказать он. — Да, — с ходу согласился Эммануэль, поднимаясь. — И тебе это нравится. Взяв с собой кружку с вином, он аккуратно поставил ее рядом с матрацем, лежащим в паре футов от их кресел, а потом упал на него, растягиваясь перед ним, как кот, демонстрирующий живот. Джастину не требовалось приглашения, чтобы присоединиться к нему. По примеру Эммануэля он сперва поставил кружку с вином на пол, чтобы не разлить, а потом, прежде чем лечь на свое место, лег на него и поцеловал. — Да, мне это нравится, — согласился он, устраиваясь сбоку. — Все нравится. — Мне тоже. Но, знаешь, чего нам не хватает? Не дав ему полежать на боку, Эммануэль толкнул его в грудь, заставляя лечь на спину, и оседлал бедра. Он взял свою кружку и вновь отпил. — Музыки! — заявил он. — Галле, чтобы разогнать кровь. А потом немного Берлиоза, чтобы прийти в себя. Какую музыку ты любишь? — Я как-то не задумывался, — пожал плечами Джастин, кладя руку на его колено и поглаживая. — Что-нибудь современное, из джаза, например. — Пф-ф-ф, — Эммануэль смешливо скривился, — баловство. — А мы разве не баловаться хотим? Он ущипнул Эммануэля за живот, и тот схватил его за руку. — Не играй со мной, если не можешь продолжить игру, — прошептал он, наклоняясь. — Кто сказал, что не могу? Эммануэль улыбнулся ему, делая новый глоток. Было забавно представлять его слушающим музыку. Танцующим. Он наверняка красиво танцевал. Или Джастину просто нравилось представлять. — Мы могли бы найти где-нибудь музыку, — сказал Джастин. — Думаешь? Я нашел только граммофон, но ни одной пластинки. Если бы тебе удалось достать пластинку… — Я имею в виду не здесь. — Сделав глоток вина, он вновь положил голову на свернутый из покрывала валик. — Где-нибудь. В городе. — А, понятно. Эта идея вновь показалась Джастину замечательной. Прогуляться с ним. Подышать свежим воздухом. Не лазить по мрачному дому, в котором каждый угол таит опасность, но идти по относительно светлой улице днем. Размяться. Настолько замечательной, что он даже не счел нужным обратить внимание на то, как Эммануэль тяжело вздохнул. — Давай, — сказал Джастин, кладя обе руки на его бедра. — Давай пройдемся. Необязательно все время сидеть тут. — Мне нравится сидеть тут. Эммануэль совершенно очевидно только сделал вид, что не достает до своего вина и поэтому ему приходится слезть и устроиться подальше. — Эй, — Джастин обнял его, лежащего на боку к нему спиной, кладя подбородок на плечо. — Будет здорово. Я покажу тебе, где я хожу. Безопасные места. — М-м-м, безопасные места, — протянул Эммануэль с нескрываемой иронией, но Джастин не сдавался. — Мы погуляем, — продолжил он, скользя ладонью по его животу вверх. — Поедим горячую еду в баре, посмотрим на океан, а не застойную воду улиц. — Если тебе нужна горячая еда, ее можно подогреть, — без интереса ответил Эммануэль. Допив вино, он отставил пустой стакан и положил голову на подушку. Против прикосновений он не возражал. — Эммануэль, — позвал Джастин тихо, касаясь губами волос за его ухом. Там тоже была одна маленькая серебристая прядь. — Маню. — Что? — Давай. Мы прогуляемся. Устанем. — Если хочешь устать, перетащи к нам граммофон. Хотя у нас все равно нет пластинок. — А потом придем домой и займемся любовью. Эммануэль издал очень тихий довольный звук и прижался к нему теснее. От ощущения его тела желание в Джастине поднималось, как температура у больного простудой. — Вот это мне нравится, — признался Эммануэль негромко. Признался, прежде чем развернуться к нему лицом и поцеловать. После приятного эпизода у двери Джастин не удовлетворил его, может быть, поэтому он все еще был взвинченным и несогласным. Но если приласкать, он может передумать. Губы Эммануэля на вкус тоже были, как вино, только в сотню раз слаще и приятнее. Джастин замычал от удовольствия в поцелуе. Возможно, и от руки Эммануэля в своих брюках. Каким же привычным движением она расстегивала их и забиралась внутрь. — Знаешь, что я нашел? — шепнул Эммануэль. — Полагаю, что мой пенис. Эммануэль засмеялся. — Нет! Не только его. Сегодня днем. — А, та штука, о которой ты говорил. — Да, она. Его тело оторвалось, лишая бок Джастина такого уютного тепла. Эммануэль потянулся к стопке книг неподалеку от матраца, доставая жестяную бутылочку с длинным горлышком. — Это смазка для петель, — сказал он, видимо, заметив, как Джастин силится прочитать название с полустертой этикетки. — Ты хочешь, чтобы мы смазали петли? — Нет, — Эммануэль вновь лег рядом, приближая свое лицо к его. — Она скользит и не сильно воняет. — Это… довольно неплохие свойства, — согласился Джастин. — Она скользит куда лучше, чем слюна, — продолжил намекать тот. — И не высыхает так быстро. О. Кажется, Джастин догадался. О-о-о. То, что Эммануэль думал об их близости, даже когда его не было рядом, очень возбуждало. — А как же петли? — спросил он, переводя взгляд с бутылочки на лицо Эммануэля. — Пусть скрипят! Джастин рассмеялся. И эти действия тоже стали до безумия привычными. Будто они повторяли их не дни, а месяцы, годы, отточив до совершенства. Джастин сбросил жилетку, расстегнул рубашку, чтобы не сковывала его движения, садясь. Эммануэль, скинув с себя брюки с нижним бельем, продемонстрировал гордо стоящий член. Игриво Джастин сжал его, дергая. До чего же хорошо он чувствовался в руке. До чего же приятно было знать, как сильно он желанен для Эммануэля. Джастин потянул его вниз, на матрац, на мягкое, под себя скорее. Возлечь между бедер и опробовать, как будет скользить смазка для петель. Эммануэль подтянул валик под голову и расставил ноги, наблюдая за ним с улыбкой, полной ожидания и похоти. Невозможно было смотреть на него долго, не испытывая страстной жажды обладать им. Колпачок смазки не открывался давно, но раскрутился, как новенький. Джастин сел на колени, пробуя содержимое бутылочки на ощупь. Походило на холодное постное масло. Пахло немного мазутом, немного вазелином. Не самые страшные запахи, которые можно учуять. Эммануэль смотрел на него, играя с собой, и от этого кровь просто закипала. Как можно было держать себя в руках, когда он был таким? Развратным и непристойным. Как Джастин раньше не видел? Рука Эммануэля скользнула по его телу, шерсти жилета, торчащей из-под нее рубашке. Он провел по своему члену, закатывая шкурку. Два его пальца скользнули между ягодиц, целомудренно скрывая обзор от глаз, а потом раздвинулись. Развратный, непристойный. Джастин налил себе смазки в ладонь, нервничая, взял слишком много, и она потекла мимо, обрушиваясь тяжелыми каплями на покрывало. Она все равно протекла, когда он обхватил свой член, размазывая по всей длине. Еще немного осталось для Эммануэля, и пальцы Джастина обошли его, чтобы нащупать дырочку. Он уже даже ими ощутил, как прекрасно скользит. Не терпелось попробовать чем-то побольше. — Знаешь, какая у меня любимая поза? — внезапно спросил Эммануэль, сбивая с мыслей. Джастин приостановился, анализируя сказанные им слова. Он не думал, что в процессе они будут говорить. Его словарный запас во время любовных утех истончался до нескольких позиций, и в основном там были междометия. — О, — попробовал он, выдыхая. — У тебя есть любимая. — А у тебя нет? — Мне… — Джастин закусил губы, давая себе время, — мне все нравятся. Чтобы было приятно. Тебе и мне. — Да, но… Может быть, мы попробуем… попробуем кое-что? Джастин? Каждое его слово казалось непристойным, как ругательство, обжигало слух. — Ты можешь… ты можешь лечь? — Что? — Пожалуйста. Я думаю, тебе понравится. Я уже готов. Давай. Словно язык потерял смысл. Джастин не был уверен в том, что ему говорит Эммануэль, но чувствовал напряжение под собой, его готовность к действию, и как он мог не повиноваться? Джастин нерешительно лег на спину. Он видел потолок с темными разводами, отходящие обои, и хотелось просто лишиться зрения, не вспомнить, не вспоминать, где они. Он выдохнул с облегчением, когда вместо потолка увидел глаза Эммануэля. Тот забрался на него сверху, совсем как некоторое время назад, но теперь его обнаженные бедра обхватывали Джастина, и между ними совсем не было одежды. Дыхание замерло — он почувствовал, как Эммануэль держит его внизу, направляя в себя, и это сентиментально казалось возвращением в теплое лоно родного дома. Расслабленность собственного тела, просто лежащего на полу, одурманенного крепленым вином. Наслаждение их единением. Джастин не смог не замычать, когда Эммануэль начал двигаться, упираясь руками в его грудь. Какое у него было красивое лицо, какой он весь красивый. И как это он достался Джастину? Эммануэль запрокинул голову, жмурясь и яростно покусывая губы. Как же Джастин хотел услышать его стоны в полный голос. Когда он не запрещает себе, потому что они должны соблюдать тишину и не привлечь внимание ни вайлбистов, ни кого бы то ни было еще. Джастин уплывал, поглаживая напряженные бедра и упиваясь восторгом от вида его члена. Он раскачивался вместе с его движениями, был все такой же возбужденный, открытый. Просто с ума сойти. — О господи, — простонал Эммануэль, наконец услаждая его слух своим голосом. — Как хорошо. Невероятно. Потрясающе. Джастин был рад, что тот может это произнести вслух, озвучить за двоих, потому что ему хватало сил только на то, чтобы чувствовать. Мысли кружились в голове, словно в турбине, и он не мог подобрать слов. Только удовольствие, смывающее весь мрак, осевший в его голове копотью за день. Удовольствие как награда за то, что он прожил еще немного. Лучший приз, который можно получить. Чудное тело Эммануэля, его голос, его запах, его ощущение. Снаружи, внутри. Джастин поднял взгляд, смотря на приостановившегося Эммануэля. Тот дал себе паузу, чтобы стянуть жилетку и отбросить на их лежанку рядом. Оставаясь в одной рубашке, что так ему шла. Он двигался, и Джастин чувствовал, как мысли теряют всякую связность. Как сам теряет все соединяющее с миром. Ему хотелось касаться Эммануэля везде. Мужского тела, которое, он бы никогда не подумал, что будет так вожделеть. Джастин протянул руку, проводя пальцами вдоль пуговиц застегнутой рубашки. И на лице Эммануэля мелькнула нерешительность. Он коснулся их сам, не отводя взгляда от лица Джастина. Словно не веря до конца в то, что он хочет увидеть еще. А он сам не мог перестать смотреть. На двигающиеся пальцы, творящие ворожбу, на каждую пуговицу, выскальзывающую из петли. Полы ткани разошлись, являя еще немного его, и Джастин закусил губы, рассматривая то, что уже принадлежало ему, а он и не подозревал. Оно так отличалось от того, что Джастин привык видеть. Ни округлостей, ни гладкости кожи. Грудь Эммануэля была покрыта густыми каштановыми волосами, на ощупь оказавшимися очень мягкими и приятными. У него самого таких волос не было, и их отличие безумно разгорячило Джастина. Он дотрагивался, наслаждаясь непривычным ощущением. Дотрагивался, пока не утолил первичный интерес, пока пальцы не коснулись сосков. Эммануэль замычал, подаваясь вперед. — Еще, — попросил он, прижимая его руку к себе. — Еще. Эммануэль двигался быстрее, унося от реальности и теряя в ворохе сильных чувств. Джастин беспорядочно ласкал его, гладя кожу, потирая комочки сосков, спускаясь ниже, к животу, и прикасаясь к члену едва-едва, потому что тот уже был на пределе. Такой набухший и лиловый. Эммануэль упал на руки, над его лицом. Так близко, но чтобы поцеловать — так далеко. Он жмурился, грыз губы, от него исходили волны жара. Джастин сжал его бедра, насаживая на себя сильнее, и Эммануэль весь напрягся, как пружина, что вот-вот распрямится, и замер, прежде чем содрогнуться всем телом. Какое у него лицо. Если бы можно было всегда видеть его таким. Он пытался отдышаться, открыл глаза, смотря на Джастина и улыбаясь. Это было принятие. Лучшее из того, что он знал. Эммануэль наклонился, словно бы для поцелуя, но вместо этого уперся своим лбом в его и шумно выдохнул в щеку. Мгновения тянулись, как капли росы, как густой мед, как янтарь, в котором Джастин хотел замереть, словно муха. Это ощущение — еще не пик, но подступ к нему, когда ты весь воспален и чувственен, и все приносит удовольствие. Эммануэль словно пришел в себя, пришел, чтобы вновь отклониться и продолжить двигаться и помочь ему закончить. Джастин заметил, что у него еще тверд, несмотря на то, что он очевидно уже испытал удовольствие, и созерцание этой картины подводило его самого к финалу быстрее. Он дотронулся до капель влаги Эммануэля на своей грудине, пытаясь еще больше впасть в омут наслаждения, словно не он сейчас ходил по самому дну. Эммануэль вновь двигался, из его тела исчез дух, остались только непотребные движения, физика, биология. Части, созданные для действия. Джастин не сдерживался и продолжил гладить его, услаждая уже себя ощущением взмокшей кожи, упругостью мышц, откровением горящих покрасневших сосков и губ, и шеи. Задержав дыхание, он начал отсчет ступеней. Все ближе и ближе к концу. Эммануэль закрыл свой рот руками, двигаясь хаотично, безумно, будто в приступе пароксизма, и Джастин сам заметался под ним, заражаясь этой лихорадкой. Эммануэль откинулся назад, прогибаясь. Его грудь вздымалась, а пенис вновь пульсировал, и, изумленный, Джастин увидел, как из него во второй раз истекает семя. Он успел отметить только сам факт, потому что собственный оргазм оглушил его, заставил забиться и замычать. Тепло захлестнуло с головой, и Джастин зажмурился. Все, что он мог, только дышать. Дышать и лежать. Джастин с трудом нашел силы приоткрыть глаза, когда Эммануэль сполз с него, рушаясь рядом и жарко дыша в плечо. — Господи, — бормотал он, — господи. Влажная челка щекотала кожу Джастина, а место, где они прикасались, казалось волшебным. Будто они срослись, слиплись, стали единым целым. И оно стало чуть больше, потому что, едва придя в себя, Эммануэль закинул свою ногу на него, обнял за грудь и уткнулся в бок. Словно спрятался от всего мира. Они лежали и молчали, Джастин чувствовал, как подсыхает влага на груди, как прохлада комнаты нависает над ними. Нужно укрыться. Нужно подвинуться. Нужно что-то. Но нет ни сил, ни желания, ничего. Эммануэль лежал очень тихо, подав признак жизни, только когда шмыгнул носом. Джастин вывернул руку из-под него, обнимая, и взъерошил его волосы. Пятно на потолке было не таким уж и мрачным. — У тебя дважды брызнуло, — заметил он, чтобы начать хоть какой-нибудь разговор. Эммануэль тихо фыркнул сбоку. — Я не знал, что так бывает. — Джастин пощекотал его кожу на затылке, где волоски были совсем мокрыми. — Я тоже не знал. Просто почувствовал, что еще… что еще могу. И продолжать приятно. — Как это… как это ощущается? — И это меня ты зовешь бесстыдным? Джастин рассмеялся, прижимая его к себе. Нашарил тряпку, которую уже можно постирать, потому что один край ее совсем засох, вытирая свою грудь, чтобы дать ему лечь ближе и не испачкаться. Подтянул к ним покрывало, чтобы завернуться в него и укрыться от прохлады. — Пойдем завтра в город? — тихо спросил Джастин, касаясь губами его макушки. Эммануэль молчал. Джастин даже подумал, что он действительно заснул. Ну что ж… может, об этом стоит поговорить в… — Ладно, — ответил Эммануэль со вздохом. — Пойдем. Джастин широко улыбнулся, обхватывая его крепко-крепко. — Ты не пожалеешь, — сказал он, укутывая Эммануэля собой и покрывалом. — Мы отлично проведем время. — Хорошо. — И потом тоже. — Ладно. Джастин закрыл глаза, наслаждаясь его телом, как никогда обнаженным и доступным для их соприкосновения. Он думал о том, куда можно будет пойти, что посмотреть. И совсем не думал о том, что что-то может пойти не так.