Лето перед концом света

      Майк, конечно, утаил от бабушки, что речь шла о Уилле. Мама давно растрещала об их с Джейн расставании (а с ней бабушка познакомилась на предыдущее Рождество), и чтобы ситуация выглядела более похожей на реальность, пришлось сказать, что речь о ее подруге. Конечно, то, что на деле это был ее брат, делало ситуацию еще более странной, но Майк и без того запутался. К тому же, требовалось сообщить для полноты картины, что это его близкая подруга тоже, что он, помимо всего прочего, боится разрушить их дружбу, налаживание которой так тяжело ему далось.       Он еле сдержал усмешку, когда понял, что по всему выходило, будто он описывал Макс, а не Уилла. Вот что поконкурировало бы в странности с нынешнем положением дел.       Бабушка слушала внимательно, иногда кивая сама себе.       — Майкл, ты создаешь драму на пустом месте, — пригубив из своего бокала, сказала она. — Поверь мне — а я не тешу себя надеждой, что ты видишь во мне авторитет, но я прожила долгую жизнь и многое видела — лучше сделать и жалеть, чем не сделать и жалеть. Правда это не относится к твоему побегу — очень трусливый поступок.       — Я знаю, — буркнул Майк, поджав губы. Почему он вообще решил завести этот разговор, а не просто напросился остаться на ночь?       — Но с чего ты решил, что не нравишься этой девочке? Вдруг она испугалась так же, как и ты?       Как можно было иначе истолковать то, что Уилл не подался ему навстречу, что сжал губы настолько крепко, чуть ли не сворачивая их, чтобы спрятать в собственный рот? Он оскорбился. Он не чувствовал всего того напряжения, на которое так неоднозначно среагировал Майк.       — Я уверен.       — Ты, может быть и уверен, но не знаешь наверняка, — продолжила бабушка. — Знаешь, у всех людей есть некоторая суперсила. У каждого человека. Только никто не умеет ею пользоваться.       — Суперсила?       Ну вот, у бабушки старческий маразм. Нет, Майк-то как никто другой знал, что люди с суперспособностями существовали в реальности, с этим он поспорить не мог, но она сказала, что суперсила есть у каждого — а это уже отборный бред пожилой старушки. Сколько ей вообще лет, интересно? И в каком возрасте наступает деменция?       — Да, я узнала о ней слишком поздно — за свою жизнь столько глупостей наделала, потому что не умела правильно эту силу применить. У большинства она атрофируется с возрастом, если ею не пользоваться, но ты еще мальчишка, у тебя есть все шансы овладеть ею в совершенстве. Она поможет тебе построить счастливую жизнь.       — И что же это за сила? — спросил он из вежливости.       — Речь. Разговор. Диалог.       Майку всерьез захотелось вскочить и уехать отсюда тоже. Походило, что бабушка над ним насмехалась или действительно на старость лет тронулась умом.       — Вижу, что ты скептически настроен, — невозмутимо продолжила она, — но ты даже не представляешь, как много проблем можно решить просто откровенно поговорив. Никого ни в чем не обвиняя, ни от кого ничего не требуя, просто изложить свою позицию. Сказать о себе. Не решать за другого человека, а просто объяснить свое видение. Люди забывают, что так можно, потому что боятся открываться.       — Это не просто!       — О, Майкл, я знаю. Если бы мне в семнадцать кто-то рассказал все то, что я говорю тебе, я бы прожила совершенно другую жизнь, — ее губы чуть дрогнули. — Хотя это совершенно невозможно, Маршалл Розенберг тогда даже не родился. В любом случае, у меня прекрасная жизнь сейчас, но у тебя есть уникальный шанс опомниться раньше, чем тебе исполнится семьдесят.       — А есть какие-то, не знаю, практические советы? — сдерживая свое раздражение спросил Майк. — Как говорить так, чтобы это сработало?       — Для начала тебе нужно разобраться в себе, — такое начало ему не понравилось сразу, потому что это буквально было тем, с чем у него наибольшие проблемы. — Когда ты будешь понимать, что чувствуешь и почему, то со временем сможешь видеть мотивы других людей. Не додумывать за них, Майкл. Это важно! Но подталкивать и их, и себя к осознанию истины.       — Звучит как чертова магия, — он прикусил язык, когда выругался, но бабушка лишь хмыкнула, когда отец бы прочитал ему длинную и нудную лекцию о том, почему важно следить за языком в приличном обществе.       — Поэтому я и назвала это суперспособностью, — согласилась бабушка. — Давай поупражняемся на твоей ситуации, да будем ложиться. Ты убежал почему?       — Потому что испугался.       — Чего именно?       — Что разрушил нашу дружбу.       Майк утомился. Прошедший день стал настоящим нервным потрясением, и ему хотелось закончить этот разговор как можно быстрее. Возможно, бабушка действительно хотела ему помочь, и он глубоко внутри испытал благодарность, но его непробиваемая скорлупа, в которую он снова нарядился пока бежал из Хоукинса, не давала в полной мере понять, что от него хотели.       — Но ты говорил мне о другом, Майкл. Ты сказал, что не почувствовал ответа на свой поцелуй. Мне кажется — не воспринимай это в штыки, это просто мое предположение — ты испугался, что твои чувства не взаимны. Что тебя отвергнут и это настолько тебя ранит, что ты не сможешь дружить с этой девушкой так, как раньше.       — Это… имеет смысл.       Он вцепился в диванную подушку так, что побелели костяшки. Как так вышло, что эта проницательная женщина родила его твердолобого отца? Переваривая услышанное, он принялся оглядывать тесную гостиную бабушкиной квартиры, отмечая на стенах театральные афиши в рамках, разномастные плетеные коврики на полу и прогибающийся под тяжестью книг хлипкий стеллаж.       — Думаю, с тебя на сегодня достаточно, — она встала, чтобы отнести пустой бокал в мойку. — Принесу тебе простынь и одеяло, устроишься на диване, — донеслось с кухни. — Что ответила твоя мама по поводу того, что ты здесь?       — Я… я не сказал ей, — признался Майк. — Я сказал Нэнси, а она обещала прикрыть меня.       — О, я думала, что ты не особо ладишь со своими сестрами.       — Да почему? Мы недавно ездили втроем в Детский музей, и это была моя идея! А с Нэнси мы давно ладим!       — Не заводись, Майкл. А она в курсе, что эта девушка тебе нравится?       Он лишь помотал головой, принимая постельное белье из бабушкиных рук. Она не стала развивать эту тему.       Сон не шел, и дело было не в непривычной жесткости дивана, мешанине незнакомых запахов или еще чем-то из обстановки. Его мучил вопрос — каково сейчас Уиллу. Майк же предал его! Он же знал, что такие вещи нельзя делать без четкого выраженного согласия, а принимая во внимание предыдущий отвратительный опыт Уилла с той навязчивой девчонкой с курсов, чем он лучше?       Да, он сделал то же самое, что когда-то с Эл ночью в школе, пока Дастин обчищал холодильник на предмет шоколадного пудинга — подался вперед и коснулся губами чужого сжатого рта. Только тогда ему было двенадцать, Эл вообще не понимала ничего в социальном взаимодействии и мечтала в жизни только об одном — о семье, а он сам слишком радовался, что смог понравиться девочке. Теперь, в семнадцать, тот же сценарий, да еще и с Уиллом, не имел шансов на успех. Да, Майк чувствовал напряжение между ними, он его не придумал в угоду собственным выводам о природе своих чувств, оно было там. Только это его не оправдывало.       И к чему Уилл заговорил о картине? Может быть, в чем-то бабушка и права: поговорить откровенно — хорошая идея. Жаль, что талант Майка все портить вряд ли волшебным образом отключится от одного его сильного желания. А если Уилл не захочет его выслушать? Сможет ли Майк добиться внимания и прощения, несмотря на их обещание не давить, не принуждать?       Гоняя подобные мысли по кругу, складывая их друг на друга, словно бы он строил башню из собственных сомнений и тревог, Майк ворочался на не слишком удобном диване, но в итоге кое-как уснул.       Утро разбудило его запахом чего-то похожего на жареные яйца и тихим, но отчетливым звоном посуды совсем рядом. Воспоминания о вчерашнем дне навалились на него разом, а от чудесных часов неведения и забытья не осталось даже пшика — впереди маячила дорога домой, непростой разговор сначала с Нэнси, а потом с Уиллом.       Говорить с ним было страшно, но вот видеть его хотелось нестерпимо. Убедиться, что его, Майка, вероломный поступок не наложил на светлое лицо такую привычную там тень отчужденности и холодности. Пусть вчера он смог признать перед бабушкой, что влюблен, утром от этой мысли хотелось спрятаться как можно дальше, зарываться с головой в подушки и одеяла, не думать ее никогда больше.       С Эл все было так просто — пусть он поцеловал ее до того, как впервые даже подумал о том, что может быть в нее влюблен, но его поведение было правильным, потому что ну а что еще нужно делать с хорошенькой девочкой, которая совершенно нереальная (и дело не только в том, что она, по сути, супермен), как не целовать?       Влюбиться в Уилла. Смотреть на Уилла. Целовать Уилла. Делать с Уиллом все то, что почти на целую неделю захватило его разум и от чего тело становилось чувствительным, а колени дрожали. Могла ли реальность стать такой? Первые два пункта уже реальность, третий — пусть и требующий теперь его извинений — тоже.       — Майкл, будешь завтракать? — раздался с кухни скрипучий бабушкин голос.       — Да, спасибо.       Майк испытал острое чувство благодарности за то, что нашелся повод вынырнуть из собственной головы.       В плане готовки Франческа Уилер отличалась от типичной бабушки — она не стряпала обед из пяти блюд и не торопилась накормить своих тощих внуков. Бормоча, что обычно она не завтракала, но раз уж внучок заглянул в гости, она, так уж и быть, приготовила яичницу, бабушка уселась за стол. Майку пришлось хотя бы из благодарности за гостеприимство поесть, пусть кусок едва лез в горло от переживаний.       На обратном пути он не гнал так, как накануне вечером. Одолеваемый противоречивыми чувствами, удрученный, находящийся в разладе с самим собой, Майк пытался придумать план действий и осознать, что именно он хотел бы сказать Уиллу. Извиниться — это точно, если не за поцелуй (хотя за него тоже, потому что действительно не имел право делать что-то подобное без четкого согласия), то за побег.       Как бы он ни старался отключить голову, сконцентрироваться на дороге, не загадывать, не фантазировать о чудесном прощении и избавлении от любой неловкости, мысли продолжали складываться в башню, которая уже угрожала упасть и придавить Майка чем-то вроде истерики. В Хоукинсе чувствовать себя так — означало подвергнуться опасности сильнее остальных — чертов город, в котором ты живешь почти в апокалипсисе, но не можешь об этом переживать, потому что от этого автоматически становишься легкой добычей для вселенского зла.       К личным тревогам добавилось фоновое беспокойство о том, что пока он отсутствовал, в городе могло случиться что-то ужасное: от повторения страшной бури до массового нападения демогоргонов. Пришлось вдавить педаль газа, прибавляя скорость, чтобы быстрее убедиться, что его семья и друзья в порядке. О чем он думал, уезжая? Метафорические тучи сгущались, все чувствовали это.       Уже на подъезде к городу он почувствовал, что воздух стал тяжелее, а чем ближе машина подъезжала к контрольно-пропускному пункту, тем отчетливее просматривалось, что в Хоукинсе очередной пеплопад. Обычно последние года полтора для въезда в город требовалось лишь показать документы, вроде водительских прав, но в этот раз пограничники отчего-то решили досмотреть его машину, проверить все бумаги, вплоть до автомобильной страховки.       — К чему все это? — не вытерпел Майк. — Я только вчера спокойно выехал и все лето катался туда-сюда.       — Приказ сверху — ужесточить контроль, — сухо ответил молодой мужчина в форме. — Ты несовершеннолетний, возможно, скоро таким, как ты, запретят выезжать без взрослых.       — С чего бы это?       — Приказ сверху, — повторил пограничник, возвращая документы.       Словно у Майка было мало причин тревожиться!       Дома он первым делом поделился этими новостями с мамой (которая была уверена, что он ночевал у Дастина) и Нэнси. Сестра смотрела на него неодобрительно, но не стала бы говорить с ним при матери, за что он чувствовал благодарность. Впрочем, диалогу не суждено было случиться — зазвонил телефон.       — Майк, тебя Уилл к телефону.       Сердце упало. Нэнси тут же зашептала ему на ухо:       — Иди, поговорите в моей комнате, а я отвлеку маму, чтобы она не вздумала подслушивать.       У Майка не нашлось сил даже на простое «спасибо», впрочем сестра знала его достаточно хорошо, чтобы не загоняться от таких мелочей. На едва гнущихся ногах он поднялся в ее спальню и поднес трубку к уху.       Сам факт, что Уилл звонил ему, уже обнадеживал. Впрочем, он мог желать обозначить новые границы: сказать, чтобы Майк больше не появлялся в их доме, например, или заявить, что не хочет его видеть в ближайшие дни. Сердце стучало где-то в животе, ноги дрожали, побуждая присесть на край постели Нэнси, а руки жили своей жизнью, то вцепляясь в телефонный провод, то, словно обжигаясь, одергивались и безвольно повисали вдоль тела.       — Привет, Уилл, — кое-как совладав с голосом, поздоровался Майк.       Ему, возможно, стоило извиниться сразу, но он просто не мог, чувствуя себя совершенно беспомощным.       — Привет, — знакомый голос сразу же заставил сердце вернуться на свое законное место в грудной клетке. — Где ты был? Твоя мама сказала, что ты у Дастина, но я точно знаю, что тебя не было ни у него, ни у Лукаса, ни у Стива.       — Ты что, искал меня? — он сам не узнавал собственный голос, так жалко и высоко он звучал в противовес ровному тону Уилла.       — Конечно, я тебя искал. Я же знаю тебя, а в городе уже не так безопасно, как было еще месяц назад, — его голос едва заметно дрогнул, и Майк сглотнул. Надо же, Уилл переживал о нем. Переживал, несмотря ни на что.       — Я был в Форт-Уэйне, у бабушки.       — О.       Возникла пауза, во время которой Майк старательно считал удары собственного сердца, чтобы не сойти с ума и найти в себе смелость сказать хоть что-нибудь. Тот факт, что Уилл за него переживал, искал его, наверняка по рации связываясь со всеми их друзьями по очереди, уже красноречиво намекал, что не все потеряно. Если бы он не хотел больше Майка знать, вряд ли бы стал так беспокоиться.       — Я, — начал он неуверенно и слишком тихо. — Вчера я…       Он замолк. На глаза неожиданно навернулись слезы, и Майк порадовался, что Нэнси отправила его в свою комнату, и ему не пришлось сглатывать свою слабость на глазах у матери, цепляясь за телефонную трубку на самом видном месте во всем доме. Сейчас, в этом уязвимом положении, он нуждался в Уилле куда сильнее, чем в любое мгновение последних дней. Эта нужда не шла ни в какое сравнение с теми развязными фантазиями или робкими мечтами, она ощущалась куда острее, куда больнее и живее. Он чувствовал ее каждой клеточкой тела, он чувствовал ее даже душой, пока слезы, обжигая кожу, заструились по его лицу.       — Уилл, — только и смог выдавить он.       — Майк, выслушай меня, — спокойно и требовательно попросил Уилл. — Извини за то, что я сделал. Это было непростительно и больше не повторится.       Майку показалось, что пол под ним покачнулся.       — О чем ты говоришь? — слова сложились в вопрос, пусть его голос и звучал надтреснуто.       — Я не должен был тебя целовать. Мне очень жаль. Я пойму, если ты не захочешь больше видеть меня, но, надеюсь, что моего обещания, что подобное не повторится будет достаточно, чтобы это замять.       Почему Уилл говорил все это? Реальность показалась Майку причудливой фантасмагорией, иллюзорной насмешкой. Уилл его не целовал! Он даже не ответил на его, Майка, касание губ, которое едва можно было назвать поцелуем. Так какого черта?!       — Уилл, ты не… — его дыхание сбилось от собственных слез. — Послушай, мы…       — Майк, — четко и даже строго послышалось в трубке. — Скажи, что ты прощаешь меня, и мы забудем о случившемся. Я не должен был этого делать, мы оба это понимаем, и мы сможем справиться с этим. Я не хочу, чтобы одна моя ошибка все разрушила.       Слезы грозили перестать быть тихими. Майк просто не понимал, что происходило с ним сейчас, что происходило с Уиллом. Неужели в его голове из-за недавних фантазий все исказилось, и он действительно не инициировал ничего такого? Тогда к чему был этот дурацкий побег?       — Я не должен был убегать, — выдавил он, хватаясь за свою реальность и стараясь совладать с собственным голосом.       — Я зайду завтра, ладно? — в голосе Уилла впервые за разговор чувствовалась неуверенность, и Майк сильнее вцепился в трубку. — Ты же не не хочешь меня видеть или что-то в этом роде?       — Уилл, — не заботясь о дрожи собственного голоса снова позвал его по имени Майк. — Конечно, я хочу тебя видеть.       — Ты прощаешь меня?       — Да.       В его утвердительном ответе чувствовалось что-то настолько неправильное, что когда из телефона послышались гудки, Майк не нашел в себе силы даже положить трубку как следует. Она безвольно повисла на проводе, касаясь пола, когда он уже уткнулся в подушку Нэнси, стараясь заглушить такой стыдный, но такой искренний скулеж. Почему он сказал, что прощает Уилла, если тот ни в чем не виноват? Почему не нашел в себе сил попросить прощения сам, а лишь сложа руки, слушал как самый важный для него человек берет на себя вину за его ошибку.       Да, именно это Уилл и сделал — взял вину на себя. Конечно, куда менее странно, когда парень-гей, поддавшись моменту, целует своего лучшего друга, а потом извиняется. Это простой и удобный вариант, но Майк-то знал, что на самом деле случилось совсем иное, более того, об этом знал и Уилл. Он самоотверженно и смело перевернул ситуацию так, чтобы Майку было легче это пережить, легче замять случившееся. То, как он убежал — стремительно и без каких-либо объяснений — ясно донесло до Уилла, что это краткое касание губ по мнению Майка было ошибочным. Видимо, Уилл не хотел терять их едва возродившуюся из пепла дружбу, поэтому придумал такой выход.       Только Майк не считал это ошибкой. Да, ему было стыдно за то, что он поддался моменту, что сделал это против чужой воли, не обсудил и не прояснил — но сам факт поцелуя с Уиллом не мог считаться ошибкой. Ничего о Уилле не могло.       Горло сжало так, что Майк не мог даже выть — он почти задыхался от осознания произошедшего и от собственных слез. Уилл — прекрасный, самый лучший Уилл — сделал для него такое. Майк не заслуживал всего этого! Боль, что тисками сжимала все его внутренности, завязывая их в узел, перемалывая и словно пропуская через мясорубку — да, Уилла, проигнорировшего здравый смысл и, возможно, собственные чувства, лишь для того, чтобы Майку не пришлось ни с чем разбираться и в страхе отдаляться — нет.       Внезапно он почувствовал на волосах чью-то теплую руку, дернулся, поворачиваясь и демонстрируя Нэнси опухшие веки и мокрые впалые щеки. Она тактично ни о чем не спрашивала, лишь робко с непривычки подтолкнула его обратно в свою подушку, но руку не убрала. Ее он не заслуживал тоже.       — Мне нужно к нему, — кое-как выдавил он, едва почувствовал себя способным совладать с голосом.       — Не в таком же виде, — тихо возразила Нэнси, все еще не убирая руки с его волос.       — Ты даже не спросишь меня, что произошло?       — Расскажешь, если захочешь, — просто ответила она. — Я выслушаю тебя, когда ты будешь готов поговорить об этом. О чем угодно.       Майк почувствовал потребность снова зарыться в ее уже мокрую подушку, но вместо этого, не успевая удивиться несвойственности своего жеста, ткнулся лбом Нэнси в колени, роняя уже более редкие, но не менее горькие слезы в складки ее юбки.       По-хорошему, у него не было времени на эту истерику, все его существо требовало движения. Бежать, но уже не от Уилла, а к нему, только бы успеть все исправить, не дать ему поверить, что Майк настолько ничтожен, что с легкостью принял правила игры, обеляющей его. Да, Уилл сказал, что зайдет к нему завтра, но тяжелое и воспаленное сознание зациклилось на мысли, что если Майк ничего не предпримет, то завтра не наступит никогда. У него оставался один-единственный шанс остаться честным и с Уиллом, и с собой самим. Он не до конца понимал, что именно собирался сказать, как много открыть, но знал — ему нужно дать понять, что от своих действий он не отрекается.       В глазах Нэнси стояли слезы, совершенно ей несвойственные. От чего они: от сострадания, от беспомощности, от жалости или от чего-то своего? Она в полном молчании помогла ему умыться, а затем принесла чистую одежду, чтобы он мог принять душ.       Под струями воды Майк чувствовал себя совсем крошечным и ничтожным, но знание, что именно он должен сделать, подстегнуло его сильнее вжимать грубую мочалку в собственную кожу, словно ею он хотел стереть с себя все ошибки. Вот только он сам — не тетрадный лист, с которого небрежным движением ластика можно убрать все неверное, а поверх написать то, что ни у кого не вызовет нареканий.       К Уиллу он поехал не на машине, а на велосипеде. Форд напоминал ему о вчерашней поздней поездке, и это пока было сильнее него. Пепел оседал прямо на его волосах, падал на тыльную сторону ладоней, порывами ветра врезался в лицо. Майк старался глубоко не вдыхать — никто не мог с уверенностью сказать, насколько эти пары токсичны здесь, на поверхности. Возможно, стоило попросить машину у Нэнси, раз на свою он не мог даже смотреть?       Дверь в дом Байерсов-Хопперов открыла Эл — уютная, одетая в теплую пижаму и с красным носом.       — Ты простыла? — обеспокоенно спросил он вместо приветствия.       Эл кивнула, пропуская его в дом. На диване в гостиной гнездо из подушек и одеял, которое она явно покинула, чтобы открыть дверь, снова приняло ее в свои объятья. По телевизору шло Шоу Опры Уинфри, а на столике теснились чашки с чаем и лекарства.       — Уилла нет, — сразу сказала она, устраиваясь поудобнее, — но они с папой скоро вернутся, так что можешь подождать. Опра — хорошая компания, но ты тоже ничего.       Они не оставались наедине с момента разговора в больнице, а в свете последних событий, Майку было немного неловко. Насколько ее задели бы его чувства к Уиллу? Бабушка во вчерашнем разговоре настаивала, что мнение бывшей девушки по вопросу его новых чувств не должно иметь значения, но она не знала всей картины целиком. Они с Эл связаны. Да, они больше не встречались, но произошедшее с ними скрепило их крепко, поэтому ему действительно важно, чтобы она чувствовала себя хорошо, была в порядке.       Болтая о скором возвращении в школу и почти игнорируя происходящее на экране, они также замалчивали каждый свое. Эл явно заметила состояние Майка, но вопросов не задавала, хотя ему, кажется, хотелось, чтобы она спросила в чем дело. Он же раздумывал, как бы завести разговор самому. В конце концов, кто сегодня решил быть смелым?       Майк отправился сделать для них новую порцию чая и, когда вернулся с двумя пахнущими чабрецом чашками, наконец решился.       — Эл, слушай, — заговорил он тихо. — Кажется, мне нужно сказать тебе кое-что важное.       — У вас с Уиллом что-то случилось, да? — предположила она. — Он ушел к тебе на ночевку, но потом поздно вечером Нэнси привезла его домой. Он отказался со мной говорить.       Иногда Майк забывал такие очевидные вещи, вроде того, что Уилл и Эл жили в одном доме годами и общались.       — Не ты ли недавно говорил мне, что не обидишь его? — напомнила она, впрочем, спокойным тоном, без обвинения.       — Я никогда бы не сделал этого намеренно! Но ты же знаешь, каким я могу быть.       — Знаю, — усмехнулась она. — И Уилл знает. Он сказал, что у вас все будет в порядке, когда я спросила.       — Будет, — согласился Майк. — Я все исправлю.       Они немного помолчали. Эл шмыгала носом, Майк попивал свой чай, каждый из них словно бы собирался с мыслями. Эл заговорила первой:       — Слушай, а если я задам тебе не очень удобный вопрос, ты можешь пообещать мне, что не психанешь?       — Не могу, — честно признался он, удивленный формулировкой вопроса.       — Я так и думала, — улыбнулась она. Майка кольнула мысль, что Эл совершенно замечательная.       — Ты всегда можешь успокоить меня, швырнув в кресло, — беззлобно буркнул он, но когда увидел, как изменилось ее лицо, понял, что об этом инциденте еще рано говорить в таком ключе. — Эй, я пошутил. Просто шутка.       Кажется, он испортил момент. Любопытство и неприятное волнение мурашками пришлось по загривку, когда Майк предположил, чего именно, наверняка, касался вопрос Эл. Она всегда была сообразительной и внимательной, наверняка, наблюдая за ними, пришла к каким-то выводам. Может быть, она даже знала что-то, что укрылось от его внимания, ведь она жила с Уиллом, видела его ежедневно, была его сестрой.       — Спроси меня, — сдался он. Пустая чашка из-под чая звякнула о столик. — Обещаю не психовать.       Эл долго вглядывалась в его лицо. Майк лишь надеялся, что опухшие веки не слишком бросались в глаза — не хотелось, чтобы она знала, что он плакал, что происходящие у них с Уиллом задевало его настолько сильно. Куда сильнее, чем их расставание, например.       — То, что происходит у вас с Уиллом, — начала она немного неуверенно, — это что-то… романтическое?       Майк был готов к тому, что она спросит что-то подобное, но все равно спрятал лицо в ладонях. Одно дело — признаться в этом самому себе, рассказать бабушке, прибегая чуть ли не к эвфемизмам, и совсем другое вот так вот вслух произнести утвердительный ответ. Еще и не где-то, а в чертовом доме Уилла, сидя в его гостиной, где еще два месяца назад Майк и Эл могли не размыкать губ часами. К тому же, тот факт, что это романтическое для него, совсем не значило, что для Уилла все так же. Эл, сама того не подозревая, загадала ему сложную задачку, но он не собирался юлить, что-то сочинять. Врать.       — Да, — прошептал он в свои ладони.