Сторона

Где бы я ни жила, мой дом будет пахнуть пенсионерами: это всегда смесь затхлого воздуха и пустого холодильника. А если еще и обратить внимание на абсолютно неуместные одинокие картины неизвестных художников сюрреализма вместе с блекло-бежевыми обоями в белую полоску, которые уж вообще никак в интерьер не вписываются, то вообще: либо ремонт затевай, либо молча страдай. Еще и этот желтый противный свет включить не забудь, чтобы окончательно добить себя. А потом и гадай, что лучше — терпеть и сидеть в темноте, или побороться с ленью и пойти купить новую лампочку? Сил нет. Даже на то, чтобы встать. Я лежу на раскладном диване и рассматриваю всю эту безвкусицу, которую так любезно предоставила для меня мама. Вроде бы и понаставлено всего предостаточно, но все равно не сбежать от ощущения, что чего-то не хватает для уюта. Может, человека? Пары успешно пропущены вместе с желанием жить. Температуры, кажется, нет, но так хочется, чтобы она поднялась. Как перестать думать о них? О пальцах. Они ведь такие изящные. Как будто копии искусственной модельки ручки в ювелирном магазине, на которую натянуты кольца. Кольца черного цвета. Кажется, титановые — я сама видела! На изнаночной стороне было написано. И хорошо, что он все-таки выкинул то золотое на безымянном. А то оно бы в корне ведь не сочеталось с другими! Классика вместе с закосом под панк? Смешно! Уверена, только по этой причине мыслишки о разводе не раз посещали его светлую голову, что насквозь пропитана моментами из будущего. А эти вены, черт возьми! У Ривена таких нет, а жаль. Его вялые культяпки и рядом не стоят с теми сочными изгибами и кожей, задевающей и цепляющей за собой песок... Я гениальна в своей «дальновидности»: не попросила его телефон, фамилию, день рождения, юзер в любой социальной сети или хотя бы факс с почтой. Ладно, не это, но адрес-то стоило разузнать! Я бы посылала голубей, маленьких воробушков, канареек в его неубранную халупу! Строчила бы письма похлеще речей Мартина Лютера Кинга и Арнольда Шварценеггера! Но все напрасно. Все, что осталось от Ривера – пустое ничего. Как будто он — такой же призрак, как и Николь. Я лежу, мучаюсь от легкой тошноты, дрожи и апатии. Лежу и жалею о том, что не подумала обо всем заранее. Лежу из-за собственной глупости и полученного солнечного удара. Когда раздается протяжный звонок в дверь, я понимаю, что точно убью этого человека, кто бы там ни был. Либо его, либо того, кто устанавливал этот противный звонок. — Ну что вам ещё надо?! У меня оплачено все до нового года! Я не шумлю, вечеринки не устраиваю, что уж, и похандрить немного нельзя с солнечным ударом в октябре? Не сбрасывая с себя одеяло, я так и ковыляю неуклюже до двери и в прострации открываю ее. — Ну и почему мы должны узнавать, что наша дорогая Блейк болеет, от какого-то старосты, а не от тебя лично? Меня обнимает маленький комочек в коротенькой пышной юбочке и белой футболке с надписью: «королева драмы». Все трется об меня уложенными волосами и чуть не вспарывает глотку своими длиннющими ногтями. И я сразу понимаю, что это Овсянка. Нет, ее сладкие духи точно достались от какой-то феи. Давай, дорогая! Пробегись с ними по всей квартире, чтобы и от моей жизни начало веять сказкой! Но я опомниться-то не успеваю, как она сразу же деловито скользит на кухню и открывает холодильник. — Ну, вы посмотрите, а! Одна сухомятка! Никаких бульончиков, мясца или хотя бы риса! Ты что, сдохнуть собралась? Пока эта оторва звенит кастрюлями, в проходе толкаются Птаха и… Ривен. Птица повыше Овсянки снимает свои здоровенные ботфорты и параллельно борется с ее фирменной пепельной короткой стрижкой с пробором набок. — Действительно, выглядишь хреново, — заключает Птаха, плюхаясь на диван. Лениво тянется за пультом и тут же принимается щелкать каналы телевизора. — Всякую дичь как всегда крутят, никакой годноты. А я смотрю все на Ривена, представ перед ним в вытянутых штанах, майке на лямочке и продрогших сосках, которые так и выпячиваются наружу, чтобы поздороваться с ним быстрее меня. Сильнее оборачиваюсь в одеяло. Так и не силюсь проронить хоть безобидное словечко. Как и он. Он не изменился за день. Все такой же мальчик-шатен, который любит носить классическую одежду вместе с длинным коричневым пальто, чтобы казаться взрослее. Впрочем, как и я. Конечно, его двадцать четыре часа не сравнятся с моими семьюдесятью с хвостиком, но мог же он хотя бы вид сделать, что страдал без меня! Да, в его глазах виднеется доброта, какое-то подобие раскаяния, но почему он еще в ногах у меня не ползает и не молит о прощении? Прошел тогда мимо меня, как будто знать не знает со своей оравой дружков, и теперь думает, что я это спокойно проглотить намереваюсь? — А ты чего встал, как вкопанный? — из кухни вылезает Овсянка и нарезной дощечкой тычет в сторону Ривена. — Быстро сбегай за курицей, све-е-ежей! Посмотри на дату или спроси у продавца. Да и картошечки с лучком захвати, а то у Блейк всё проросшее, какое-то помятое, смотреть противно! Бедняга Ривен и разуться-то не успевает, как приходится надевать все обратно. — И где ты подцепить такое умудрилась, подруга? — обращается ко мне Овсянка. — В пустыне. — Да она бредит! Ривен, ещё и противовирусный с жаропонижающим захвати, понял? — Подожди, дай я хоть кошелёк достану, — начинаю суетиться. — Нет, ну ты нормальная вообще? Потом рассчитаетесь, быстро в кровать! Овсянка утыкается своей накрученной головой мне в спину и толкает в сторону дивана, попутно завязывая себе фартук на спине. — Давай-давай, иди воду пока кипяти, а эту девочку оставь мне. А Овсянку-то и два раза не проси: порхая яркой бабочкой, тут же скрывается за кафельной стенкой. — Птаха… Кладу подушку прямо ей на ноги и ложусь. Она по-матерински начинает гладить меня по голове, а я уже чуть не плачу от жалости к самой себе. Хоть иногда держи себя в руках, Блейк, ну! — Этот Ривен твой сам же попросился с нами пойти, представляешь? — улыбается Птаха. — Даже о гордости позабыл, перепугался весь за тебя, бедолага. — Даже как-то не верится… Оказывается, меня окружает много людей. Я что, кому-то дорога? В ближайшие полчаса приходит Ривен с охапкой пакетов. Овсянка тут же суетится вокруг него, шутливо окрикивает Птаху, чтобы и та немножечко помогла, а меня к кухне и близко не подпускает. Еще минут через сорок квартиру заполняет аппетитный запах курочки и наваристого бульона. Овсянка еще и вытяжку нарочно не включает, чтобы все облизывались, и крышку постоянно приподнимает, чтобы сильно не кипело. Но наступает минута, когда она выкрикивает долгожданное: — Все за стол! Они накладывают еду в праздничную посуду, которую я, наверное, сама ни разу не использовала за все эти несколько лет проживания в этой квартире. Сажают Ривена напротив меня, а сами устраиваются по бокам. Я не ела ничего вкуснее за всю свою жизнь. Этот пересоленный бульон с плавающим волосом Овсянки отзывается в душе намного больше, чем все те дорогие ресторанные блюда, которые мне доводилось пробовать в свои былые черные деньки – когда я впервые открыла для себя обруч и относилась ко всему спустя рукава. Они не замолкают. Обсуждают учебу, грядущие даты зачетов, дедлайны курсовых, политику, какой-то новый фильм, а потом и вовсе чуть ли порчу не собираются наводить на таксиста, который вез их ко мне. Почему мы подружились? Потому что каждый из них хотел начать новую жизнь и игнорировать все, что связано с прошлым? Я-то точно да, а они? Через часик Птаха с Овсянкой заявляют, что пора по домам. Загораются повсюду вечерние уличные фонари, свет в подъезде. И радостно так, тепло на душе. Я стою в проходе коридора, теперь уже с накинутым поверх майки махровым халатом, и смотрю, как каждый из них собирается: Овсянка завязывает шарф, Птаха поправляет прическу, надевает капюшон с мехом. Все бранится, пока застегивает куртку: волосы Овсянки лезут внутрь ползунка, а та ее отталкивает подальше, и верхняя одежда Ривена падает на пол. А я смеюсь. Глупо так, но заливисто смеюсь. Наверное, как-то так и делала Николь? Потому что была счастлива в такие моменты? И плевать, что лицо кривится, нос расширяется из-за широко распахнутого рта, а во все стороны так и летят эти непослушные слюни, как у собаки какой-то! Мне хорошо. И холодок из подъезда сильно не докучает, только когда я понимаю, что с Ривеном мы остаемся наедине. Без всяких отвлекающих лиц, за которыми можно спрятаться. Только он, я и моя безграничная корысть. Неискренность. Лживость. Лицемерие. А ведь еще в самый первый день нашей встречи я понимала, что эта пластмассовая раковина улитки ненастоящая. Что однажды, после всех пережитков прошлого, построив с ним отношения, я пойму: все было зря. Все это — не то. Заставила себя поверить в то, что я тоже могу казаться нормальной для общества. Что я — его часть. Что у меня есть парень, любящие меня подруги, учеба, карьера, целая жизнь впереди! Все не так. Потому что существуют такие люди, как Ривер. От которых правду не скрыть. Которые окунают тебя лицом в плошку с испражнениями, чтобы ты, наконец, поняла: очнись! Жизнь идет, а ты ничего не меняешь! Тебя все устраивает? Своя ненатуральность, пластик, химия, дрова? Где ты? Где твои интересы? Когда ты начала делать то, что тебе «удобно»? — Не хочешь поговорить, Блейк? Ривен открыт, как никогда. Вот, возможность, чтобы снова сойтись. Чтобы вернуть все на круги своя и жить как раньше. Припеваючи. Радоваться каждому полученному сообщению, понимать, что где-то меня ждут. Что я не одинока. — Нет. Ты чего? Другая Блейк бы давно его простила! Уже бы запрыгнула на него, повалила на пол, и стала бы снимать с него этот отвратительный, абсолютно не идущий ему свитер! Ривен обижается. Пытается скрыть все за неуместным смешком, руками в карманах, но каждое новое движение выдает его с новой силой. — То-то я вижу, что в последнее время тебя чересчур много мужиков окружает, — начинает заводиться. — Ладно-ладно, я все понял. Да ты всегда была эгоисткой! Думаешь только о себе! И все у тебя всегда виноваты. Все, кроме тебя. Ты просто не принимаешь тот факт, что можешь оказаться неправа. Такая уж ты натура! И никогда от тебя не дождешься ни «как дела», ни «как ты себя чувствуешь», ты... — Да пошел ты, господи! — толкаю его в грудь. — Еще выслушивать все это. Не выдерживаю. Вызываю обруч. Давай, родной! На минутку-то всего лишь назад вернемся, и сделаем все так, как надо нам. Выведем идеальную сюжетную линию при помощи оранжевых круговых очертаний и переливающихся фосфором полос. — Не хочешь поговорить, Блейк? Видишь? Шагаешь в обруч — стираешь все проблемы. Вот он — ни о чем не подозревающий Ривен. Стоит себе, весь такой амбициозный расфуфыренный фазан без единой толики сомнений на счет меня. И чего только ради я сдерживалась раньше? Не наливай на себя канистру с бензином, и не прогоришь — все же так просто! — Конечно! — говорю. Даже обнимаю его и любезно стряхиваю какой-то мусор с его пальто. — Я понимаю, что всегда была эгоисткой! Что не думала о тебе так, как ты обо мне! Спасибо тебе за все! Я ценю тебя так, как никто другой! Он тает от этих ванильных слов. Уже обмяк и начинает буквально разваливаться у меня на руках. А нужно-то всего лишь сказать человеку, что он кому-то нужен. — Прости меня, Блейк! — то-то же. Еще немножко, и он без шуток начнет ползать возле моих ног. — За все прости! Ты, наверное, устала, да? Что-то я не подумал совсем. И болеешь же ведь, да я... — Правильно, не хочу тебя заражать, мало ли что. Я позвоню тебе завтра, ладно? Так легко уходит, а мне даже не приходится хлопать входной дверью. И вопросов лишних не задает, и скандалы не устраивает. Не кричит, не злится на меня, не выговаривает свои мысли. Так же лучше, правда? — Подделка. Тело пробивает дрожь. Холодок мирно кочует по телу — мурашки не заставляют себя ждать, а волосы, наверное, уже встали дыбом. Не хочу оставаться заикой на всю жизнь. Я вздрагиваю не от внезапного приговора, что донесся изнутри квартиры, не от факта, что кто-то мог пробраться ко мне в дом с неведомыми целями, а от того, что на какую-то секунду, мне показалось, что за мной пришла сама смерть. Но я оборачиваюсь и по светлой удаляющейся к моей кухне неряшливой макушке и белой мятой рубашке я понимаю, что это Адам. — Ты же говорил, что не ступаешь на порог дома без разрешения хозяина, — дышу, хочу поскорее успокоиться. — Мало ли, что говорил, — без стеснения зачерпывает половником бульон прямо из кастрюли и отхлебывает. — Еще тепленький. Совсем несоленый, правда, но бывало и хуже. Я молча смотрю на эту картину маслом и почему-то даже не додумываюсь его одернуть. — Чего там, как солнце в пустыне? И снова хлюпает, отпивая теперь уже из самой кастрюли. А меня все еще покачивает в разные стороны от потрясения. Или просто поднимается температура. — Считай, оплата за транспорт, — поясняет, намекая на суп, — Пассажир доставлен. — Какой пассажир? — Да там в подъезде этот стоит… постеснялся сразу в хату лезть вместе со мной. Впусти его, что ли. Наверное, придется выкидывать не только суп, но и саму кастрюлю. Меня и так до этого слегка подташнивало, но глядя на то, как противно ест Адам, меня чуть на месте не выворачивает. Агрессивно и как можно скорее шаркаю тапочками до коридора. Смотрю в глазок. В искаженной проекции рыбьего глаза различаю черное свернувшееся пятно, что распласталось своим ростом под два метра по всей лестничной площадке. Это Ривер. Только выглядит он как-то совсем, как бы сказала Птаха, паршиво. Тут же отпираю все задвижки с замками и снова встречаюсь с холодком подъезда. — Уходишь и доверяешь целую хату? Мне? — приглушенно доносится чавканье Адама. — У тебя тут и красть-то нечего, но, а вдруг? Да делай что хочешь. Хоть верх дном все переверни, квартира-то от этого только лучше станет. Прямо в домашних тапочках подхожу к Риверу. Неуклюже наклоняюсь, чтобы поравняться с ним. — Что случилось? Сам на себя не похож. Весь уставший, бледный и необычайно помятый. Под глазами несколько синяков устроили внеплановую сходку, а щеки впали так, что скоро вместе с едой он будет пережевывать и внутреннюю их часть. И глазную повязку не удосужился поменять еще со времен пустыни, и пахнет он как-то странно. Зато не забыл надеть свои ненаглядные черные кольца. У него бегает взгляд. Как у неуверенной стеснительной двенадцатилетней девочки. — Бред какой-то. Он напуган? — Бред? — непонимающе повторяю. Пытаюсь дотронуться до его плеча, но он как будто всячески показывает мне, что это неуместно: чуть ли не подпрыгивает, срывается с места. Бежит к лифту. Ждет. Нервно притопывает ногой под какой-то свой хаотичный ритм в голове. Не спеша подхожу к нему. Мне неловко. Я не знаю куда себя деть и как синхронизироваться с этой новой странной частью личности Ривера. Лифт на месте. Он молча ступает внутрь, нажимает на кнопку непонятного мне отсюда этажа. — Я почему-то подумал, что пришел поговорить с Николь. А здесь ты. Створки начинают закрываться – я успею забежать внутрь. Не понимаю. Лифт дергается с места. Мгновение невесомости добавляет этому моменту драйва и превращает мое без того дико бьющееся сердце в атомный реактор. — То есть как? — осторожно говорю. — Ты мне сам рассказывал о том, что ее давно нет в живых, а теперь… — Да не знаю я! Вскрикивает. Садится на грязное дно. Хватается за волосы. — Николь. Николь! Только она меня понимала! Только она и была моим единственным бескорыстным лучшим другом! Всем от меня что-то было надо, но не ей! Она искренне всегда интересовалась как у меня дела, спрашивала, волновалась, понимаешь? — безумие отражается в его единственном глазу, когда он обращает его на меня. А я? Да что я?! Трусливым опоссумом жмусь к вибрирующей деревянной стенке лифта и прикидываю варианты, не прикинуться ли мне мертвой. — Да ни черта ты не понимаешь! — кричит в ответ на мое молчание. Бьется в истерике, пинает своей длинной ногой все, что только может. Это агония. Адское пламя подбирается со всех сторон и он чувствует, что гибель неминуема. Он знает, что сейчас начнет поджариваться на вертеле, как самый сочный молодой цыпленок, и приправы-то всякие уже будут не нужны. Он запутался. В себе, в жизни, в реальности. Но он — сила. Что-то заставляет его остановиться и взять себя в руки. Он — победа. Еще в пустыне я всегда поражалась его пытливому уму, чувству меры, взвешенности, ответственности. Как он ловко убедил меня в том, что нужно следовать именно к заправке и что это была не простая пустыня, а часть Стороны. Он — праведность? Я вижу, как в один кратчайший миг разглаживаются морщинки на его лице. Как расслабляется переносица, напрягшиеся скулы. Ривер опять спокоен. Он поднимается с пола, отряхивается, находит и надевает упавшее кольцо и теперь уже почти не шевелится. От хаоса остается тишина и медленно падающие на прежние места пылинки. Атмосфера так нагнетает, что теперь кажется, будто в истерике сейчас бился вовсе не он, а я. Как он это делает? Как ему это удается? «Прости, что ты вышел из себя», — так и тянется наружу. Вижу свежее, еще не высохшее пятно на его черной рубашке. — А, это, — видимо, следит за моим взглядом, — бутылка дешевого скотча-таки пригодилась. Так и смотрит. Мне неловко и даже немного не по себе. — Выбрал последний этаж? — решаю придать моменту немного непринужденности. Смотрю на панель кнопок. — Значит, нас ждет свежий воздух. — Да я же пошутил! — от его попытки улыбнуться становится только жутко. В лифте как никогда душно и тесно. Цифры этажей сменяют друг друга так медленно, что хоть вручную своими же руками эту кабину вверх поднимай – и то быстрее будет. Ривер молчит. И чего это я бросилась ему на встречу? Он же все еще остается для меня незнакомцем. Это совершенно посторонний человек, который, немножко подвыпив, первым делом бросается сюда. Ко мне. Эти выходки — ненормальное явление. Что ему мешает прямо здесь меня грохнуть? В этом пустом тесном лифте без всяких камер. Сейчас подавит мой обруч своей аурой – и все. Я перед ним окажусь полностью бессильна. Нет. Он опять всхлипывает. Опускается на коленки, а потом и вовсе на грязное покрытие под дерево. Вновь. — Мне пришло письмо. От Уты. То есть, бывшей жены. Сегодня. И оно меня напугало! Не описать как! Я не знаю, что делать в таких ситуациях, я… Обычно у меня была Николь, больше и обсудить-то подобное мне не с кем, но теперь… Я не нашел другого выхода, кроме как попросить Адама и прийти, — шмыгает, — прийти сюда. От его искренности и срывающегося голоса, все внутри меня как будто сжимается. Когда останавливается лифт, я понимаю, что не смогу просто взять и бросить его здесь в таком состоянии. Плевать на все: страх, уловки, романтизированные думы и догадки. — Конечно-конечно! — беру его под ручку, помогаю подняться. — Говори! Столько, сколько тебе нужно! Хоть всю ночь говори! Тяну его наружу. Дергаю выдвижную дверцу влево и тащу на балкон. Вот и вечерние пробки. Все спешат домой, к своей семье, к родным. А у нас с ним такого не имеется. Мы любим кидаться на стенку не от одиночества, а к еле знакомым людям. И всегда боимся раскрыться не тем, но все равно рискуем. Такие уж мы натуры. В пустыне он назвал меня хорошим слушателем. Когда я засыпала на ходу уже под утро и щипала кожицу рук, чтобы не показаться бестактной. Делала вид, что продолжаю во все вникать, а не клевать носом. Мне не стыдно. Это естественно – отключаться в конце дня, чтобы набираться сил для следующего. Но почему же теперь мне кажется, что я буду слушать его с еще большим вниманием? Из-за его беспомощного вида? Из-за того, что пришел именно ко мне? Или меня задел тот факт, что он спутал меня с Николь?