Сторона

Мы перенеслись из «Стороны» в незнакомую мне местность. На этот раз и не пахло прекрасными видами вроде водопада, чарующими высотками или всем тем, что представляет себе наивный человек, когда слышит слово «Америка». Нет, я-то обо всем осведомлена и меня не удивить каким-то бедным районом с обгаженными почтовыми ящиками, обветшалыми крышами и неухоженными садами. Но почему Адам так уверенно ступил на крыльцо к одному из таких домов, не сказав мне ни слова — было для меня загадкой. — Мы в Теннесси? Чей это дом, Адам? Парень молча постучал в дверь, одарив меня возможностью пялиться на его затылок. — А почему ты доверилась именно мне? Мурашки. Вроде говоришь прямо, а даже не повернулся. Слова ударились об стенку, отвечая мне вопросом на вопрос. Самой хотелось бы знать.Что это? Воля судьбы или просто удачный момент, где мы оба оказались в нужное время и в нужном месте? Может, мною просто тогда овладели эмоции и я не мыслила здраво... Готовилась произнести хотя бы банальное «Не знаю», но дверь лениво открылась и на пороге появился мальчик лет восьми с каштановыми волосами, прикрытыми кепкой. — О, Красный Кардинал, птица гордая! — оживился затылок. — Вы пустите чужаков на свою территорию? Мальчик, пожевывая крекер, по-взрослому закатил глаза. — Дошутишься ведь, и однажды даже дверь не открою, — он перевел свой зрелый не по годам взгляд на меня. — Принцесса, а почему у вас всё лицо в краске и зачем вам сдался этот петух? По телу пробежался холодок. Зачем же ты так шутишь, мальчик? Я же теперь и пошевелиться не могу, перебирая в мыслях слова, в поисках более уместных. Неужели под «краской» он подразумевал... — Не твоё дело, — затылок пришёл на выручку. — Там оформить кое-что на работе надо было, а я случайно банку с краской на неё и пролил... Да пусти уже! Мы быстро, на пять минут. Как убедительно и непринужденно это прозвучало. Даже мне хотелось бы поверить в это, опуская то, что произошло на самом деле. — Ой, да конечно! — Кардинал, как назвал его Адам, сдвинулся вправо, открывая нам дорогу и саркастично усмехнулся. — Никого никогда в дом не таскал, а тут «на пять минут», как же! Ну-ну... А ты заходи, принцесса, не жеманничай. Ванная по коридору, и направо. Сейчас у ба попрошу чистое полотенце. Скрипнули половицы. — Не дергай ба без повода! — поднял голос блондин на Кардинала, потерявшегося где-то в комнатах и погнался вслед за ним, на ходу подпрыгивая и снимая уличную обувь. Затылок теперь далеко впереди... А может и правда всё это было ошибкой? Я чувствую его неловкость и недоумение. Адам нарочно избегает всякого зрительного контакта со мной, пытаясь ссылаться на окружающую обстановку, но меня-то не обманешь. Мне же теперь вдвойне неудобно здесь находиться. Так и хочется согнуть плечи, виноватой походкой отступить назад и вернуться к себе. Всё-таки стоило рассказать Уте и Риверу? Или вообще оставить все мысли и беспокойства при себе? — Иди, Николь! — громко доносится сверху и внутри меня сразу как будто вспыхивает потухший огонь. — Я быстро захвачу и принесу! Нет, он не забыл обо мне. Как? Как ты это делаешь? Как тебе удаётся заставить человека подняться, когда ты сам сомневаешься и боишься? Надо хотя бы прикрыть дверь, если не знаю на какие засовы она у них закрывается. Как там сказал Кардинал? По коридору направо? Темновато здесь. Глаз так и просит продырявить лишнее окошко, чтоб проникнул естественный свет. А ванная оказалась небольшой. Даже заляпанное зеркало не смогло скрыть впечатавшиеся капли крови. Они были повсюду — забрызгали воротник рубашки, попали на волосы, лицо... Знала бы, что выгляжу так со стороны, лучше сразу помчалась бы домой, нежели так позориться. О чем я думала? На что рассчитывала? Ледяной водой стала тереть кожу, потом смочила запачканную ткань, проведя маленьким огрызком от мыла. Вроде отходило, но остался огромный влажный след. Надев водолазку, мокрая часть ткани неприятно прилипала к телу. Как же стыдно. Обруч вершит судьбы и других? Может выступить в роли палача и, став острой спиралью, казнить? Или то было случайностью? Внутри телилось желание поскорее увидеть как на приговорённом сказался удар от небесного светила. Почему-то присутствовала необъяснимая уверенность, что соприкосновение с обручем как-то повлияло на его жизнь... Так что же это? А вода всё течёт. В чужом доме на минуту отвлеклась и не подумала, что каждая капля отображается на счетчике. Быстро закрыла кран. Совсем рассеянная стала. Надо забыться и подумать о чём-то постороннем... Например, этот дом. Здесь живет Адам? А тот маленький мальчик — его братик? Вряд ли. Не похожи друг на друга от слова совсем, да и отношения между ними какие-то непонятные. А та, кого они называли «ба» — их бабушка? Жили-то они совсем небогато. Впрочем, как и я. Хотя мне даже не с чем было сравнивать. Может, если выдраить ванную и привести весь дом в порядок, заменив темные, махровые ковры на более новые, яркие и ворсовые, то и все вокруг преобразится? А коленки всё трясутся, теперь просто взять и проигнорировать этот факт я не могу — легонько опираюсь на раковину. Не смотри на своё отражение. Увидишь этот пугливый взгляд, опять начнёшь себя жалеть, а потом и вовсе разрыдаешься. — Николь? Даже не закрыла дверь, оставив маленькую расщелину. Да что ж такое со мной творится? Я ещё не готова выйти. Сколько здесь вообще будет людей? С кем мне придётся разговаривать и кому смотреть в глаза? Может, я притворяюсь? Может, накручиваю себя и выдумываю того, чего нет? Спокойно. Дыши. Одно ты знаешь наверняка — лучше здесь, чем дома. Здесь ты в безопасности. Напоследок ещё раз умываюсь холодной водой, прежде чем выйти наружу. Адам рассеянно жмётся к углу коридора и протягивает полотенце, взглядом как будто извиняясь, что помешал. Но я не могу это терпеть. Мне надоело притворяться. — Ты же всё понял, да? То, что это вовсе не краска, а кровь? Он молча прошёл мимо меня, оглянулся и махнул головой в правую сторону, как будто показывая мне, куда надо идти. А я и иду. Поднимаемся по скрипучей лестнице наверх, в уголках забитой пылью, а где-то и паутиной, не говоря ни слова. Ещё пару минут, и такое поведение станет традицией, что вовсе не радовало. Научиться бы передавать и свои эмоции другим, чтобы было хоть чуточку честно, но мне хотелось ему верить. Адам в самый последний момент способен удивить и перевернуть сложившееся о нем ложное впечатление. Уперлись в окно без решёток. Адам открывает его, снимая оттуда местами дырявую сетку от мошкары и забирается на подоконник. — Не смотри на меня так, я не собираюсь прыгать или чего ты там себе надумала... Сможешь подняться? Смогу. А даже если нет, то всё равно буду стоять на своём, пока не получится. Ты и так увидел достаточно слабостей с моей стороны — на сегодня с тебя хватит. Забрались на крышу. Пыльную, местами покоцанную. Где-то сухие листья собрались в кучу, а где-то и вовсе скопилась лужица, видимо, от недавнего дождя. Но я осмелилась присесть, свесив ноги вниз, пока ты закрывал рукой окно и возвращал защитную сетку на место. И я всё тебе рассказала. Про мать, которая приезжала несколько раз в год, чтобы капать ядом мне на мозг. Хотелось бы утверждать, что она так делает по доброте душевной, выполняет материнский долг, но как жаль, что я осведомлена обо всех условиях выговора суда после их развода. И ее визиты объяснялись лишь следованию закона. Про отца, звавшего каждую пятницу своих собутыльников к нам домой и напивавшегося так, что на следующее утро забывал некоторые моменты. Я до сих пор не знаю где безопаснее находиться в таких случаях — под родной крышей или где-то на улице. Про гадов, которые подсознательно наточили на меня зуб и преследовали при любой возможности. Про причину проявления моей способности. Про тело обидчика, разрубленного обручем. Он уже был мёртв, а какие-то части тела почему-то продолжали подергиваться. Как у курицы, если ее линчевать. Мысли гнались далеко впереди выходящих слов. Быстрее. Ещё быстрее. Нужно рассказать всё, пока эмоции Адама не начали зашкаливать. Пока я ещё могу говорить. Пока в голове не появились навязчивые мысли о том, что лучше резко остановиться и никогда больше ни о чем с ним не говорить. Да и вообще ни с кем. Но Адам терпеливо слушал. Он не испытывал чувство бремени, что не может перебить или прервать мои пылкие речи, следуя приличию, нет. Улови я хотя бы крупицу подобного отношения, пускай проскользнувшего лишь мимолетно, я бы сразу замолчала. Но Адам терпеливо слушал. Сначала стоя, а потом всё-таки пристроился у самого края крыши. Не сказала бы, что рядом со мной. Боялся спугнуть, рискуя лишним движением оборвать длинную цепь монолога, которую я выстраивала, теперь уже, думаю, минут восемь. Но Адам терпеливо слушал. Его сердце билось все сильнее, а за каменным серьезным лицом пряталось сочувствие, разделение боли и сострадание. Ни капли высокомерия, принижения чужих проблем или насмешки. Вот и все. В какой-то момент просто не осталось слов, даже чтобы подвести итог и сделать вывод. Как будто концовку вырвали из контекста. Я тяжело дышала. Клянусь, если бы кто-то испытывал такие эмоции, как я сейчас, то, оказавшись рядом, я бы моментально вырубилась. Сильные чувства людей равнялись моему обмороку. Но мне действительно стало легче. Не было стыда или ощущения вины за сказанное. Словно всю ношу и копившееся годами бремя я одним движением смахнула с плеч рукой. Солнце спряталось за деревьями, на глазах уходя за горизонт. Я вдохнула полной грудью. Как же теперь легко! Посмотрела на Адама. Хотела уже поблагодарить его, сказать, что этот разговор — то, в чем я нуждалась больше всего, но он и здесь меня опередил. — Знаешь, — сказал он. — Это так забавно, что кому-то «Сторона» открывается по желанию, а кому-то, как нам с тобой, по нужде. Как подачка уличной собаке. А-ля так уж и быть, хавайте и вы, чтоб не сдохнуть... Грубо. Это прозвучало грубо. Но спасибо хотя бы на том, что не обратил всё в шутку. — Не знаю чего тянул, давно надо было это провернуть, как с Ривером и Утой... Ты задумчиво прислонил ладонь к подбородку и рассуждал о чём-то своём. — В общем, смотри, — продолжил ты. — Моя способность — перемещение в любое место, где я бывал раньше. Я смог взять тебя сюда, в Теннесси, только потому, что ты здесь уже была. Мы давно когда-то условились с Ривером, что я буду приезжать к каждому новоприбывшему аутсайдеру, чтобы в любой момент суметь к нему телепортироваться. Представь, даже к Уте притащился, правда, в первый и последний раз. Ты скорчил рожицу и усмехнулся. — Ну вот, пора бы и к тебе наведаться. Всем так только спокойнее будет, уж поверь. Не знаю, может, Ута с Ривером не задумывались об этом или просто не желали лишний раз ко мне обращаться... Да черт с ними! Давай, напиши свой адрес как можно конкретнее, со всеми ориентирами. Откуда ты, говорила? Луизиана? Мда, наслышан. Та ещё дыра, но ничего, прорвёмся. — Ты серьезно приедешь в мои районы? — Ну раз такова традиция, да и тебе спокойней будет. Ты хочешь что-то ещё сказать. Я чувствую, как ты колеблешься. Возможно, считаешь, что новая реплика станет неуместной. — Говори. Всё, о чем думаешь, — мысли прорываются наружу. — Тебя что-то беспокоит, я чувствую это. Стоило лишь легонько подтолкнуть, чтобы и он открылся. — Со мной последнее время происходит какая-то закономерная череда событий. Думаю, и твой рассказ тоже часть чего-то большого. Словно предостережение... Твои зрачки бегали по сторонам. Пульс как будто ускорился. — Понимаешь, в наших ситуациях, Николь, вероятность накосячить и сбиться с пути куда больше, чем у Ривера с Утой. Нет, я не сравниваю наши жизни, погоди, выслушай до конца. Знаешь, что ужасно? Что мы можем поступить правильно, а обруч наш поступок сочтет, как за грех, и... — Погоди, я это знаю, но... причем здесь обруч? Небесное светило всегда право — это бесспорно. У него есть все полномочия судить нас, жалких мучеников, дарованных щепоткой божьей милости в виде способности. Но... — Помнишь, как я рассказывал тебе всё о шкале равновесия? Так вот, на днях я обнаружил новую деталь. Кажется, я узнал о лимите, Николь. О количестве разрешенных попыток перейти за красную черту! Цифру, сколько раз нам, аутсайдерам, можно творить ужасные вещи! Сначала мне казалось, что я где-то ошибся, насчитав только три, сама понимаешь — бог любит троицу и прочие логические совпадения с этим числом, но теперь... У Обруча своя мораль. Свои правила. Своя игра. — О да, теперь-то я на все сто процентов уверен, что попыток четыре. В горле резко пересохло. Твои руки дрожали. — И, Николь, раз уж сегодня у нас с тобой выдался день откровений, добью тебя до конца! Он смеялся, но душа вскрикивала от страха. — Одна попытка уже истрачена мной. Да, однажды я довёл шкалу равновесия до красного и я знаю, что произойдёт, если переступить черту дозволенного. Мы все в одной лодке. Дно продырявит один, а потонут все.