Пять придурков и один вовлечённый

      За окном было уже далеко за полночь, а Пианист всё работал. Фальшивомонетничество — один из опаснейших видов деятельности, ставящий жизнь и свободу под угрозу. Кроме того, данное ремесло требует от своего мастера нешуточной ловкости рук, усидчивости, терпения и осторожности. Отрисовка изображений вручную, изготовление гравировальных пластин, подготовка бумаги, нанесение краски, работа со станком, просушка и тщательная перепроверка купюр — всё это процессы крайне трудоёмкие, отнимающие уйму времени и сил.       Честное слово, с такой работой уже годам к тридцати он точно угробит свои зрение и спину. Молодой человек негодовал каждый раз, когда ему приходилось засиживаться допоздна из-за переизбытка заказов. Пианист явно мог бы найти себе в мафии работу попроще. Но тогда произошло бы то, чего он боялся, — он перестал бы быть для мафии таким ценным кадром. Сейчас он был уникальным, незаменимым. Обладавшим навыками, недоступными больше никому в организации. А это даровало привилегию, способную спасти жизнь. Уберегало от клейма «пешки, которую можно пустить в расход». И награждало снисхождением от самого босса, даже если Пианист задерживал сроки на несколько месяцев. Ведь пусть лучше он сделает свою работу поздно, чем её не сделает вообще никто.       Эталонный перфекционизм Пианиста являлся благословением на пути к амбициозной мечте о скорейшем получении должности исполнителя и начале долгожданного восхождения по карьерной лестнице. Но этот перфекционизм также являлся и его личным проклятьем. Ведь в стремлении делать свою работу идеально, желании доводить до совершенства каждую отдельную купюру, молодой человек совершенно не жалел себя, трудясь на износ. Являясь истинным творцом, он мастерил — днями напролёт запираясь в тесном и душном кабинете, а то и забирая работу на дом. Являясь истинным мастером, он творил — пока не начнёт темнеть в глазах, и руки не перестанут слушаться.       За окном было уже далеко за полночь, а Пианист всё пытался работать. Он не спал уже больше суток и почти ничего не ел. Голова стала тяжёлой и ощущалась как огромный металлический шар на его плечах, а стёртые до мозолей пальцы словно принадлежали кому-то другому.       Пианист измученно вздохнул, наконец отложив инструмент в сторону. Он попытался потянуться и хоть как-то размять усталые плечи, но тут же ощутил резкую боль в мышцах. От такого долгого сидения на одном месте у него затекло вообще ВСЁ — даже то, о чём вслух обычно не говорят. Он бы сейчас явно не отказался от хорошего массажа.       «Пожалуй, на сегодня хватит».       Но не успел он подняться со своего стула, как вдруг зазвонил телефон. Это был Липпман.       — Да? — он тут же ответил на звонок.       — Ты… можешь сейчас приехать…? — в трубке раздался тихий, почти шепчущий голос.       Пианист снова посмотрел на время. Пол второго ночи. Он поморщился.       — Вообще-то, я собирался принять ванну и лечь спать.       — Прости… Я… Я не дойду домой… Мне плохо… — шёпот звучал почти жалобно.       Сердце Пианиста так и пропустило удар. Остатки сонливости как рукой сняло, а ладони похолодели, резко покрывшись потом.       Он мысленно поругал себя за то, что не понял ситуацию сразу.       — Ты пьян… Где тебя носит в такой час? — в голосе лидера Флагов послышалась злость.       — «Старый мир»… Я снаружи…       — Не двигайся. Я сейчас приеду.       — Прости… — снова прозвучало еле слышно.       Но Пианист лишь раздражённо сбросил звонок, ничего не ответив. Схватив своё пальто, он выскочил за дверь.       Ванна и сон могут подождать.

***

      Пианист приехал так быстро, как только смог. У боковой стены такого знакомого им всем бара из потёртого кирпича он обнаружил скрючившийся над землёй силуэт, неловко ищущий опоры. Липпмана тошнило так сильно, что на его глазах проступили слёзы.       — Господи… Сколько же ты выпил? — вздохнул подошедший Пианист.       Ответа и не требовалось. Запах говорил красноречивее любых слов.       — Вот. Я взял с собой воды, — сказал он, протягивая бутылку товарищу.       Тот принял её, но пить не стал — по всей видимости, боясь, что его снова вывернет наизнанку. Он лишь несколько раз прополоскал рот и сплюнул.       — Спасибо… — Липпман не поднимал глаз, так и продолжая сидеть на корточках. Кажется, он чувствовал вину.       — Ну? И почему ты пьёшь здесь один посреди ночи? — строго произнёс лидер Флагов, скрестив руки на груди и нахмурив брови. — Мог бы и раньше меня позвать, а не доводить себя до такого состояния в одиночку.       — Прости… У тебя много работы… я не хотел отвлекать… — забормотал актёр. — Но в итоге… всё-таки отвлёк…       Он обречённо усмехнулся, снова опустив взгляд.       Пианист тяжело вздохнул, покачав головой.       Всегда собранный, вызывающий восхищённые взгляды Липпман — он являлся кумиром миллионов. Приковывающий своей ослепительной улыбкой и пленяющий своими сладостными речами — казалось, этот человек всегда в хорошем настроении. Находясь за столом переговоров мафии или же на интервью перед своим предстоящим фильмом — в глазах всех окружающих он казался идеальным, не способным допускать ошибки. Казался совершенным, не способным допускать усталость, капризы, проявления слабости. Или пьяные звонки по ночам.       Липпману ежедневно приходилось примерять на себя тысячи масок, и связано это было не только с актёрской деятельностью. Фальшивые улыбки, вежливые слова, напускная галантность и безупречные манеры — вот неизменные спутники Липпмана, когда он находился перед публикой, когда на него были направлены сотни камер и взглядов. Это утомляло. И порой в его голове не находилось решения лучше, нежели утопить свою печаль и тревоги в алкоголе. Утопить в стакане своё одиночество.       Всем нужен был лишь «идеальный» Липпман, словно сошедший с обложки журнала. И только друзья из Флагов знали о его «другой» стороне. А Пианист знал даже немного больше, чем остальные, — что не было удивительно, ведь они были знакомы уже, казалось, сотню лет. Никто не примет его таким — обычным человеком, полным своих несовершенств. Таким уязвимым, одиноким, жалким. Никто, кроме Пианиста.       Он это знал. И поэтому сегодня ночью рука в очередной раз не смогла побороть желание и потянулась к телефону, чтобы набрать до боли знакомый номер. Такое эгоистичное, и абсолютно наглое желание — его собственный каприз. Пианист обязательно приедет, хоть и будет мысленно ворчать всю дорогу, — и Липпману это было прекрасно известно.       — Чуя поменяет замки, если узнает, что происходит в его баре по ночам, — в шутку сказал беловолосый.       Липпман лишь хмыкнул:       — Как будто это помешает нам снова сделать копии ключа.       — И то верно. — Пианист слабо улыбнулся. Немного помолчав, он сказал: — Ночи уже не такие тёплые. Ты простудишься, если будешь так сидеть. Давай, поднимайся. Доедем до твоего дома на такси.       Юноша уже протянул руку, но тот не двинулся, тихо сказав:       — Нет… Меня в машине укачает… и снова стошнит. …Не хочу.       — И что же ты предлагаешь? — выгнул бровь Пианист.       — Я живу не так уж далеко… Тут всего пара кварталов… — С трудом ворочая языком, Липпман всё ещё делал большие паузы между фразами. — Пройдёмся пешком…?       Пианист закатил глаза, снова тяжело вздохнув.       «Пара кварталов» — это он явно преуменьшал.       — «Пройдёмся»? А ты на ногах-то вообще стоять сможешь? Или что, предлагаешь мне эти «пару кварталов» тебя на себе тащить? — молодой человек негодовал. В тишине ночной улицы его голос показался неприлично громким.       — Не злись… Прости… — актёр прошептал. Протянув руку, он слабо ухватился пальцами за подол пальто друга и ещё тише добавил: — Не уходи…       Но от этого Пианист разозлился только сильнее. Он громко цыкнул, заявив:       — Тц. И куда я, по-твоему, уйду, бросив тебя в таком состоянии?!       Шаркнув ботинком по тротуару, он снова подал руку:       — Сил моих нет… Ладно уж, вставай.       Напрягшись, он кое-как сумел поставить друга на ноги и опереть его на своё плечо, придерживая одной рукой. Тот лишь снова виновато выдавил:       — Прости…       — Клянусь… Ещё раз извинишься, и я тебя стукну. Хватит уже, — раздражённо бросил Пианист.       Липпман в ответ лишь слабо посмеялся.       Путь предстоял не из простых. Впрочем, Липпмана хотя бы не клонило в сон, и на то, чтобы с переменным успехом перебирать собственными ногами, он ещё был как-то способен.       Всю дорогу они шли молча, лишь изредка поглядывая на небо. Ночь стояла ясная, рассыпав в темноте завораживающие звёзды. Казалось, протяни к небу руку — и сможешь их ухватить.

***

      С горем пополам всё же доковыляв до дома, Пианист поспешил усадить болтающегося друга на диван в гостиной. Отыскав в глубине квартиры плед, он бережно укрыл им Липпмана.       Немного подумав, он предложил:       — Давай заварю тебе чай, поможет прочистить голову. И надо хотя бы вытереть тебе лицо — ты весь в поту.       Пианист уже развернулся, чтобы отойти, однако Липпман остановил его, снова ухватив за одежду. Он проговорил, всё так же слабо:       — Не надо… Ничего не хочу…       — Не капризничай, — упрекнул беловолосый.       Ничего не слушая, блондин снова прошептал:       — Не уходи…       Пианист вдруг замолк, не двигаясь с места. Его лицо наконец смягчилось.       В стенах своей организации Пианист прослыл мафиози, с которым шутки плохи. Для своих врагов он был опасным, жестоким, беспощадным. Для подчинённых — руководителем довольно строгим: казалось, одно его острое слово могло сделать воздух вокруг холоднее. Он мог быть капризным, упрямым, непостоянным, хаотичным. А специфичное чувство юмора повергало незнающих в шок. Однако у Пианиста были и другие стороны — те, о которых знали только друзья. Когда дело касалось товарищей, что были так дороги юноше, он вмиг менялся — сердце начинало колотиться, ладони потели, а холодная маска спадала с лица. Когда кто-то из друзей оказывался в беде — он злился настолько, что ни одна преграда не могла встать на его пути. Когда кому-то из них нужна была поддержка — он становился мягким и тихим, покорно готовый сделать всё, что ему скажут. Именно за такие качества когда-то Флаги безоговорочно и выбрали его своим лидером.       — Просто посиди со мной… Не уходи… — жалобный шёпот вновь повторился.       Сердце Пианиста на мгновенье сжалось. Он медленно развернулся и послушно опустился на диван рядом с Липпманом.       — Ты сейчас такой ребёнок, — обречённо проговорил он, тоже шёпотом.       Будь ты обычный офисный работник, или кинозвезда с многомиллионной армией фанатов — но одиночество холодной и пустой квартиры оставалось одинаково беспощадным ко всем. Пианист прекрасно понимал Липпмана. Он не понаслышке знал, как непросто бывает сомкнуть глаза, лёжа в холодной постели. Как тяжело бывает, когда некого ухватить за руку, и не от кого ощутить тепло. Как страшно бывает, когда знаешь, что даже если закричишь или заплачешь, то всё равно никто не услышит.       Именно поэтому он позволил Липпману крепко схватить себя за руку, переплетя пальцы, и уложить голову себе на плечо, а сам прислонился к белокурой макушке актёра. Если для того, чтобы другу стало легче, ему всего лишь нужно предоставить своё плечо вместо подушки, — то Пианист был готов просидеть в таком положении хоть до скончания времён. Ну, или по крайней мере до наступления утра.       Один жаждал получить помощь, другой — её предоставить.       От Липпмана жутко пахло алкоголем, дыхание всё ещё было прерывистым, лицо раскраснелось и покрылось потом, а ладонь стала горячей и влажной. Оставалось лишь надеяться, что его каким-то чудом снова не стошнит посреди ночи. Однако то, как он довольно засопел, прислонившись к чужому плечу, отчего-то успокаивало Пианиста.

***

      Солнце уже давно поднялось над городом, когда Пианист снова разлепил глаза. Разумеется, он уснул. Всё же, последствия суток непрерывной работы давали о себе знать, и устал он гораздо сильнее, чем предполагал.       Молодой человек обнаружил себя заботливо укутанным в тот самый плед, которым он вчера укрывал друга. Самого Липпмана рядом не было. Но искать его долго и не пришлось: в квартире гостиную от кухни отделяла лишь небольшая перегородка, так что прямо сейчас Пианист мог во всей красе наблюдать, как актёр хлопочет над завтраком. Удивительно, как профессионально ему удавалось справляться с похмельем. Встав пораньше, он уже успел искупаться и привести себя в порядок, сходить в магазин и даже начать увлечённо что-то готовить. Это снова был всё тот же чистый, улыбчивый и собранный Липпман — такой, к которому все привыкли. Будто всей прошедшей ночи и вовсе не существовало.       Глядя на посвежевшего и радостного Липпмана, сам Пианист немного пожалел лишь о том, что вчера ему так и не удалось помыться. Скинув с себя плед, он зевнул и попробовал потянуться. От таких движений в плече что-то нещадно хрустнуло — ночные таскания на себе пьяного товарища явно не пошли на пользу.       — Ох… — простонал юноша, проклиная свои затёкшие мышцы.       Тем временем, Липпман уже заметил пробудившегося друга. Без лишних слов, он выключил плиту и, подойдя к Пианисту, тщательно помассировал ему шею и плечи. От умелых движений тот едва не замурчал вслух. Закончив свои нехитрые махинации, блондин буднично спросил:       — Кофе будешь?       — Не откажусь, — ответил тот и не удержался от вопроса: — А чем это так вкусно пахнет? У тебя там явно не только кофе.       — Пойдём, узнаешь, — Липпман кивнул, поманив товарища за собой на кухню.       Расставив тарелки на барной стойке, блондин гордо объявил:       — Английский завтрак с сосисками, глазуньей, беконом, тостами и разными овощами. Знаешь, мне нравится готовить. Только времени вечно не хватает, и, в основном, я сам питаюсь в кафе и ресторанах. Потренироваться выходит нечасто, но буду рад, если именно ты оценишь мои труды. — Он очаровательно улыбнулся, добавив: — Ах, да. Ещё, по дороге из магазина я зашёл в свою любимую кондитерскую и купил торт-тирамису. Его только с утра приготовили, так что он совсем свежий.       При взгляде на всё это в глазах Пианиста так и загорелись искорки. Он уже едва сдерживался, чтобы не истечь слюной прямо здесь и сейчас.       — И чем же я заслужил такое великолепие? — спросил беловолосый. Его живот нетерпеливо заурчал, и, кажется, парень только сейчас понял, насколько он на самом деле был голоден.       — Не скромничай. Ты возился со мной всю ночь, хотя сам был совершенно уставший, — сказал Липпман, с улыбкой наблюдая, как друг довольно уплетает приготовленный им завтрак. — Ты единственный, кто готов терпеть мои капризы.       Актёр присел рядом, взяв свою порцию.       — Ну, если в качестве компенсации меня каждый раз будет ждать такой роскошный завтрак, то готов и дальше терпеть их до конца своих дней, — заявил Пианист. — Меня лучше часто не баловать, а то ведь привыкну.       В ответ Липпман мягко посмеялся.       Покончив с завтраком, Пианист лениво растянулся на барной стойке, подложив руку под голову. Он довольно прикрыл глаза и не передать словами, как сильно радовался тому, что сегодня выходной и при желании можно целый день ничего не делать. А присутствие рядом Липпмана и его изящная забота в качестве извинения за вчерашнее делали это утро ещё более светлым и тёплым. Здесь ему было куда комфортнее, чем в своей пустой, холодной квартире.       — Между прочим, ванна уже давно набрана и с нетерпением тебя ждёт, — как бы невзначай бросил блондин.       Пианист приподнял голову. Что ж, Липпман определённо хорошо помнил все события прошлой ночи, раз в его голове даже отложилась фраза, мимоходом брошенная во время телефонного разговора. Поражало то, с какой лёгкостью актёру удавалось избегать неловкости, не говоря лишних слов о вчерашнем, — сам Пианист и не будет его ни о чём расспрашивать. И то, с какой тонкостью он сейчас понимал желания своего друга.       — Ты лучший, — сказал Пианист, улыбнувшись.       — Я знаю, — одарил тот его улыбкой в ответ.       Липпман знал, что следующие полчаса он проведёт, развалившись на диване в своей гостиной, бездумно листая ленты соцсетей и параллельно слушая, как Пианист негромко напевает, принимая ванну за дверью. И ещё он знал, что эти звуки принесут на его душу спокойствие.