Лето перед концом света

      Балансируя на грани сна и яви, как часто бывало во время медленного пробуждения, Майк наслаждался теплом и уютом. Он чувствовал себя выспавшимся, но не хотел разлеплять глаза, потому что в ускользающем сне мелькали картинки слишком сладкие, слишком будоражащие, слишком смелые. Сдаваться этому, ощущая, как покалывало позвоночник, как теплело внутри, и не мучиться бесконечными вопросами и сомнениями — не это ли рай. Легкая ото сна голова так просто додумывала, приукрашала, распаляясь. Каждая томная мысль была о Уилле.       В животе, изнутри, словно бы горячей водой ошпарило, да так неожиданно и ярко, что захотелось то ли согнуться пополам, то ли исчезнуть на месте, то ли раствориться в этом сладком жаре. Это никогда ранее не бывало так. Слишком механически, слишком физиологично, без примеси каких-либо ярких чувств, не удовольствие, а облегчение. Жар распределялся по телу стремительно: вверх, обжигая грудную клетку, заставляя глубоко дышать, опаляя краснотой шею, и вниз, к паху, вроде отдаленно знакомо, но так завораживающе ново.       Майк уже было собирался опустить руку вниз, но вдруг понял, что на ней лежало что-то тяжелое. С неохотой он разлепил глаза и нашел себя заключенным в цепкие и крепкие объятья — его собственную руку придавила голова Уилла, их ноги переплелись, а чужое дыхание жгло ключицу. Господи. Нужно было срочно уходить.       Сколько сил — душевных и физических — потребовалось ему, чтобы взять себя в руки и только настроиться на необходимый побег. Аккуратно, чтобы не разбудить Уилла, он попытался отстраниться, но чужой ногой его словно пригвоздило к матрасу. Пришлось взяться за щиколотку, чтобы снять ногу с себя, но каким было искушение задержать руку на теплой коже, двинуть выше, чувствуя волосы, телесность и… и Майк бережно опустил ногу на постель.       В ванной комнате он долго вглядывался в зеркало, в собственное лицо. Казалось, что от такого потрясения что-то должно было перемениться в его чертах. Не мог же он, просто оставаясь собой, думать обо всех тех вещах, что все еще навязчивыми призраками маячили где-то на периферии.       Нужно было взять себя в руки, выдохнуть, успокоиться, выпить воды и вернуться назад, чтобы Уилл не заподозрил, чем именно для Майка обернулась эта совместная ночевка (которая не должна была стать чем-то особенным!). Время едва ли подошло к семи утра, дом спал, пока Майк тихонько спустился на кухню, глотнуть воды. Если бы небо не затягивало изнаночным заревом, то можно было бы встретить рассвет в размышлениях.       Майк возвращался обратно со стаканом воды для Уилла — наверняка, когда он проснется, его будет мучить страшная жажда. Стараясь ступать тихо, он осторожно открыл дверь, чтобы та не скрипнула и вошел обратно в спальню. Уилл теперь закинул ногу на скомканное одеяло, но стоило стакану с едва слышным звяканьем опуститься на тумбу, как он открыл глаза и поднял голову.       — Как ты? — спросил Майк, присаживаясь на постель.       Вместо ответа по направлению к тумбе вытянулась рука, Уилл неловко сел, принимая стакан и осушил его одним махом.       — Спасибо, — шепнул он. — Мне было так тепло, а потом стало холодно.       — Ложись, еще очень рано.       — А ты?       — Я тоже планировал еще подремать, — сказал Майк, укладываясь.       Уилл выпустил одеяло из плена ног и попытался укрыть их, но от резкого движения сморщился и охнул, поэтому Майк перехватил его руку и укутал их обоих, впрочем, не прижимаясь близко, даже почти не касаясь.       — Болит голова?       — Пока не шевелюсь — нет, — его глаза закрылись, и Майк не мог не порадоваться, что теперь мог разглядывать его лицо без возможности быть раскрытым.       — Я чувствую твой взгляд, — ну, видимо, он ошибался. — Это мешает спать.       — Хорошо, я отвернусь, — хмыкнул Майк и действительно расположился так, что теперь смотрел на глухо закрытый шкаф.       Впрочем, он действительно мог бы поспать, вряд ли за те оставшиеся три часа ему снова приснилось бы что-то стыдное. Уже проваливаясь, Майк почувствовал, как Уилл придвинулся ближе и обнял его робко сначала поверх одеяла, а затем, смелее, прижимаясь грудью к спине.       — Так теплее, — оправдался он тихо.       Майк заснул с улыбкой на губах.       Пробуждение вышло неловким — теперь первым проснулся Уилл и смутился своей тактильности. Майк не стал просвещать его, что всю ночь они спали куда теснее — сам чувствовал некоторое стеснение, словно сделал что-то запретное. Хотя почему словно? Даже думать о таком было предосудительно.       За Уиллом и Эл заехала миссис Байерс. Она зашла поздороваться с остальными, посмеиваясь над похмельем сына, а еще, видимо, хотела поговорить с Нэнси. Майк полагал, что догадывался о теме разговора и его тревожило то, что размолвка с Джонатаном зашла так далеко, раз вмешались родители. По дороге домой сестра молчала (а они возвращались на ее машине), а он не решился завести разговор сам, пусть тишина отдавала чем-то неуютным.       Мама, увидев, что Майк вернулся с вечеринки в пристойном виде, привлекла его к бытовым делам. До конца лета оставалось не так много времени, а дом стоило подготовить к зиме. На отца давно не было надежды в этом вопросе, он ворчал, что мастера берут втридорога, и он прекрасно справился бы сам, но при этом продолжал сидеть в своем кресле. Многие мелочи Майк уже мог сам, тем более ему хотелось занять руки. С Уиллом они распрощались скомкано — сказалось его похмельное состояние и остаточная неловкость, но отчего-то казалось, что это не важно, и совсем скоро все придет в норму.       Страшно, что случившееся тем утром оказалось не разовым помутнением. Стоило Майку чуть-чуть потерять контроль над мыслями, воспоминания о полусне-полуфантазии прорывались, вспышками ярких картинок маячили на изнанке век. Жаркое и неконтролируемое скручивало нутро, затапливало волной.       Когда он мог об этом думать спокойно, — во время физической работы — то задавался одним простым вопросом: почему с Эл было иначе?       Он сопротивлялся себе, он бежал от этого пугающего чувства, но совсем не долго. Сдавался. Сдавался, отпускал себя не просто сделать дело, а насладиться каждым движением руки, каждой сладкой картинкой в своем сознании, не анализируя, не думая, не стесняясь.       Моменты уединения стали частыми, сочными и живыми, иной раз даже долгожданными. Зато, когда он снова увидел Уилла, его не накрыло тотчас испепеляющим желанием. Со странным болезненным удовольствием Майк заставлял себя смотреть Уиллу в глаза, словно бы ему нечего было скрывать, а сам запоминал выражения лица, мелкие движения уголков глаз и губ лишь для того, чтобы картинки в голове становились более достоверными. Более реальными.              Пока они впятером с партией и Эл зависали у Дастина, Майк чувствовал гордость за то, что никто из друзей не заметил никаких изменений в нем. Подозрительный Лукас больше не бросал свои многозначительные взгляды, не старался сесть между ним и Уиллом. И стыда никакого больше не было. Все, что он знал о мире, о себе, все выслушанные оскорбления и предрассудки — отступили и ушли. То новое, что пришло взамен, смыло страхи, как горячие струи утреннего душа смывали остатки сна. Майк чувствовал себя бодрым. Новым. Странно счастливым. Впрочем, это оставалось только его — личным, тайным.       Это не казалось чем-то грязным, мерзким или порочным, потому что было о Уилле — чистом и прекрасном, как солнечный свет. Майк затянул себя в невыносимо сладкую игру, самым прекрасным в ней было то, что она ни на что не влияла. До момента, пока они впервые с вечеринки не остались наедине.       Все утро Майк предавался своему новому увлечению, отпуская себя, представляя совсем смелое, испепеляющее, развратное. По коже словно пускали ток, воображение работало на полную, представляя лицо Уилла напротив, руки Уилла вместо своих рук, его жаркий шепот вместо порочного голоса в голове. Он жмурил глаза, закусывал губы, а распалившись до предела, и ребро ладони, давясь стонами. Как он жил без этого раньше?              Уилл пришел ближе к вечеру — они задумали ночевку на двоих, как Майк и предлагал, когда окно разбилось в бурю. Правда из-за семейных дел, встреч партией и подготовки к учебному году все свершилось уже после того, как новое стекло вставили. Холли не дала им занять подвал, поэтому они разместились в комнате Майка с комиксами после ужина.       — Я взял пару кассет, мы можем послушать что-то из моего? — спросил Уилл.       — Конечно, ставь, что хочешь.       — Не уверен, что ты слушаешь такое, — перебирая свои кассеты, неуверенно протянул он.       — Включай то, что нравится тебе, — улыбаясь широко, продолжал настаивать Майк. — Мне интересно.       Уилл поставил последний альбом The Сure, совсем негромко, чтобы не тревожить остальных обитателей дома, и вернулся к их обычной болтовне. Майк сильно не вслушивался в то, что играло из магнитолы — казалось, инструментальных композиций куда больше, чем текста — обычно мрачного и даже злого. Слушать речь Уилла нравилось ему больше, а уж наблюдать, как его пальцы листают старенький комикс — аккуратно и почти ласково, чтобы страницы не рассыпались, замечать улыбку в голосе и на губах — он мог часами. Как и млеть от взгляда.       А ведь Лукас сказал ему в день вечеринки, что они смотрят друг на друга. Они оба, не только Майк. Неужели это значило, что Уилл тоже чувствовал что-то похожее? Ему нравились парни, а Майк — парень, значит, чисто теоретически, такое могло быть возможно.       Нет, слишком глупая и самонадеянная мысль пришла ему в голову сейчас. Нормальные люди не трогали себя (столько раз за последние дни!) с мыслями о своих друзьях! Идея, что он мог бы понравиться Уиллу так — абсурдна!       И все же он всегда шел на контакт, не отказывался обниматься, легко отвечал на касания, улыбался ярко и открыто. Они вдвоем всегда были особенным друг для друга — могло это проявляться в такой форме сейчас? Вспоминая утренние фантазии, Майк легко ответил бы на этот вопрос — нет. Ни о каком другом человеке он никогда не думал вот так, а сейчас словно проснулся ото сна. Он, наверное, смог бы жить так: дружить, общаться, смотреть, наслаждаться простой человеческой близостью, а наедине с собой поддаваться своим греховным мыслям, никого не потревожив, не запятнав.       — Эй, земля вызывает Майка, — требовательно прозвучал голос Уилла.       Он положил руку на острое колено для привлечения внимания, а когда Майк поднял на него расфокусированный взгляд, не стал ее убирать.       — Прости, задумался.       — Расскажешь, о чем?       Майк сглотнул. Он видел, как Уилл проследил движение его кадыка. Из магнитолы лилась задорная мелодия, кажется, даже с саксофоном. Чтобы не уплыть далеко в очередной раз, пришлось вслушаться в текст, но когда прозвучало оживленное: «Да, ты, тот, что выглядит помешанным! Подойди сюда и поцелуй меня», рука на его колене чуть сжалась, а затем резко одернулась, а Уилл встал и принялся прохаживаться, словно оказался здесь впервые и хотел все хорошенько рассмотреть.       У собственной картины, написанной в восемьдесят шестом, он остановился словно бы задумчиво, хотя Майк достаточно хорошо его знал, чтобы заметить в широких плечах напряжение.       — Она и правда здесь висит, — так, словно только что заметил ее, бросил Уилл.       — Конечно! Это лучший подарок, который я когда-либо получал! А от того, что это сделано твоими руками, он еще ценнее.       То, как мило Уилл смущался всякий раз, когда его хвалили, побуждало в Майке желание притянуть его к себе ближе и шептать ему на ухо столько всего приятного — и глупого, и серьезного — чтобы он раз и навсегда привык. Ведомый этим желанием, он даже встал с кровати, но вовремя опомнился, остановившись посреди комнаты.       — Мы никогда после о ней не говорили, — голос прозвучал совсем тихо, словно сказанное предназначалось только для него самого.       — Так ты же все рассказал тогда, в фургоне, — не понял Майк.       — Да, — словно вынырнув из дурмана, согласился Уилл. — Да, так оно и есть.       Что-то неуловимо летало в комнате, нелегкое, несвободное. Майк за то время, что они снова все наладили, отвык чувствовать себя так рядом с Уиллом. Желание все исправить билось в нем странной хаотичной энергией, заставляя тело двигаться быстрее, чем он успевал соображать. Быстро Майк оказался напротив Уилла, пальцами вцепляясь в плечи и осматривая лицо, стараясь угадать природу внезапной печали, с которой смотрели большие глаза.       — Уилл, что не так? — требовательно спросил Майк.       — С чего ты взял?       — Скажи мне, — вкрадчиво произнес он.       Уилл тоже вглядывался в его лицо, хмурился. От его серьезного выражения лица сердце забилось чуть быстрее в волнении, и Майк решил дать ему время собраться с мыслями. Он хотел убрать руки, чтобы не создавать никакого давления, но лишь чуть расслабил пальцы, и стал мягко поглаживать. С губ напротив сорвался тяжелый вздох, привлекая внимание.       Трусливо хотелось вернуться обратно, в спокойную территорию дружеских посиделок, но между ними сейчас происходило что-то, и Майк с любопытством гадал, к чему приведет эта игра в гляделки. Водя ладонями, он иногда касался теплой кожи, не скрытой коротким рукавом полосатой рубашки-поло и чувствовал потребность огладить всю руку до кисти, но пока игнорировал ее.       Вдруг Уилл испуганно глянул в сторону магнитолы, и Майк вслушался в голос Роберта Смита:       Почему ты так далеко? — она сказала.       Почему ты никогда не узнаешь, что я люблю тебя,       Что я люблю тебя?       Он почувствовал, как Уилл дернулся отвернуться, вырваться, но не пустил его.       — Они неплохи, — в попытке сгладить непонятное нечто между ними, произнес Майк. — Немного, как бы лучше сказать?.. Упаднические, но в целом неплохие.       Уилл моргнул несколько раз, словно пытаясь осознать, о чем именно Майк только что сказал.       — Мне не стоило их включать. От них странное лезет в голову.       — Странное лезет в голову, — эхом повторил Майк, облизывая губы.       А если все же предположить, что Уилл опустил взгляд на его губы не потому что заметил движение и среагировал автоматически, а по той же причине, что сам Майк часто, не отрываясь, смотрел на чужой рот? Интересно, а можно ли о таком спрашивать? Не выставил бы он себя гомофобным куском дерьма, предположи, что Уилл что-то чувствовал к нему? Насколько это лицемерно, учитывая то, как сам Майк проводил все свободные минуты последние несколько дней?       Казалось, воздух между ними можно было трогать, так он загустел и потяжелел. На магнитоле, словно аккомпанируя им, бодрый, насмешливый трек сменился на что-то почти фэнтезийное, почти плавное. Майк едва не вздрогнул, когда Уилл коснулся его рук в сгибе локтя. Чем был этот жест? Просьбой? Убрать руки или, наоборот, не отпускать? Подушечки пальцев нежно и немного щекотно проходились по чувствительной коже, вызывая мурашки. Майк на этой неделе то и дело вскидывал белый флаг перед всем на своем пути, что касалось Уилла — не вытерпел и теперь. Подался вперед и под едва различимое за шумом крови в ушах: «Прикоснуться к небу еще один раз» прижался к чужим губам.       Едва успевая уловить свои ощущения от чужого теплого дыхания, от стука собственного сердца где-то то ли в животе, то ли, напротив, в горле, от осознания, что это действительно происходило, да еще и по его инициативе, Майк отстранился. Уилл смотрел на него потеряно, губы, только что поцелованные, были крепко сжаты, и весь его вид говорил о том, что произошедшее секунду назад совсем не обрадовало его, а скорее раздосадовало. Майк отступил на шаг, на другой, и осознание того, что он только что своими руками (губами) разрушил все то, что они выстраивали на протяжении последнего времени, ударило его по голове с такой силой, что он почти физически почувствовал это.       Хотелось выставить руки вперед, начать извиняться, но слова застряли в горле, и Майк, накрываемый паникой, бросился прочь из комнаты, а затем и из дома.       Голова начала хоть немного проясняться, когда он уже ехал в своей машине на северо-восток. Кровавое зарево изнанки, родители, Уилл остались далеко позади. Он не понимал, куда ехал, у него была одна простая цель — умчаться прочь от всего, что он только что сделал, от всего, чего так хотел, от всего вообще. Смогут ли они с Уиллом замять произошедшее? Сможет ли Майк жить спокойно, зная, что сжигало его изнутри, представляя это краткое мгновение, дописывая его в своем воображении?       Что именно из уилловых жестов он воспринял как знак, как сигнал? Касание рук? Взгляд? Всего его, так льнущего и оплетающего руками и ногами под одеялом несколько дней назад на манер лоз с Изнанки? Глупо! Так глупо!       Темнело. На шоссе попадались лишь редкие встречные машины, а бедный Форд мчался под его напором вперед без цели. Не куда-то, а просто как можно дальше. Стыд заменил в организме Майка кровь: разгонялся по венам, артериям и капиллярам, подгоняемый предателем-сердцем, сокращающимся не по надобности, а из вины. Майк мечтал не просто покинуть город, штат, страну — его желание переплыть океан, сменить имя и внешность заслонило все рациональные мысли о том, что он должен был остаться и спокойно с Уиллом все обсудить.       Когда мимо проехала полицейская машина, у него скрутило живот: он — несовершеннолетний житель закрытого города, все еще, пусть почти номинально, охраняемого военными, мчался неизвестно куда на ночь глядя. Что он планировал говорить, если его остановят? «Я просто поцеловал своего лучшего друга, а когда он мне не ответил, так испугался, что сбежал из собственного дома?» Да его даже не арестовали бы за такое — сразу отправили бы в психушку!       Дорожный знак, подсвечиваемый фарами, сообщил, что через пять миль поворот на Форт-Уэйн. Решение нарисовалось само собой — он поедет к бабушке.       Они не были особо близки. Тэд Уилер многим пошел в свою мать — они не отличались эмоциональностью, а Франческа Уилер пусть и разрешала внукам звать себя «бабулей», больше была похожа на строгую «мэм» из закрытого пансионата для девочек. Именно ее так некстати однажды приплел Хоппер, когда пытался отвадить Майка от Эл. Бабушка жила в уютной квартире практически в центре Форт-Уэйна, состояла в множестве женских клубов, играла в бридж, покер и преферанс, часто ходила в театр и ладила с мамой Майка куда лучше, чем с собственным сыном. Впрочем, в этом Майк ее понимал.       Он никогда не ездил к бабушке один, да и вообще не видел ее все лето. Что она скажет, когда он так поздно заявится на ее пороге? Оставалось надеяться, что хоть не выгонит.       Бабушка открыла дверь и застыла на пороге в длинном бордовом халате и мягких домашних туфлях.       — Майкл? — скрипучим старческим голосом воскликнула она. — Что ты делаешь здесь так поздно? Что-то с родителями?       Майк старался наплести что-то правдоподобное, но путался в собственных словах. Его попросили разуться в прихожей (что за причуда?) и усадили на диван в крошечной гостиной. От вина он отказался, поэтому держал в подрагивающих руках чашку с травяным чаем.       — Карен знает, что ты здесь? — проигнорировав большую часть бессмысленного потока сознания, в котором не было никакой идеи, спросила бабушка, а когда он отрицательно помотал головой, всучила ему телефонную трубку, а сама вышла на балкон покурить.       Позвонить домой стоило, как-никак в Хоукинсе исчезновение человека значило в первую очередь что-то ужасное, тем более, то, как в трансе он выбегал из собственного дома мог заметить кто угодно — Майк не смотрел по сторонам.       Трубку сняла Нэнси. Майк не знал, радоваться или пугаться еще сильнее.       — Где ты есть, черт возьми? — злым шепотом спросила она, но сама не дала ответить на вопрос. — Я увезла Уилла домой, он выглядел очень расстроенным. Что ты опять натворил? Вы же только помирились!       — Он что-то сказал тебе? — едва узнавая собственный голос, выдал Майк.       — Он убеждал меня, что все в порядке, но на нем лица не было, и он не смог объяснить ни куда ты делся, ни почему. Но я обнаружила его в твоей комнате чуть ли не в слезах, и это не смешно! Где ты?       Конечно, Майк не мог всерьез подумать, что Уилл будет болтать. Новость о том, как сильно его расстроил то ли поцелуй, то ли этот дурацкий трусливый побег больно полоснула внутри, заставляя горло сжаться. Майк снова сделал Уиллу больно. Он снова все испортил.       — Я у бабушки.       — Какого черта, Майк?       — Я когда-нибудь тебе расскажу, — пообещал он, впрочем, не уверенный, что сможет. — Мама знает, что я уехал?       — Нет, я прикрыла тебя. Когда ты вернешься?       — Думаю, завтра после обеда, — не выгонит же бабушка его? — И Нэнси… Спасибо!       — Ты же знаешь, что всегда можешь поговорить со мной? — спросила она осторожно, уже без привычного заносчивого тона.       — Знаю. Спасибо.       Бабушка уже вернулась, устроилась в кресле, сделала телевизор потише и смотрела внимательно. От нее тянуло табаком, горьковатыми духами и чем-то похожим на запах музея или библиотеки.       — Ну, Майкл, расскажешь, что с тобой приключилось? — спросила она так сухо и спокойно, словно ей было совсем не интересно, но огонек любопытства сверкал в ее темных глазах.       Конечно. Надо же, внук такое учудил! Вряд ли она ожидала от Майка чего-то подобного. Он задумался, да и решил рассказать суть как есть, утаив лишь некоторые детали.       — Понимаешь, бабуля, — начал он, прочистив горло, — я влюбился.       Разговор предстоял долгий.