Письма ненаписанные, письма непрочитанные

      Д'Артаньян сидел за столом. Перед ним лежал лист бумаги. Д'Артаньян смотрел на лист, не отрывая взгляда, и во взгляде этом было столько ярости, будто ему снова двадцать лет, а вместо ни в чем не повинной бумаги перед ним ухмыляющееся лицо самого Рошфора. Впрочем, Рошфор теперь по иронии судьбы ему чуть ли не друг, а его друзья…       В этом и было все дело. Несчастный лист бумаги должен был бы стать письмом другу, причём конкретно этот лист был преемником многих других таких же. И ему, как и его предшественникам, грозила та же участь – сгинуть в прожорливой пасти камина гостиницы "Козочка".       Д'Артаньян вскочил со стула и стал мерить комнату широкими нервными шагами.       – Что же мне написать? Черт побери, как же это сложно! Почему я не Арамис? Вот уж кто не стал бы тратить столько времени, чтоб написать ничего не значащее письмецо! Ещё б и зарифмовал пятистопным ямбом. Эх, Арамис…       Как и следовало ожидать, направление, которое приняли мысли д'Артаньяна, радости не принесло.        – Случись в моей жизни хоть что-то, тогда можно было бы просто написать: «Атос, я стал капитаном. Кстати, как вы, черт побери?». Или «Арамис, дорогой друг, за мной гонится свора шпионов кардинала, спрячьте меня в любом женском монастыре на ваш выбор». Или «Портос, давайте зададим трепку этим наглецам!». И дело было бы сделано. Но ни-че-го. Со мной не происходит ровным счётом ничего! Что прикажете писать людям, которых я не видел больше десяти лет? «Вчера во дворце мимо меня прошли тридцать восемь придворных, из коих пятнадцать были женщинами, а двадцать три – не были»? «Вот уже девятьсот пятьдесят три дня, как ничего не произошло»? Проклятье!       Д'Артаньян снова вернулся за стол, взял перо и старательно вывел: «Дорогой Атос!».              Вскочил, отшвырнул перо, скомкал лист и отправил его в дальний угол в компанию к ещё трем «дорогим Атосам», двум «милым Портосам» и, почему-то «господину Арамису».       – Мадлен, вина! –  закричал гасконец так громко, что хозяйка услышала бы его, даже если бы не подслушивала все время под дверью.       Поднос с вином уже полчаса ждал около двери. Мадлен проворно подхватила его, вбежала в комнату, привычным взглядом оценила обстановку: «Семь, – про себя вздохнула она, - ну ничего, пока ещё рано нести ветчину». До монолога «Почему они сами мне не пишут? А ещё друзья…» оставалось пять черновиков и две бутылки вина. А до выступления на тему "Какого дьявола я, болван, сам не писал им?" ещё примерно бутылок пять.       Мадлен поставила бутылки, обновила запас бумаги и выскользнула из комнаты. Несколько раз в течение вечера поднимаясь наверх и любопытствуя у замочной скважины, Мадлен, к изумлению своему видела, что лейтенант пишет! Чертыхается, пьет, отшвыривает перо, снова чертыхается, снова пьет, но пишет!       В следующий раз, уже ближе к ночи, еще раз поднявшись наверх к своему самому любимому, но самому несносному постояльцу, она застала его храпящим на кровати. Стянула с него сапоги, укрыла одеялом, подобрала перо, села за стол и прочитала:        «Дорогой Атос!       Надеюсь, вы простите меня, что так долго не писал вам. Вы знаете, я не большой любитель писать письма. Кроме того, не так просто оказалось найти вас. Только сейчас мне удалось разузнать у наших общих знакомых, что вы в Руссильоне. Я собираюсь передать вам весточку с одним из сослуживцев, который едет в эти края.       Искренне надеюсь, что вы здоровы, и навестите меня, когда будете в Париже.       Несмотря на долгую разлуку, вы все также дороги мне, как и наши Арамис и Портос, и думаю я о вас много чаще, чем пишу вам письма.

Ваш д'Артаньян».

      – Ох уж эти мужчины, –  качая головой прошептала Мадлен. –  Надеюсь, в этот раз получится, а то он, бедняга, сопьется в попытках написать три строчки ни о чем. А моё заведение совсем разорится, если придется еще хоть раз пытаться что-то выведывать у этих господ мушкетеров.        Наутро не до конца протрезвевший, д'Артаньян обнаружил на столе письмо, написанное его собственным почерком.       – Что за дьявольщина? – пробормотал он, разглядывая бумагу. – Это я, что ли?       Удивление его сменилось изумлением на строках про Руссильон, и полным недоумением в отрывке про сослуживца.        – Кстати, а как я узнал, какие именно края? Интересно… Ах, черт, черт, черт! Ведь Мадлен же что-то говорила… или кого-то расспрашивала? Продувная бестия!»       Голова после вчерашних упражнений в эпистолярном жанре болела, но настроение д'Артаньяна явно улучшилось.       – Вот это я перебрал вчера! – самодовольно хмыкнул д'Артаньян, запечатывая письмо. – Но написано складно. Благо, мы, гасконцы, так хорошо умеем пить. Да и идея с гонцом чертовски удачна. Гм… Надо разузнать сегодня, не едет ли кто в те края.       А вот второе письмо, лежавшее на краю стола, наполовину скрытое чистыми и исписанными листам, д'Артаньян увидел не сразу. Он уже собирался выходить, когда заметил край строгого конверта.       – Дьявольщина, – в который раз за утро помянул гасконец нечистую силу. – Письма, которые сами себя пишут и письма, которые сами себя доставляют… Нет, с Мадлен однозначно пора поговорить!       Д’Артаньян взял письмо со стола: знакомая бумага, знакомая печать – когда-то он уже получал такое. В голове зазвучал голос Атоса, не без иронии говорившего о том, что письмам с гербом его высокопреосвященства стоило бы уделять больше внимания. Д'Артаньян грустно улыбнулся своим воспоминаниям, бросил ещё один взгляд на то, другое, письмо и вздохнул.       – Ну что ж, узнаем, чего хочет от меня господин кардинал, по дороге.       Д'Артаньян взял шпагу, оба письма и вышел за двери. На лестнице гасконец, увлеченный распечатыванием письма, едва не сбил с ног человека.       – Черт побери! Сударь, возможно, вы не слыхали, но так неуклюже передвигаться в присутствии мушкетера его величества – плохая примета. Д’Артаньян наклонился поднять разлетевшиеся в разные стороны листы. А разогнувшись, наконец обратил взор на своего невольного обидчика.       – Господин д’Артаньян, вы все так же неосторожны на лестницах и все так же игнорируете приглашения его высокопреосвященства.       – Рошфор! – д’Артаньян наконец справился с бумагами, прицепил на место шпагу и протянул графу руку. – Какими судьбами? Неужели вновь пришли меня арестовать? – в голосе гасконца прозвучала некоторая надежда.– Ах, хорошо бы! Но нет. Прошли уж те времена, счастливые времена!       – Увы, нет, мой друг. Пришел лично убедиться, что вы прочитали записку, – Рошфор ответил на рукопожатие и выразительно посмотрел на письмо в руках д’Артаньяна. – И, как вижу, не зря. Но не расстраиваетесь. Я с радостью прогуляюсь с вами до Пале-Кардиналь. А там – кто знает…