My Book Of Regrets

Этот сюжет станет не святочной, но все-таки сказкой, в которой хорошо закончится то, что никогда в унылой реальности хорошо не заканчивается. Но счастливый финал, как известно, наступает тогда, когда автор выбирает правильный момент, чтобы захлопнуть варежку. К слову, варежки, а также шапка, унты и даже такое буржуйское излишество, как меховая шуба, пригодились бы любому в пространственно-временной точке, с которой начинается мое повествование, а с ним и обратный отсчет до заветной полуночи, отбивая подобно курантам двенадцать жизненных эпизодов, далеких от театрального драматизма, но судьбоносных для моего маленького меланхоличного мирка. Сумеречный сибирский лес тридцать первого декабря уже далекого девятнадцатого года в моем восприятии легко вписался бы в зловещую эстетику Бертона, помноженную на метафизику Диккенса и присыпанную сверху блестками с лондонской рождественской открытки. Откровенно говоря, брести меж тонких черных сосен в сине-серую неизвестность, полную кровожадных теней, по колено проваливаясь в снег и осознавая собственную экзистенциальную беспомощность, было довольно жутко даже для прожженного скептика-рационалиста, репутацию какового я старательно поддерживал. Пройдя до половины земную стезю всего несколькими годами ранее, я в тот миг искренне уповал, что середина удручающе энергозатратного пути по глубоким и скрывающим острые коряги сугробам также осталась позади. Не самые теплые, по щиколотку ботинки не спасали от пробирающегося в штанины колючего льда, однако я все стремительнее приближался к тому этапу путешествия, когда от бесчувственности промерзших конечностей этот нюанс беспокоить переставал. В то же время маячащий впереди инициатор мучительного вояжа, существо чрезвычайно подвижное и к глубокому вечеру возмутительно бодрое, в своем первопроходческом энтузиазме напоминал в потемках нечто среднее между воинственной лягушкой и горным козлом — не столько габаритами, сколько манером справляться с вычурным рельефом местности под нетронутым серебристым покровом, обманчиво мирно мерцающим в свете усмешки молодого месяца за вуалью низких облаков. — Знаешь, в чем счастье, Степашка? — спросил он, обернувшись, чтобы дождаться меня и хлопнуть по спине с силой размаха маленькой ветряной мельницы. — Нашел кого спросить, — я и хотел бы ответить пространным монологом в полноте прогрессирующей фрустрации, но отвык от долгих променадов по зимнему бездорожью, и потому легких хватало только на короткие фразы. — В прекращении страдания! — авторитетно заверил он, перекинув оба пакета с провизией в одну руку и потянув меня вперед за локоть. Как по заказу, секунду спустя из-за развороченных пней в пролеске с тревожным хлещущим свистом триумфально повыпрыгивали в небо кометы преждевременного новогоднего фейерверка, повзрывались, заставив меня вздрогнуть от неожиданности, эволюционировали в пестрые шары, отражающиеся в черном глянце надгробий и памятников... Это я, конечно, уже дофантазировал, так как все кладбища остались далеко позади, в черте города, а смотрел я в тот момент преимущественно под ноги, стараясь не оказаться в позе ребенка, плашмя нырнувшего в сугроб с целью сотворить фигуру снежного ангела. Не сказать чтобы эта тактика облегчала продвижение: тянулся третий километр — по ощущениям как минимум десятый — до вожделенной цели, и к тому времени я успел запыхаться, собственным дыханием блокируя обзор за запотевшими очками. — Мы почти на месте! — в голосе моего спутника послышалось торжество, шаг его сделался широким в рамках телесной комплекции и уверенным, как у солдатика из почетного караула возле Букингемского дворца, пустившего свою высокую меховую шапку на модные девичьи угги. — Да, да, — ворчал я в ответ, запинаясь о колко-скрипучие, бугристо-ледяные, припорошенные рыхлым снегом и потому непредсказуемо возникающие на пути кочки. — Уже полчаса как... И чтобы посильнее страдать… Мы эмпирически вживаемся в образы... Декабристов… Или креветок из морозилки… — Знаешь, что лучше всего сближает на первых свиданиях? — он с ослиным упрямством продолжал тащить меня вперед, удивительно устойчивый к самому заразному унынию. — Ты это называешь свиданием?.. — я все еще искренне надеялся, что он помнит лес у залива достаточно хорошо, чтобы окончательно не сбиться с курса в морозной ночи. — Или мне послышалось… И ты все еще говоришь о страданиях? — Совместный стресс! — в подтверждение своей гипотезы он комично споткнулся, вцепившись в мою куртку и едва не повалив обоих. — Пережитые приключения, всплески адреналина, преодолеваемые дуэтом невзгоды! А знаешь, что это значит? — И что же? — я попытался изобразить вялый интерес. — Что, пока мы пилим домой, мы не просто так страдаем, — он остановился на секунду, чтобы встряхнуть меня за плечи. — Мы постигаем эмоциональные глубины друг друга! Что в итоге должно привести нас к еще более страстному духовному единению. Хотя от плотского я бы тоже не отказался. — Что мне сейчас необходимо, так это... — я старался не слишком заметно стучать зубами. — Низменное плотское единение… С обогревателем. — То есть со мной, я так и сказал! — оживился он, с новой силой припустив вперед и обернувшись с Чеширской улыбкой во весь ряд пугающе белых зубов. Скрепя сердце я отправился следом, не готовый поворачивать обратно в остром нежелании и вправду оказаться в новогоднюю полночь на кладбище, и вскоре окончательно выдохся — легкие физически начинали болеть, конечности не слушались, а пальцы, веки, губы и кончик носа по ощущениям будто подверглись местной анестезии. Вероятно, в те секунды я бы затруднился ответить на вопрос, как оказался в такой нетривиальной ситуации — вне досягаемости признаков цивилизации, периодически утопая в снегу, с единственным телефоном, почти разряженным и уже не функционирующим в качестве фонарика… Идея срезать и пройти три километра по тропе вместо пяти по дороге давно стала казаться предельно деструктивной. — Алик, — я остановился передохнуть, борясь с соблазном усесться прямо в сугроб. — Оставь меня здесь помирать… Я уже достаточно стар для этого… Вот тут… Лягу под упавшее дерево… Впишусь в пейзаж… Как еще одно дерево… — Ляжешь, ага, — цепкие и почему-то все еще теплые пальцы ухватили меня за запястье. — Под упавшего в твои объятия меня, только чуть-чуть попозже, мы почти дошли! Погоди, вот щас будет старая грунтовка… — Не могу решить, — с трудом скрывая раздражение, я поделился сомнениями. — Какое у тебя сейчас амплуа… Моисей… Вергилий… Или Сусанин? — А что сразу не Харон? — он снова напугал меня радостным оскалом. — Нам там как раз через речку… Но ты не боись, она замерзла! — Еще бы она не замерзла в минус двадцать… — Твой телефон говорит, что минус двенадцать… — Не трать заряд, там и так семь процентов… — Уже три… — Отлично… Нас найдут весной… — Два скелета в обнимку… — Или один душит другого… — В порыве страсти. — Ты хоть понимаешь, где тропа? — Здесь нет тропы! — Ну разумеется… — Я тут в свое время с каждой сосны наебнулся, все под контролем! Мы продолжали переругиваться, пока впереди меж деревьев вдруг не замелькал огонек, ознаменовав человеческое присутствие, чей-то теплый очаг и обозримый конец незапланированного марш-броска, и от этого света идти стало словно бы легче. Вместе с ним еще один, робкий и неуверенный, вдруг затеплился у меня в груди от неожиданного и очень смелого допущения, с каждым мгновением все стремительнее превращающегося в лавину накрывающего с головой осознания, что… В этом лесу мы были одни. Вдвоем. И никого вокруг. — Алик, — я позвал его, чтобы на всякий случай уточнить, не веря до конца в произошедшее. — Мы сегодня кого-то ждем? — Ага, — он подмигнул, игриво пихнув меня плечом. — Деда Мороза. Или, типа, чтоб подобрали и довезли? Не-а, я ж никому не сказал, что прилечу. — А… — я автоматически вернул толчок. — А что с твоим?.. Я не решился произнести вслух «свидание», на которое он еще в зоне прилета несколькими часами ранее требовал его отвезти, не уточняя, с кем именно. Я резонно полагал, что в жизни этого неутомимого бесенка появилась какая-нибудь новая фея, ради упругих форм которой он решился на такой дерзкий жест, как многочасовой перелет в те предпраздничные часы, которые обычно посвящают самым близким. У нас же с ним за почти тридцать лет междоусобных перипетий ни разу не было официальных свиданий. Как не было при встрече времени что-либо обсудить, обдумать и проанализировать: сначала я в срочном порядке спешил за ним в аэропорт, затем мы изощренно изобретали способ побега из тесного круга моей изредка многочисленной родни, далее я в смиренном недоумении лихорадочно носился за ним по продуктовому магазину, вскоре после чего мы ловили бомбилу, так как оба успели выпить за праздничным столом и не хотели садиться за руль. Теперь же выходило, что этот Новый год мы вынужденно встретим вдвоем. Да, в лесу, и да, с большой вероятностью для обоих он станет последним в истории, так как сопли уже заледенели в носовых пазухах, а лицо онемело от холода… Что не мешало мне глупо улыбаться, походя на психа или маньяка, и с новыми силами припустить за Аликом в сторону деревни. Я хотел этого больше четверти века, упрямо веря, что последний день декабря — особенный и, как индикатор, демонстрирует истинные ценности человека, его привязанности и приоритеты. И по всему выходило, что мой Алик прилетел ко мне, чтобы остаться со мной как минимум до утра, потому что никто не поедет в ночи из города в эту глушь, никто не отнимет его у меня сегодня. На последнем километре у него кончились силы изображать нездоровый оптимизм, и далее он молча сопел, всклоченный и запыхавшийся. Мы брели то лесом, то прогалиной, и мне было совершенно плевать, перейдем ли мы речку и не окоченеем ли под ближайшей сосной. Я готов был откупоривать шампанское на первом встречном пеньке, миновав стадии гнева и торгов, чтобы сразу нырнуть в тихую эйфорию, лишенную всякой логики и последовательности. Язык не повернулся бы вслух назвать показавшееся впереди образование деревней, оно не тянуло даже на дачный поселок: пару добротных домов, стоящих на почтительном расстоянии друг от друга, окружали в лучшем случае летние хибарки, уличное освещение отсутствовало как данность, только несколько окон горело поодаль, обнадеживая наличием электричества. Дорожки, конечно же, никто не чистил. Из памяти ускользнул остаток нашего пути; я не думал о катке, в который превратилась обещанная речка; не думал о промерзших трубах и о том, что для их эксплуатации необходимо сначала протопить дом; о матах Алика, пытающегося зажигалкой отогреть заледеневший замок на калитке и затем расшвыривающего снег перед порогом, чтобы открыть дверь; о вылетающих пробках и о том, кто именно предусмотрительно заготовил дрова перед камином и оставил внутри щепки для растопки… Огонь занялся быстро, и я, усаженный в придвинутое к очагу кресло, с благодарностью кутался в наброшенный на плечи плед, пока уже раздетый до старой дырявой футболки Алик носился по первому этажу, включая сплит-систему, обогреватель, чайник и диско восьмидесятых из телевизора. К босоногим быстрым шагам добавился приятный кислый хруст, когда он выхватил из пакета яблоко. Я закинул ноги на подлокотник, устроив их поближе к огню. Коже скоро стало почти больно от жара, но я будто промерз изнутри и никак не мог унять мелкую дрожь, хотя частью сознания подозревал, что ее истинная причина сокрыта отнюдь не в температуре, но в тех же эмоциях, из-за которых я никак не мог перестать улыбаться как идиот, мельком наблюдая за бурной деятельностью за спиной. — У нас свидание? — все еще не уверенный, я-таки нашел в себе смелость спросить прямо. — Да! — подтвердил Алик откуда-то из коридора. — Сиди, я буду за тобой ухаживать! — Я сегодня за леди? — от его обещания или от чего-то иного, что я еще не отследил, сделалось тесно в груди. — За приглашенную сторону, — он вручил мне начищенное яблоко и снова ускакал на кухню, не позволив поймать себя в объятия. — Но если хочешь, наденем тебе на голову бант… Вот тут как раз на бутылке есть. Лучший мой пода-арочек — э-это ты-ы… Я бросил взгляд на настенные часы — вопреки опасениям, до конца года оставалось еще более часа, вполне достаточно, чтобы привести себя в порядок и накрыть на стол, вписываясь в некие навязанные извне рамки приличий, — но мне вдруг стало так бесконечно плевать на любые условности на фоне все еще полуреального понимания, что де-факто мы впервые в жизни останемся вместе в новогоднюю ночь. Маленькое желание, о котором я никогда не смел просить вслух, не загадывал, заранее убежденный в несбыточности, но каждый год втайне надеялся, верил и ждал, затем ругал себя за очередной виток острой боли разочарования. — Оттаивай, снегурка, — Алик подкрался ко мне с горячим до пара ароматным чаем моего любимого сорта, напоминая о том, что дьявол и любовь по-прежнему прячутся в мелочах, и я успел ухватить его за футболку, дабы отставить кружку на столик позади кресла, спустить ноги с подлокотника и потянуть его на себя, вынуждая сесть ко мне на колени. Он будто и не менялся вовсе, такой же легкий и компактный, с такой же костлявой задницей и неизменным запахом сигарет от волос, рук и губ — я привык и смирился многие годы тому назад. Ни намека на седину — и хаотично торчащие волосы, и густые брови, и далекая от аккуратности щетина оставались по-прежнему угольно-черными, как у ободранной вороны; сам я пробовал отпускать бороду, но когда она сделалась наполовину пепельной, решил, что с ней одной ногой ступаю в статус «деда», тогда как без нее выгляжу просто как изможденный — спасибо запавшим глазам — человек среднего возраста. Алика было безумно приятно обнимать — его бока, чуть влажные от неутомимой активности, на ощупь казались обжигающе-горячими; сердце под пальцами билось быстро, сильно и ровно, а руки, бережные и теплые, моментально обхватили меня за талию. Я хотел целовать его, но он хитро спрятал лицо в сгибе моей шеи, так знакомо для обоих и так правильно, после чего притих, щекоча размеренным, замедляющимся дыханием. В моих руках он всегда успокаивался в считанные секунды, каждый раз невольно воскрешая воспоминание о том без скромности роковом дне где-то в далеком прошлом, когда он обзавелся этой привычкой. Однако, как главный виновник грядущей на бумаге и минувшей в моих реалиях любовной оказии длиной в три с половиной декады, прежде чем рассказать об этом, я чувствую необходимость хотя бы в двух словах прояснить, для чего вообще принял решение разворошить старые, пыльные, не всегда увлекательные и не обязательно нужные воспоминания. Помимо, конечно же, очевидного желания показать ему нашу историю моими глазами и подсветить свое восприятие не всегда однозначных событий. И чтобы, наверное, более не винить себя, мысленно бродя кругами меж допущенных и зачастую основополагающих ошибок. Чтобы разобраться в себе прежнем. И, помимо всего перечисленного, вынужден признать, главным мотивом этой ретроспективы стали сожаления. Об упущенных возможностях и о том, что позволял себе как долго быть несчастным. О таких судьбоносных мелочах, как отказ от музыки, главной и стабильной страсти, в пользу нелюбимых, но «серьезных» занятий, и о таких бесконечных величинах, как недолюбленные близкие люди; о том, что был плохим сыном, не достойным моего доброго, чуткого, самоотверженного отца; что не женился и не завел детей, хоть и желание это всегда было навязано общественным укладом и страхом одиночества. Что не сумел распознать драгоценность и оценить моего Алика; что всю жизнь был заложником ложной скромности, бессмысленного чувства долга, абстрактной вины и фонового стыда; что не был внимателен к верному и надежному другу с не самыми плохими привилегиями; что сходу не отшил садистичного и деструктивного кавалера, не завел еще пять женатых любовников, слился от привлекательного шведа, хотя мог бы теперь жить в Стокгольме в официальном браке со всеми гражданскими правами… Что оттолкнул моего Алика, молчал о чувствах к нему, позволил ему уехать, ничего не просил, хотя столького хотел. Что согласился из чистейшего мазохизма быть свидетелем на его второй свадьбе, что был так холоден к его сыновьям и слишком труслив, чтобы жить так, как хочу, и быть тем, кем хочу. Что потерял так много, так бесконечно много времени. Что все еще живу прошлым и даже сейчас, составляя список, трачу этот единственный невосполнимый ресурс, хотя его у меня осталось не так много, чтобы побыть счастливым, и нельзя позволять минувшему красть даже доли мгновения. И то, что Алик рядом, еще ничего не значит, потому что его шило в заднице несет его по неизведанным путям, он никогда долго не сидит на месте, а я как будто врос корнями в свое болото из травяных чаев и сожалений, и это значит, что скоро, наверное, все встанет на свои места, он уедет в Петербург к экс-супруге, детям, студиям, выставкам, затем еще через пару лет грянет громом в тихом небе доставшейся мне кровью безмятежности, и я вопреки всему распахну для него двери, руки и простыни. А потом, может быть, нервы не выдержат, и я убью его, как в тех маминых книжках про маньяков, затем приду в себя, осознаю сотворенное и убью также себя. И тогда моя бессмысленная история обретет достойный Шекспира или, по крайней мере, Лескова драматический пафос. Если, конечно, двадцатый год не принесет нам какое-нибудь экстраординарное событие мировых масштабов, которое вынудит его остаться со мной.