Сосуществование

      Пятна солнечного света, то и дело растекаясь мягкими контурами, скользили по белоснежной постели. Спустившись на пол, они отправились в путь по паркету до тех самых пор, как не наткнулись на пару голых пяток с мозолями на щиколотках. Будто ощутив тёплое касание солнца, одна оторвалась от пола и почесала лодыжку, тут же скорей опускаясь назад. У подножия комода ровнёхоньким рядом стояли ботинки, кроссовки и бейсбольные бутсы. Бейсбол — его любимый спорт. По крайней мере, так заявляли ему год за годом.       Джон стоял перед зеркалом, вытянув тело прямой струной. Стоял ровно, словно гвардеец самой королевы, но приподняв фактурный подбородок: так взгляд получался чуть-чуть свысока. Улыбался. Единственная вольность в его идеальной позе — уведённые за поясницу руки — лишь шире разводила плечи, добавляя и без того складному облику той величавой торжественности, к которой Гиллман стремился — и был на все сто в этом своём стремлении уверен — каждую минуту своего существования. Совершенного существования.       "Ты особенный, Джон," — говорил доктор в детстве. Тогда он неправильно понял эти слова. Но это не страшно: он был ребёнком. И всё ещё куда более совершенным ребёнком, чем остальные.       Сегодняшний Джон взрослый. Юный, неопытный, но особенный. Гиллман умён, атлетичен, уже по-своему обаятелен: каждая страничка прочтённых трудов почтенных Карнеги и Фромма приносили свои плоды, помогая мальчишке выстраивать правильные, логически верные связи со сверстниками.       "Ты особенный, Джон. В тебе великая сила, но она же — твоя слабость... Нет, дослушай. Снисхождение, Джон. Не учись ставить себя на их место — тебе никогда там не быть. Учись снисхождению, чтобы лучше понять натуру тех, кто будет окружать тебя всю твою жизнь, и знать, как себя подавать."       "И Вашу натуру, доктор?"       Несмотря на силу и прочность, значительно превышающие человеческие, тело будущего Хоумлендера (имя, которое Фогельбаум дал ему почти сразу после имени "Джон") было пока далеко от карикатурной горы супергеройских мускулов. Но это пока. Прозвенит субботний будильник, и Джон, умывшись и съев здоровый питательный завтрак, приступит к своим тренировкам. Меньше полугода назад Гиллман считал это бредом: зачем тратить время, если он силён и без того? Поймав отбитый бэттером мяч и помчавшись к базе, Джон выцепил краем глаза неотрывно следящую за ним стайку девчонок, кричащих... Оу.       Ладно, теперь он понял.       Но сейчас, когда ложиться обратно не было смысла, Джон задумчиво изучал себя в зеркале. Что-то точно было не так, но понять, что же именно, он не мог. Джон встряхнул головой: а что же вообще вдруг заставило его усомниться в... Нет, не усомниться. Но, пожалуй, пересмотреть.       Эта тщедушная свинья... Как его там? Уильям Бутчер. Что давало ему, ничтожеству, право ходить по гостиной почти голышом, как в эту минуту Джон, когда он, будучи живым греческим идеалом, лишён такой привилегии? "Это странно и неприлично," — бессознательно прозвучал в голове знакомый голос аскетичного отц... доктора.       — Ме, бе, ето стлянно и ниплилично, — вдруг передразнил его Гиллман, ощетинившись перед собственным отражением. Тело Билли лишено особых достоинств. Он силён. Но как загнанный вшивый пёс, а не воин. Он пошире Джона в плечах, но жилист и худ, словно недоедает.       Трель будильника прерывается брошенной в тумбочку курткой. Крючок на двери кладовки сорвался вместе с гвоздём, но Джон, очевидно, был весьма сдержан.       Времена, когда Джон был источником постоянных проблем Фогельбаума, прошли. Несчастные случаи остались в детстве, в прошлом, а сегодня Джон Гиллман стабилен, как никогда. В этом не шибко уверен доктор, но сам Джон — на все сто процентов.              На девяносто. Чёртов пацан в доме Ленни! Но Джон молодец, Джон сдержался, верно? И отстоял свой авторитет. Совершенно без применения сил.       Доктор точно будет гордиться им. Обязательно.       — Джон, дорогой! Спускайся кушать.       — Мама приготовила просто отличный бекон! Объедение, пальчики можно съесть!       "Ты уверен, Джон?"       "О, да ладно! Ты доверил мне ходить в школу, док. Неужто какие-то два кретина из Воут будут большей угрозой моей нервной системе, чем старшие классы? Я смотрел подобранные тобой художественные фильмы. Я готов."       "Но учителя и одноклассники не будут с тобой круглосуточно, Джон. А "родители" — будут. Они точно тебе нужны?"       Сейчас, спускаясь к завтраку, Джон как никогда хорошо ощущал: чёртов Фогельбаум был прав. Опять. Добродушные и тупые физиономии, подобострастно лебезящие каждую блядскую минуту, вызывали неудержимое желание прожечь пару новых отверстий в их жалких телах, чтобы они ну хоть на секунду захлопнули те, что у них под носом.       — Джон! Доброе утро... — проглоченное "сынок" Джон считал в её участившемся пульсе. Красивая женщина тридцати шести лет изумлённо окинула взглядом подростка, но промолчала. Мужчина под сорок, выглянув из-за газеты, пожал плечами.       "Ладно тебе," — Джонни сам придумал для себя его реплику. — "Может, парень собирается после завтрака в душ?"       — Доброе утро, Миртл, — бросил Джон, обходя накрытый к завтраку стол и направившись к кухонным шкафчикам. — Доброе утро, Стивен.       "Гиллманы" переглянулись. Джону и правда стоило научиться звать их "мама" и "папа". Но разве они посмеют напомнить об этом вслух? Подросток осмотрел столешницы, заглянул за микроволновку и потянулся к верхним полкам. Поджав губы, он почесал оголённый живот и опустился обратно на пятки.       — У нас есть... — он нахмурился, вспоминая название, но быстро на это плюнул. — У нас есть сахарные хлопья?       — Хлопья перестали считать частью сбалансированного американского завтрака ещё в восьмидесятые, Джонни, — заворковала Миртл, поглядывая на Стивена. Тот, прокашлявшись, произнёс:       — Есть мои хрустящие отруби с черносливом...       О, эта скотина и вправду боится его сильнее, чем женщина. Восхитительно.       — Значит, купишь, — отрезал Джон, повернувшись к Миртл.       — Это немного...       — Это немного что? — поднял брови "сынок". Когда мурашки меж светлых волос отступили, он выдохнул и заговорил так, как всегда говорил за пределами этого сраного дома:       — Я хочу поесть хлопьев, мам. Разве это проблема? Должен же я хотя бы узнать, какие они на вкус. Это, вообще-то, нормально. Для подростка.       Акцент на последнем слове, ровно как и выдавленное из себя "мам", возымели должный эффект. Садясь за яичницу, бекон и блинчики на фруктозе, Джонни знал наверняка: к следующему утру он получит сраные хлопья. И никто даже не заикнётся о них перед доктором. И эти-то придурки станут его "родителями" в написанной маркетологами биографии? Какой, однако, позор. В первые дни он ещё, если честно, надеялся, но...       Джон улыбнулся, впиваясь зубами в сочное мясо. Кажется, он начинает понимать, как вести себя в реальном мире.

***

      Шагая по краю дороги вдоль зелёных насаждений, Гиллман сжимал в руке сумку с формой. Бейсбольное поле находилось ещё в двух милях отсюда, и Джон, безусловно, предпочитал добираться пешком. Больше воздуха. Больше простора. После тесных белых стен лаборатории мир был таким... настоящим, что он позволял себе терять бдительность и вздыхать: иногда романтический подростковый дух просто захватывало.       Замедлив шаг, Джон остановился и хмыкнул. Этого ещё не хватало. Не оборачиваясь, он медленно опустил свою сумку на пол.       — Я тебя вижу, — отчётливо произнёс он, поправляя примятую ручкой сумки толстовку.       Билли стиснул кулак и вжал голову в окружённые листьями плечи. Дьявол.