In vene veritas.

Взяв холодные, трясущиеся руки матери в свои, Диппер аккуратно сжал их. Мама сидела на кровати, зачем-то сдерживая слезы, как будто Диппер никогда раньше их не видел. Злой шёпот разливался по комнате неприятным киселём, настолько гадким и вязким, что у Диппера сводило челюсть. — Боже, ну как можно быть таким ублюдком?.. — шептала мать, выискивая ответ на своих запястьях, на золотой цепочке, которую ей подарил ублюдок. Ну, или же муж. — Ты пробовала с ним разговаривать о том, что тебе не нравится? — снова мягко начал Диппер, который играл мудрого взрослого уже битый час, если не всю жизнь. Ему ведь только семнадцать. — Без наездов, без упреков, без оскорблений и повышенных тонов. Бенджамин рассудительный, но вспыльчивый: его именно твоя опала и подрывает каждый раз. Мама подняла заплаканные глаза, в которых ясно читалось, что Диппер — непроходимый идиот, ничего не понимающий в отношениях. — О, он даже не хочет меня слушать, понимаешь! И прекрати называть его Бенджамином, он твой родной отец. — она выдернула одну руку из ладоней Диппера и вытерла всё-таки проступившую слезу. — Ладно, буду называть его Бен, — Диппер пробурчал себе под нос, а после громче, на секунду усомнившись, сказал: — Может, если всё каждый день так плохо, разведетесь? К щекам мамы резко прилила кровь. Она стрельнула в Диппера злостным, пренебрежительным взглядом, показывая, что он теряет уважение к себе с каждой новой фразой. Диппер лишь закатил глаза. — А Мэйбл? Ты подумал о Мэйбл? Ей нужен отец! «А мне нет, » — невесело прозвучало в голове, но Диппер лишь неопределенно пожал плечами. — Ей будет легче без ваших постоянных ссор. — Не будет! Понятно. Дело гиблое. Диппер потер переносицу, зажмуриваясь до фейерверков, которые в последнее время стали единственным развлечением в этом мраке абсурда. Глубоко вдохнув и выдохнув, он безучастно предложил: — Тогда сходите к семейному психологу? — Мы что, похожи на психов? — зашипела мама, одергивая и вторую руку, как от прокаженного отодвигаясь на другой конец кровати. Диппер пожал плечами, выбирая между ответом, что да, похожи, и ответом, что психологи с психами не работают. Каждый день — сплошные американские горки, на которых в один момент вагончик застревает на вершине, где всё хорошо, где все друг друга любят и помогают, а потом — резко сбрасывается вниз, в бездну битой посуды и самых тупых причин для ссор. Мама — нервная истеричка. Папа — каменная глыба, которая искренне не понимает, почему мать постоянно психует и почему ей всё не нравится. Сестра-двойняшка — инфантильный ребёнок, слепо верящий любому родительскому слову и живущий в каком-то плотном розовом шаре. И если говорить честно, то из всех них больший псих и агрессор — Диппер, взрывающийся от всего, что движется и не движется. Дедушка умер чуть меньше месяца назад. Для Диппера он умер примерно вечность назад. Этот сентябрь, одновременно пустой и полный, был чёрным мазутом, в котором Диппер бесславно захлебывался, а сверху старательно наседала собственная семья. Мама, пускай и видела своего отца раза три в год, когда он забирал к себе Диппера на каникулы, проплакала три дня практически не останавливаясь. И теперь иногда плачет по ночам. Папа, совершенно не знающий, как помочь ей справиться с этим, безучастно стоял в стороне. Розовый шар сестры трескался с каждым маминым всхлипом, из-за чего она тревожно врывалась в комнату Диппера, требуя помочь ей. Как? — Диппер задавал этот вопрос каждую ночь, когда снова слышал мамин скулеж и недовольство отца. Как? — потолок был партизанским молчуном. Как? — отражение в зеркале смотрело так же выжидающе, как на него смотрел Диппер. Как помочь маме, если она ненавидит Диппера за то, что у него было детство с её отцом, а у неё самой — нет? Мэйбл кричит на Диппера каждый раз после того, как он срывается на мать или на отца. И сейчас она тоже кричит, и её обвинения выглядят так убийственно верно и глупо: ведь это ты, Диппер, виноват, что всё так, так почему ты не можешь это исправить? Диппер хватается за волосы и царапает кожу головы ногтями, пока Мэйбл отрывается за всю боль, что прячет за цветными свитерами и плюшевыми игрушками в несправедливо взрослые семнадцать. Осень за окном безапелляционно заявляет, что никто счастлив не будет. Диппер кричит в подушку, когда Мэйбл выбегает из комнаты в истерике. О, всё просто катится в бездну. Диппер сжимает подушку, старается успокоиться, выравнивая дыхание, но зубы сводит до скрежета. Швырнув подушку на пол, он хватается за пододеяльник, натягивая его до хруста то ли ткани, то ли гипоталамуса. Диппер отчаянно пытается удержать себя в руках, но вскакивает с постели и бьет рукой об стол, заливаясь слезами. Когда он узнал о смерти дедушки, глаза высохли до жжения пустыни, а в горле образовался комок, который не позволял банально проораться от боли. Боль, о которой не говорят, лишь становится невидимой, но сохраняется осязаемой и, что страшнее, вследствие перерастает в мясорубку мыслей. Диппер на физическом уровне чувствует, как каждая его мысль четвертуется болью. Потом Диппер стал личным психологом для всех вокруг. Потом решил, что болеть болью — тяжело и страшно, так что он запрятал её в пятый угол сознания, надеясь, что она сама рассосется. Не сработало. Подставка для карандашей, учебники, тетради, блокнот для астрономии, в котором в последнее время получалось только рисовать черные дыры, даже настольная лампа, — всё летит на пол, с громким хлопком и шелестом страниц. Диппер злится на них, потому что не понимает, почему они шелестят так громко. Вырывает парочку из школьных тетрадей, надеясь, что это проучит их невежество. Руки сводит от напряжения. Ему хочется разорвать что-нибудь, но бессилие сковывает наповал. Диппер оседает на пол, поджимая к себе колени и туманно оглядывая комнату. Тело дрожит, а сказать что-нибудь, хотя непонятно, для чего и кому, не получается. Но и кома в горле больше нет, а глаза, изрядно смоченные слезами, кое-как возвращаются в обычный фокус. Мясорубка замедляется. Мысли рассеиваются. Злость наконец-то затыкается. Диппер, дрожа, переползает на кровать и кутается в одеяло, надеясь, что завтра станет легче.