Отражение потерянной души

Глава Седьмая. Борясь за каждый вдох, задерживай дыхание.

***

Квартира снова была в тишине. Но в густой, обречённой. Никто не хотел даже смотреть куда-то. Все запрятались по углам, оплакивая потерю сестры, подруги. Тёмная густота рыданий эхом ещё отдавало в ушные перепонки каждого. Майки затаился в ванной комнате без включенного света, уложив себя в ванную. Кусая, уже который раз прокушенную губу, заглушая крик души, он вспоминал все моменты с их сестрой. Как Мизу вкусно готовила, как читала им сказки на ночь, как лечила синяки и раны, постоянно приговаривая, чтобы они не калечили себя, ведь они единственные у неё. Как и она у них. Была. Теперь нет. Нет ни объятий, ни запаха выпечки от кожи сестры, ничего нет. Не хотелось шутить. Говорить. Ничего не хотелось. Просто остаться в этой темноте навсегда. Видеть мир так, как сейчас видит их сестра. А кто-то не находил себе место, избивая всё, что в руку попадёт. Раф думал, что он виновен. И в смерти сестры, и в ранах брата. Если бы он пошёл. Если бы не послушал! Чёртово обещание! И где их сестра теперь?! Висит, как грёбаная ёлочная игрушка на стене. Как бабочка на иголке для наблюдения. Хотелось ломать, крушить. Бить голову об стену, лишь бы заглушить то давящее чувство на сердце. Груз вины. Вспомнив наставления сестры о гневе, Рафаэль сделал пару дыхательных упражнений, успокаивая себя. Их сестра не любила, когда он злится. Говорила, что его хмурое лицо заставляет её грустить. Он не будет злиться больше вообще. Даёт обещание самому себе, потому что… Покойники не верят словам. Был тот, чьи слёзы уже не могли выйти наружу. Просто пустота внутри. Смотря на брата, Донателло уже не чувствовал волнения за него. Не хотел успокоить наверняка плачущего Майки, попросить успокоиться ранящего себя Рафа. Эмоции словно испарились. Пропали с последней слезой. Хотя. Снова всхлипнув на ровном месте, он зашёлся в рыданиях, качаясь на полу, как психически больной. Но наверное, они сейчас все в не очень здоровом состоянии. В его голове боролись два чувства. Хотелось плакать до разрыва лёгких, до лопнутых капилляр, и в то же время не хотелось даже моргать, просто смотреть в одну точку. Что с ним? Остановившись, Дон замер, смотря пустым взглядом в пространство. Помогите, мне плохо. А были те, кто молча скорбил, пуская слёзы рядом с друг другом. Положив руки на стол и сгрузив потяжелевшую голову на них, О’нил тихо плакала, вспоминая, как сестра её друзей успокаивала её при знакомстве, как почти была похожа на маму, если представить на секунду, что та тоже бы угощала её чаем и рассказывала милые истории из её детства. Было плохо без Мизу. Но Эйприл чувствовала, что словно не имела права оплакивать потерю Их семьи. Кто она, и кто они? Подруга с поверхности и младшие братья. Словно земля и космос. Поэтому девушка не позволяла себе громких звуков. Она скорбела тихо и скромно, как сделали бы знакомые. Она не может представить, как сейчас больно её друзьям. Сперва потеряли отца, затем сестру с которой проводили даже больше жизни, чем с друг другом. Это была не её минута тишины. Кейси Джонс же не был человеком слёз. Его скорбь означали действия. Парень теребит в руке кулон с клыком волка, который получил в подарок от их общей с Эйприл подругой. Эта черепаха даже… Нравилась ему немного, что-ли. Она всегда приятно молчала. Рядом с ней даже Раф успокаивался, а если она его ещё и обнимет, то вообще начинал улыбаться. В такие моменты, Кейси не хотел смеяться над другом, что тот мягкотелый или неженка. Такие моменты были для него приятны. Он даже один раз ощутил подобные объятия на себе. Это было… Словно тебя в зимнюю стужу окутали одеялом и напоили тёплым молоком. Прикрыв глаза, парень немного печально улыбнулся уголком губ. Мизу храбрая. Наверняка, это благодаря ей Лео вообще вернулся обратно. Возможно, в планах того стрёмного мужика Шреддера не было живого брата его друзей. Скорее всего, Мизу вынудила его оставить лидера команды в живых. А может… Слишком много этого может! Выдохнув, парень встал и подошёл к окну, чтобы посмотреть на улицу.

Шёл дождь. Он смыл с изувеченного тела всю кровь и боль.

Вместе с памятью о доме.

***

Глава Восьмая. Пустота — твой верный друг.

***

Тело не слушается. Всё словно замерло. И сердце, и мысли. Что оно такое? А оно имеет смысл бытия здесь? Где это «здесь»? Открыть глаза больно, но оно справилось. Нет, уже глаз. Почему один? Руки болят. Почему? Поднять голову больно, но нужно. Оно… Подвешено? За руки. Но зачем? Поднять ноги на что-то за ним, чтобы отцепиться. Мыча от боли, оно стаскивала свои руки с какой-то тонкой железки и та падает вслед за ней с тонким металлическим лязгом. Упав на мокрую землю, оно хотело остаться лежать. А… Почему оно? Разве не Она? Голова сейчас взорвётся! Но… Теперь оно знает, что это Она. Но кто…? Нужно имя. Оно должно быть. А что такое имя? Это то, как тебя зовут. Кто… Зовёт? Семья. Что это такое? Это. Это… Она не помнит. — Тебе ещё рано умирать, Милая. — прозвучал голос у неё в голове. Откуда он идёт? Из головы. Почему? Потому что она слышит его внутри себя. — Кто… Т-ты? — прохрипела она, открывая единственный глаз. Другого она не чувствует. Моргает, но он не открывается. Дрожащие пальцы касаются пустоты в том месте, где был глаз. — Я тот, кого ты не помнишь. Но ты важна нам, Мизу. Поднимайся. — ответил ей голос. Он казался знакомым. Что он сказал ещё? «Ми-зу»? — Что такое Мизу? — жёсткое тело поднялось на колени, чувствуя, как боль от ран смывают капли дождя. Так приятно остужает. — Это твоё имя, Дочка. — таков был ответ голоса в её мыслях. Она замерла, размышляя. Имя? У неё есть имя. Конечно, есть! Оно есть и у них. Они же её… А… Кто эти «они»? — Кому я важна…? И что я здесь делаю? — тело само поднялось на ноги. Она простонала сквозь сжатые зубы. Выстрелы вспышек агонии наполнили её мышцы. Они горят! — Сперва тебе нужно всё вспомнить. Спускайся вниз. В темноту канализации. — голос был решительным, но таким родственным, отчего она не смогла отказать. Увидев крышку люка прямо перед собой, Мизу осторожными шагами, держась за стену, подошла к нему. Подцепить его нечем, хотя… Она глянула обратно за себя, замечая ту штуку, которой она была пригвождена на стену. Ковыляя из-за пылающих в агонии коленей, она решила наклониться и взять острый предмет. — А-а-аргх! Больно, чёрт! — протянутая правая верхняя конечность, которой она хотела поднять штуковину с рукоятью, запротестовала от ненужных движений, ведь мышцы на плече протянутой вниз руки были почти разорваны в одном месте насквозь, и выглядит это так, словно ей что-то вогнали в руку и провернули для доставления огромной боли и потери крови, но тело поддалось её упорности, и теперь знакомо незнакомая вещь была у неё. Шероховатость обмотки ручки была такой… Родной. От этого цвета что-то тёплое зашевелилось в ней. Словно, этот цвет часть чего-то важного. Подойдя обратно к люку, Мизу пару раз пыталась подцепить люк острым предметом с ручкой, пока не психанув, ударила им просто на край люка, отчего тот поддался инерции и развернулся на отверстии боком, давая ей возможность убрать его.

Тихо выдохнув, умершая прыгает вниз, навстречу пустоте.

***

Глава Девятая. Наедине с собой, мы слышим голоса других.

***

Она не знала, куда идти. Не слышала ничего, что могло бы послужить ориентиром. Но… Она шла. Могла показать, где каждый туннель и куда он ведёт. Она в одно время помнила всё, но в то же мгновение ничего, что так важно ей. Где её…? Что? Ждут ли её там? Где это «там»? Куда она идёт? — На удивление, ты хорошо помнишь направление, Дочь. — снова внезапно раздался мягкий, родной мужской голос в её разуме. — И всё-таки… Кто ты? Я словно слышала тебя очень часто в своей жизни… — держась за стену одной рукой, шипя от любого задевающего её рану камня, Мизу сжимала в другой ка-та-ну, как маячок, что она ещё жива и движется куда-то. Слишком темно. Даже открытые глаза, ах да, глаз, не могли привыкнуть к такой мгле канализации. Вспышки боли постигли её затылок. Может она сильно им ударилась и поэтому зрение ухудшилось настолько, что даже не хотело помогать бороться с темнотой…? И как именно тогда она ударилась? — Твоя память не даст тебе понять мою значимость в твоей жизни, пока ты не вспомнишь. — виновато ответил ей незнакомец с родным голосом. Почему-то у неё в голове всплывал образ длинных усов, тонких рук и тёмно-бардового кимоно. — И куда я должна вообще прийти? Что там находится? — почувствовав под ногами спуск, девушка на ощупь стала уходить глубже, после натыкаясь на воду, которая доставала по щиколотки, но продолжила свой путь. — Дом. — единственное слово, произнесённое шёпотом множества голосов слились в её ушах. Казалось, что ей одновременно слышалось и из головы, и из канализации. В нём было множество вариантов смысла:

Дом — тепло. Дом — свет. Дом — семья. Дом — всё.

Желание оказаться там, где ей будет хорошо загорелось яркой лампой, раздающей тепло по всему телу, отчего уже немного покрытые коркой раны и ожоги на ней отдались облегчением. Дома вылечат. Дома согреют… Но кто? Непонятные образы, куски ткани разных оттенков. Такие… Яркие, и её, совсем-совсем тёмный обрезок. Чёрный. Цвет единства всех этих тканей. Или же… Тех, кто их носил? Но кто?! Мигрень настигла её волной, заставляя в отчаянном стенании упасть на поверхность залитую водой. Схватившись за голову, Мизу чувствовала, что ещё секунда этой боли, и она выдавит себе мозг! Ураганом проносятся мимо звуки, запахи, зазывая за собой своим разнообразием: скрип маленьких колёс, биение чего-то мягкого и лязг цепей, шелест бумаги, свист нагретого чайника, всплеск воды, ароматы благовоний, зелёного чая, машинного масла, сладкой газировки и… выпечки. Вместе с ними пропали и все вспышки света, что появлялись в темноте, в виде образов. Но они не исчезли мгновенно, а словно… Ушли. Отдаляясь, унесли за собой воспоминания. Боль прошла. Она смогла снова встать на ноги. Они сами повели её в ту сторону, куда исчезли все вспышки.

Вспышки повели её домой.