Сердцебиение

      Скорпиус вертел в пальцах крохотный осколок красноватого стекла, глядя на него одновременно с отвращением и надеждой. Один маленький осколок стекла и немного сушёных трав, завёрнутых в тряпку... Они могли дать ему ужасно много, и всё же, он колебался.       Это было неправильно. Жутко неправильно. Он знал, что стоило встретиться и поговорить, может быть, написать письмо, как тогда; но страх, живший в нём уже несколько месяцев, после той ночи стал только сильнее. Он не знал, что значит для Альбуса, не понимал, кто они друг для друга. Возлюбленные? Но любит ли его Альбус? Или, может, просто играется? Никто из них не признался другому в любви, никто из них ничего не сказал тем утром. Друзья? Но разве друзья проводят время так? Да и какие из них, видевшихся всего несколько раз и почти друг друга не знавших, могли быть друзья? Но возлюбленные — тем более...       И в то же время Скорпиус был уверен в своих чувствах. Он знал, что, несмотря ни на что, он любит Альбуса, любит не понарошку, а по-настоящему. Не уверен он был только в том, взаимно ли это. Стоило спросить, он понимал это, стоило признаться; однако услышать ответ Скорпиус боялся больше всего на свете, потому что он не знал, что будет делать и как будет жить, если ответом окажется "нет".       В конце концов, он решился прибегнуть к мерзкому, но, по долетавшим до него слухам, верному способу. Стекло и завёрнутые в ткань травы, а также инструкцию к ним, он выменял на несколько галеонов и пару эссэ у Берри — семикурсника-гриффиндорца, обладавшего воспалёнными до красноты глазами, в уголках которых скапливались гной и кровь, ярко-алой повязки на лбу и крайне дурной репутации. Берри, любопытный сверх всякой меры, пытался вызнать причину, по которой один из самых примерных учеников пошёл на такое, но так и остался ни с чем. Скорпиус не имел друзей, и потому никто не знал о его тайном увлечении.       Вздохнув, он крепче сжал осколок в руке и дёрнул ручку двери. Нужно было решаться. Пусть это и некрасиво, но, по крайней мере, он узнает всё.       За дверью оказался крохотный чулан, где даже два человека с трудом смогли бы развернуться. Чулан был заброшен, и почти никто о нём не знал, но некогда в детстве Скорпиус любил там прятаться, и сейчас эти воспоминания пришлись как нельзя кстати. Наложив на дверь несколько запирающих заклинаний и убедившись, что никаких щелей не осталось, он расставил по углам комнаты железные миски, которые выпросил у домовиков и использовал вместо жаровен, насыпал в них примерно равные части сушёного разнотравья и поджёг. Спёртый, провонявший гнилью запах чулана тут же преобразился — ввысь взметнулись тошнотворно-сладкие, дурманящие ароматы трав. Во рту почувствовался едкий привкус кислоты, а к горлу подступила тошнота, но Скорпиус держался. Сев в центр комнаты, он сложил руки лодочкой и положил на них осколок стекла — ровно так, чтобы в нём отражался только один его глаз. Теперь нужно было ждать.       В висках пульсировала тупая боль, затылок налился свинцом, и на него то и дело накатывала тошнота; хотелось спать, но Скорпиус опасался даже моргнуть, пристально уставившись в осколок. Глаза начинали болеть, и вскоре между ними запрыгали разноцветные искры и поплыли странные размытые круги, а в голове возникла невероятная лёгкость. Хотелось пить, а слюны не было, и его собственное сердцебиение отдавалось так гулко, словно над его ухом били в барабан; дыхание стало прерывистым — удушающий аромат трав, спёртый в крохотном помещении без окон и щелей, перекрывал дыхание и заставлял весь мир кругом плавать, меняя свои очертания и расцвечиваясь бесчисленными искрами и пятнами. В какой-то миг Скорпиус понял, что видит свой глаз ярко, как при дневном свете — огромный серо-голубой глаз с расширившимся зрачком смотрел прямо на него, и он был готов поклясться, что этот взгляд чужой.       Ещё пара мгновений прошла, пока он в ужасе смотрел на глаз в осколке, а затем мир дрогнул, стены потекли, подобно вязкой воде, пол покачнулся под ним, и в оглушительном стуке своего сердца он разобрал истошный вопль: "Ненавижу!"

***

      — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу тебя! — надрывался криком юноша не старше четырнадцати лет, колотя по стене кулаками и оставляя на ней кровавые следы от сбитых костяшек. — Я тебя ненавижу!       У него были зелёные глаза, чёрные кудри и до боли знакомые черты, но он вовсе не напоминал Альбуса, каким его знал Скорпиус. На его перекошенном от ярости и обиды лице блестели слёзы, а в криках слышалось такое отчаяние, что было тяжело вообразить его причину.       — Ненавижу тебя! Ты ещё поплатишься, я убью тебя, я ненавижу тебя, зачем, зачем ты меня родила, за что? — Его сиплый крик угас до шёпота, и, повернувшись спиной к окровавленной стене, он прислонился к ней, глядя перед собой полным злобы взглядом.

***

      На этот раз он казался ровесником Скорпиуса.       Альбус сидел на полу хлипкой прогнившей хибары и курил сигарету, во второй руке крутя волшебную палочку. Он настороженно поглядывал на дверь и, едва за ней послышался какой-то шорох, вскочил и бросился к окну. Забравшись на подоконник, он открыл ветхие ставни и выпрыгнул, а позади уже слышались хриплые крики и виднелись огни факелов и фонарей, с которыми преследователи врывались в дом.       Он бежал по лесу, сломя голову. Мокрые ветви хлестали по лицу, подлесок нещадно хрустел под ногами, а позади, подобно вихрю, неслась толпа преследователей. Вслед летели разноцветные огоньки проклятий и заклинаний, но он, уклоняясь ото всех и изредка оборачиваясь, чтобы ответить своим заклятьем, продолжал бежать вперёд.

***

      — Если будешь продолжать молчать, я сломаю тебе этот палец, — тихо говорил Альбус, на волосах которого тускло поблёскивал теперь железный венец, — потом этот, потом этот... Когда закончу с пальцами, я сломаю тебе руки. После рук я приступлю к ногам.       — Я ничего тебе не скажу, грязная колдовская шавка, — злобно прошипел пленник, прикованный к стене. На нём не оставалось ни единого живого места от побоев, а на пальцах не доставало ногтей.       — Тогда приступим, — спокойно сказал Альбус, потянувшись к указательному пальцу пленника.       Он сделал резкое движение, и послышался мерзкий хруст костей, а вместе с ним — дикий вопль боли.

***

      — Твой отец — герой, Альбус, — мечтательно улыбаясь, говорила красивая рыжеволосая женщина, поглаживая волосы лежавшего на кровати мальчика — ему было не больше семи лет. — Он боролся против ужасного зла.       Женщина вздохнула.       — Но проиграл. Он оставил мне только тебя и... — Она показала на старенькую книгу, на которой рунами было выведено название "Сказки барда Бидля". — И это.

***

      — Ты мне нравишься, — сказала высокая девушка с длинными чёрными волосами, в которой можно было узнать Дельфину Реддл. — Но я по-прежнему не уверена, могу ли доверять тебе. И ты кажешься слишком самоуверенным и гордым, а мой отец этого не любит.       — Я всегда буду верно служить Лорду, — прожигая её зеленью глаз, ответил Альбус. — До последнего вздоха. И даже если надену корону — всё равно останусь его слугой.       — Ты? Корону? — Дельфина рассмеялась, но тут же вновь посерьёзнела. — А ты и правда мне нравишься.

***

      — Можешь не верить, но ты хороший человек, Альбус, — улыбнулся высокий и крепкий мужчина с проседью в коротко остриженных волосах, вытягивая ноги к камину. — Один из лучших, кого я видел. А видел я немало.       — Ты льстишь мне, Винсент, — с насмешливой улыбкой покачал головой Альбус, раскуривая трубку. — И всё же, как думаешь, кто из нас завтра умрёт?       — Я, — с довольной улыбкой ответил Винсент и тихо рассмеялся, делая глоток виски.

***

      — Вырежи моё имя на своём запястье, — хрипло прошептала Дельфина. В чёрных безднах её глаз читались ненависть и мрачная страсть.       — Нет, — с ухмылкой ответил Альбус, проводя пальцами по её обнажённой груди. В тёмном металле его короны виднелось искажённое отражение нагой девушки.

***

      — У нас остался всего час, — шепнула Дельфина ему на ухо, проводя по его краешку языком и взявшись зубами за мочку. — Потом я улетаю в Уэльс.       Желтоватые отблески тусклого свечного света играли на её блестящих волосах, подсвечивали изнутри бледную кожу; Альбус нависал над ней, лаская грудь чародейки, и его беспорядочные кудри мешались с шелковистыми прядями её волос. Пальцы скользнули по её бедру к его внутренней стороне, но в этот момент Альбус внезапно отстранился и обернулся.       — Кто-то наблюдает за нами.       Дельфина тут же тоже посерьёзнела и посмотрела в ту же сторону, но следом медленно покачала головой.       — Тебе кажется, — произнесла она, прижимая его к себе.       Но ещё какое-то долгое мгновение Альбус смотрел — смотрел зелёными глазами, глазами, глазами, глазами...

***

      Скорпиус с криком отшвырнул осколок стекла, звякнувшего и покатившегося в угол. Он обливался пóтом; голова кружилась и раскалывалась, а перед глазами по-прежнему плясали разноцветные круги. Но ему было всё равно. Дёрнув ручку и не сумев открыть дверь, он бездумно наложил на неё взрывающее заклинание и, как только бронзовая ручка и замок с оглушительным хлопком разлетелись, толкнул дверь, раня руки об их остатки. Он вылетел в коридор и едва не задохнулся от переизбытка свежего воздуха, нахлынувшего в лёгкие и сбившего его с ног. Поднявшись, он бросился по коридору, расталкивая случайных прохожих и едва осознавая, куда бежит.       Только заперев за собой дверь туалета и прислушиваясь к собственному шумному и частому сердцебиению, он наконец смог подумать — но лучше бы не делал этого. "Это было прямо сейчас? Или давно? Но если давно, то почему он так смотрел, прямо на меня, почему почувствовал, что за ним наблюдают? Хотя почувствовать он мог и в прошлом — но почему это было последним видением? Хотя неважно, даже если это происходит не сейчас... Что, если они любят друг друга? Если Альбус любит её, а со мной просто развлекался? Если она любит его и не собирается отпускать?" — проносились в голове одна за другой несвязные мысли. Впечатления от увиденного путались, смешивались в его голове, но сильнее всего было впечатление от самого последнего видения. Он чувствовал себя до ужаса мерзко, чувствовал себя лишним, а свои чувства — ненужными. Он вдруг понял, что раньше не думал о том, каково Дельфине, как не думал о том, как отразится то, что было между ними, на её отношения с Альбусом; да он даже не знал, есть ли они, эти их отношения? "Что, если он бросил её ради меня? Хотя нет, скорее всего, наоборот — они всё ещё вместе, и он обманывает её... А может, они оба играют со мной и смеются над всем этим", — вдруг подумал он. Сердце колотилось, в груди горел болезненный жар, распространяясь по всему телу и заставляя себя чувствовать ещё хуже, чем в наполненной дурманящими запахами комнате. Казалось, что в стенки сердца вонзились сотни мелких иголок.       Он сжал кулаки, глядя на себя в зеркало, прямо в голубовато-серые, с красными от лопнувших сосудов белками, глаза. Но волшебство больше не действовало — он только напрасно всматривался в себя в ожидании видений. "Я жалок, — подумал он, стискивая зубы. — Мерлин, как же я жалок. Снова". В его жизни было слишком много обид; слишком много людей оставляли его, обманывали и в конечном счёте насмехались, и каждый раз было больно, словно он никак не мог привыкнуть. Но так больно, как сейчас, ему не было никогда; и сейчас в его глазах светилось ещё кое-что, не напоминавшее ни обиду, ни горечь, ни жалобную надежду.       Ненависть. Жгучая, всепоглощающая ненависть горела в глубине его глаз. "Я убью её", — подумал он, впиваясь ногтями в ладонь. И он чувствовал себя так, словно действительно смог бы это сделать. Он чувствовал себя так, словно смог бы сделать абсолютно всё, что угодно, лишь бы он был его. Только его.