скрась моё свободное падение

Под утренний повтор радиопрограммы «Rebel Robin» Уилл собрал нехитрые пожитки (блокнот — штука, карандаши — 2H, HB, 2B, ключи от собственной мастерской и ключи от жилища брата, где провёл эту ночь потому что «или ты выспишься, наконец, на нормальной постели, или я позвоню маме и во всех подробностях расскажу, где ты живёшь»), перекусил тостом с сыром и потрусил к выходу. — «Да, если я могу отдать Уилеру должное в чём-то, помимо ужасно сырого последнего сингла, так это в смелости — закатить турне, притом, что альбома, в поддержку которого можно было бы устраивать турне, ещё не было, мог либо гений, либо самодур. Либо, цитируя ребят из «People», самый ДОСТОВЕРНЫЙ источник информации, «лицо с неограниченным доступом к любой из пагубных привычек, какая только встречалась в некрологах звёзд Голливуда последних двадцати лет, начиная от творческого кризиса, заканчивая наркотиками». Это было грубо, люди. Так или иначе, надеюсь, вы в курсе, дорогие слушатели, к чему приводит излишняя самоуве…» — надтреснуто паясничала из магнитофона радио-хост, Робин Бакли, пока Уилл в один шаг не преодолел расстояние от стойки с зонтами до обувницы и вырубил её на полуслове, после чего схватил куртку и выскользнул на улицу. Было холодно. Уилл досадливо поджал губы, щурясь наверх; ноябрьское небо низко провисло над шпилями небоскрёбов и напоминало грязный снег. Мать однажды сказала, такое небо у Байерсов — всегда к неудаче. А он ещё и из мерзлячих, с вечно паршивым иммунитетом, чуть подуй сквозняк — уже чихает. Потому в его мастерской стоят целых три обогревателя, и он мог только догадываться, какой уродливый дубак застанет, когда вернётся домой. Что ж. Но еще… мать говорила — не переставай верить в лучшее. Тучи, даже в ноябре, даже самые низкие, имеют свойство рассеиваться. — Ричардс-стрит, — выпалил Уилл, запрыгивая в такси; перекинул ремешок сумки через плечо рывком, отчего на кожаное сиденье упало несколько капель — моросило; зябко вздрогнул, запахивая куртку. — Черт, ну и погодка. — Да, нетипично для этого места. Обогреватель? — Пожалуйста, сэр. До фотостудии недалеко — Уилл бы прошёл пешком, соблаговоль ему погода, он любит прогуливаться по L.A. Но таксист, добродушный поджарый афроамериканец, оказался остроумным собеседником и скрасил широкой белозубой улыбкой, напевным голосом и моментами излишне скабрезными шутками пятнадцать минут пути не хуже прогулки, так что в бывший мебельный склад, одно из помещений которого Джонатан выкупил под огромную фотостудию, Уилл попал в приподнятом духе. Настроение поднялось ещё выше, когда руки брата обвили плечи в приветственном объятии. — Привет, Джонатан. Ты как? — Как всегда — работы всё больше, сна всё меньше. Рад тебя видеть, братишка. — Прости, стоило по пути взять для тебя эспрессо, — Уилл встревоженно заглянул в землисто-серое лицо брата, осмотрел помятую, хоть и чистую, одежду и всклокоченную русую стрижку под Курта Кобейна. Джонатан всегда был трудягой — спасибо Лонни, съебавшему из дома когда старшему было десять, а младшему чуть больше пяти — но с переезда в Лос-Анджелес он жил на постоянном подгоне, будто ещё немного, и всё добытое бессонными ночами перед экзаменами и сдачей портфолио у него отнимут. У них даже вымучилась междусобойная шутка — если Джонатан не занят, значит Джонатан спит. Смешно, правда, Уиллу особо не было; он пытался помочь брату, уговаривал взять отпуск, но от пагубных привычек люди избавляются крайне нелегко. — Расслабься, я в порядке. Правда, — Джонатан похлопал его по плечу и уверенно посмотрел в глаза. Уилл не поверил, но предпочел не спорить. — К тому же, скоро придёт Аргайл, притащит пиццу и… — Травки. Да, я в курсе. — Я хотел сказать «Ред Булл», но твой ход мыслей мне нравится больше, — вяло усмехнулся Джонатан. Он прошёл через узкий коридор к двери в студию. Уилл повесил куртку на крючок, нахмурился на чужую, висящую рядом — дорогая дублёная кожа, Джонатан никогда таких не носил — перехватил сумку. Двинулся следом. — У тебя клиент?.. — Ага, на подходе. Музыкант, хочет обложку для альбома. Ждём вот, этого… парня, — Джонатан хмыкнул, глотая ругательство, — уже час, может быть, чуть меньше. Его ассистент из Coldsounds Records ждёт в студии, жутко нервный и явно намеренный добить последний запас моего персикового чая. — Coldsounds Records? Нехило. — Снимать обложку для Esquire — вот, что нехило. А это так, халтурка. Джонатан потянулся на ходу и зевнул. Похоже, в состоянии сильнейшего недосыпа ему было совершенно посрать, кто заявится на фотосессию — хоть суперзвезда рок-сцены, хоть Иисус Христос. Он любил свою работу, но, как и Уилл рисование — любил порой до физической тошноты сильно. Иногда они боялись, что оба перегорят, не вынесут. Однако, всякий раз, стоило Джонатану взять в руки камеру, а Уиллу кисть, как усталость откладывалась в ящик с хламом — они утопали в своей стихии с головой и ничто в мире не могло отвлечь их от работы. Они не могли жить без этого, даже если жить с этим было ещё тяжелей. — Тогда не буду отнимать время. Я оставлю ключи от твоей квартиры, — Уилл суетливо порылся в сумке, — на кухне, окей? — Ты куда-то торопишься? Заказчик?.. — Нет-нет, дедлайн только через две недели. Я просто… Я не хочу мешать. Я знаю, как ты ненавидишь отвлекаться от работы… — Уилл, — Джонатан развернулся и очень серьёзно посмотрел на него. Уилл стушевался и поправил сползшую с плеча сумку — эти взгляды он помнит с детства, когда приходил домой со школы и на вопрос «кто это поставил тебе фингал?» отвечал со всем актёрским талантом на который способен «я сам упал». — Ты никогда мне не помешаешь, даже если сюда заявится целая футбольная команда и потребует репортажную фотосъёмку с каждым из них по отдельности. Оставайся, если хочешь; поешь пиццы, у меня дома, наверное, кроме тостов и позавтракать было нечем… Как поспал хоть? — Боже, Джонатан, ты ведёшь себя совсем как мама. Это ужасно, — он рассмеялся и скорчил гримасу. Джонатан вернул тёплую улыбку. — Признай, спать на настоящей постели было в сто раз лучше, чем на твоей деревянной доске? — У меня нормальная кровать! — Конечно. Для пыточной. Прибавим туда колюще-режущих в виде твоих набросков, которые ты всюду разбрасываешь, и получится точная копия «Железной Девы». — Пошёл ты! — Уилл шутливо толкнул его. Прикусил губу, задумчиво глядя на дверь. — Ладно, я останусь, только ненадолго. Я не успел поставить обогреватель в мастерской, а акрил — чертовски капризная к низким температурам краска. — Одна пицца, — Джонатан протянул кулак. — Одна пицца, — Уилл ударил по кулаку, заключая сделку, и направился на кухню — кинуть ключи от квартиры брата на полку с декоративной посудой, оставшейся ещё со свадьбы Лонни и Джойс (он нежно улыбнулся, оглядев потасканную мебель, помнящую его и брата ещё маленькими неуклюжими детьми), выудил блокнот с карандашом (пока Аргайл не явился, лучше провести время с пользой) и прошёл в студию. — Давай же, сука, возьми трубку… О, твой маленький помощник? — какой-то кудрявый парень у одного из софтбоксов, завидев Уилла, отложил измученный звонками пейджер и устало скорчил что-то, что, по всей видимости, должно было быть улыбкой. — Это мой брат, если помнишь, — резковато поправил Джонатан, настраивающий в это время свет. — Уилл, это Малкольм Крейг, лейбл Coldsounds Records. — Приятно познакомиться, — они обменялись рукопожатием. Малкольм приветливо явил ямочки на веснушчатом небритом лице. — Взаимно. Вы, кстати, не похожи. — В самом деле?.. — Он в мать, — без оглядки бросил Джонатан. — Не в этом дело. У тебя в глазах жизни больше, — Уилл на слова Мака удивлённо вскинул брови. — Что? Я каждый день провожу в компании десятков доморощенных поэтов всех жанров и расцветок, волей-неволей нахватаешься… Джонатан что-то неразборчиво пробубнел про «попробуй заиметь «жизнь в глазах» при всего часе сна раз в двое суток». — Мак, всё готово. Твой подопечный собирается приехать или лучше отфоткаем для обложки тебя? — Честно говоря, с радостью бы заменил этого кретина даже ёбаной собакой динго, но она не даст лейблу полляма продаж влюблённым в него малолеткам, — Малкольм вздохнул и свалился в кресло, откинул голову назад и потёр виски. Уилл неловко подошёл поближе; в переносице неприятно пульсировало от стыка бледного уличного света с ещё более белыми стенами и потолками студии. — Похоже, парень, которого вы ждёте, не очень-то пунктуален. — Да, как и все звёзды новой сцены. Ты ещё не работал с Republica, их дамочке как-то раз потребовалось срочно поменять весь гардероб за минуту до выхода на сцену… Уилл улыбнулся. Один из плюсов работы брата — доступ к закулисью современного искусства. Не постоянный, не глубокий, но он был, и почерпнутого оттуда хватало, чтобы жить и продолжать гореть делом всей жизни. Это вдохновляло Джонатана — возможность стоять у истоков того, что однажды станет легендой, видеть всю многогранность человеческой фантазии — и самой истории — в лицах десятков, сотен человек, пропущенных через объектив его камеры, и вносить свой вклад. Как в старой сказке Джойс: «девочка каждое утро собирала по росинке, чтобы подарить страдающим от засухи жителям соседней деревни дождь». — О, о, вспомнишь солнце, вот и луч, — крякнул Малкольм. Уилл и Джонатан прислушались — лестничная клетка славилась отличной акустикой, а стены были тонкими, так что они все услыхали тяжёлую, но быструю поступь по бетонным ступенькам. — Пойду за ним. Джон, заранее извини, если он… Ну… — Будет классный сюжет: утро звезды без прикрас, фанатам понравится, — пошутил Джонатан, разрешив этим не уточнять намёк. Уилл проследил за Малкольмом заинтересованным взглядом. Кем был его подопечный? Наверняка какой-то проблемный рок-идол, их сейчас в избытке. Любителей накуриться, напиться и окружить себя легкодоступными женщинами. Талантливых и не очень. Эпатажных и умных. Уилл надеялся, что на фотосессию этот некто заявится хотя бы трезвым — Джонатан ненавидел грязь на рабочем месте. — Малкольм… интересный, — протянул он брату. Тот отстранённо промычал — один из софтбоксов накренился не в ту сторону, хотя обязан был стоять идеально ровно. — Схожу, встречу их, а то невежливо… — …Где на этот раз траванулся?.. — …Я тебя звал, мог бы повеселиться с нами, а не вести себя… — …Хуй я поеду в этот свинарник, Уилер, высеки это у себя на лбу. Пошли, я взял костюмы, как знал, что ты заявишься чёрти в чём… — Здравствуй, — Уилл распахнул двери, оборвав тихий и, судя по всему, не самый приятный разговор. И замер. Рядом с Маком возвышались пять футов и одиннадцать дюймов абсолютного похуизма к жизни. Кожаная куртка с нелепым охровым мехом, будто стащенная из помойного ведра Вивьен Вествуд, тонкая (женская?..) футболка с пятном чего-то, что Уилл предпочёл считать кетчупом, чёрные джинсы, делающие худые длинные ноги ещё дистрофичнее, ботинки со ржавыми заклёпками. Роспись смоляных волн вокруг скуластого бледного лица, словно высеченного из мрамора — из старого мрамора, какой бывает в элитных домах или заброшенных психушках. Третьего не дано. — Малкольм, не представишь?.. — Майк Уиллер, местная рок-звезда, алкашня, талантище и просто мудак, — продекларировал Мак и прошёл мимо Уилла. Парень наконец обратил на него безразлично-безжизненный взгляд. На Уилла будто навалилось две чёрные дыры, жадно засасывающие целый космос. — Уилл Байерс… Я брат Джонатана, занёс ему кое-что. — Понятно. Майк щёлкнул жвачкой. И тут, вдруг — Уилл не мог не заметить, глазомер художника всегда цепок на такие детали — приподнял уголок искусанных красных губ. Дуновение ветерка, блик на запыленном стекле, росинка в засуху — крошечный намёк на то, что жизнь всё-таки существовала в этом тщедушном теле. Как там говорилось в любимых романах мамы? Сердце пропустило удар? Так вот сердце Уилла, кажется, должно было остановиться. В детстве он чувствовал это когда был испуган. Но сейчас Уилл не был испуган. Он был безоговорочно и бесповоротно влюблён. *** Этому требовалось время. Немного времени, ничтожно, если сравнить в итоге. Но всё же время. Майк проходил мимо, пах жвачкой и кислым отчуждением. Жал руку Джонатану — ладони у него были широкие, вытянутые и му-зы-каль-ны-е: большой, нота «до»; указательный, нота «ре»; средний, «ми»; безымянный, «фа»; мизинец, «соль»; Уилл смотрел на сбитый чёрный лак на каждом из этих длинных белых клавиш и слышал мелодии, которые они извлекают из-под себя. Дул дырявые пузыри жвачки, отчего его язык время от времени забавно тыкал по верхней губе. Сверкал худой взрезью ключиц из-за воротника футболки, костлявыми руками в татуировках и кулоном в виде двадцатигранника. Уилл со странным воодушевлением уставился на последнее. Майк знал D&D или просто напялил случайную побрякушку? Уиллу почему-то сразу понял, что, да, знал. Кулон-двадцатигранник ручной работы, с золотыми числами на гранях и красивой цепочкой из серебра, выглядел единственной надетой на него вещью, на которую ему было не похуй. Правда, у него рассеянный взгляд, пустой, странный. Как будто он изо всех сил сдерживался. Некоторые бы назвали это «харизмой», но вот Уилла эта пустота беспокоит. Он что-то принял? Уилл смотрел на его огромные чёрные точки вместо радужек и пытался отыскать в них зрачок. — Куда это?.. — точки упёрлись в Уилла, и он чуть не подпрыгнул от неожиданности. В животе что-то дернулось и сжалось до размеров песчинки. В руки Майка нагрузили коробки пиццы. Аргайл что-то жизнерадостно щебетал на фоне, ярко контрастируя всей своей развесёлой радужностью рядом с шахматной палитрой Майка. Уилл любил яркие краски, но монохром передавал эмоции глубже и точнее. — Я тебе всё покажу. Тут кухня — одно название, на самом деле, — туалет напротив кухни, а дверь, из которой вышел Джонатан, ну, и есть студия… — Негусто. Майк сел на табуретку, на которой много лет назад сам Уилл часами сидел и рисовал первые кривенькие рисунки на радость Джойс, и уставился на шкаф с посудой. Стол. Чайники, стойку для ножей, кран, откуда мерно подкапывала вода. Его глаза сопровождали Уилла всюду, куда бы он не развернулся, холодили спину, плечи, колени… выше колен, впрочем, это он вполне мог додумать… — Знаешь, Уилл… — Что? — Оставь мне свой номер. Хочу посмотреть на твои картины. — Откуда ты знаешь, что я художник? — У тебя краска на руке, — нота «ре» коснулась руки Уилла и обожгла резким электрическим импульсом, от запястья до плеч и оттуда в грудь. Майк снова улыбнулся — призрак, фантом радости, микроскопическая морщинка под созвездиями веснушек, бледных настолько, что могли показаться. Уилл подумал, что чтобы их нарисовать, ему придётся постоянно отвлекаться от мольберта и вглядываться по несколько минут, просчитывая расположение каждой. Он бы постарался. — Я иногда использую руки как, знаешь, палитру, и забываю совсем про это. Ладно, когда акварель, но вот масло… — Красавицы, у вас не занято? — по-дурацки протянул Аргайл и примостился с пиццей за столом. Джонатан посмотрел на брата странным внимательным взглядом. Уилл тотчас кинулся разливать чай, как бы прячась от глаз Джонатана, и сам не зная, почему так переживает. Точнее, зная. Догадываясь. В двадцать три, живя в L.A преуспевающим художником и в осознании себя с тринадцати лет как стопроцентного гомосексуалиста, учишься безошибочно различать реакции своего тела на определённых людей, в частности — людей, которые пялятся так испытывающе, что по ногам озноб бьёт, а затем предлагают обменяться номерами. Только вот в том и шутка — Уилл не мог подобрать своей реакции конкретное определение. Он не был возбуждён, не был восхищён эстетически или романтически. Чувство было сравнимо с плаваньем в открытом океане без намёка на горизонт, но не подавляющее, разве что слегка пугающее. На самом деле, он получил от каждой эмоции по росинке. Джонатан взглянул на него с безмолвным вопросом. Он слишком точно подмечал перемены в брате. «Всё окей?» Уилл слабо кивнул, помешивая чай старой маминой ложечкой. — У меня неуместный вопрос, — сказал вдруг Майк. — Валяй, — разрешил Аргайл; Уилл мелко улыбнулся, зная, что Аргайл, вероятно, даже не слышал, что сказал Майк, но всё равно решил ответить. — Почему тут такая убогая кухня? Уилл тушуется, отводит взгляд. Он жил в нищете сколько себя помнит, для него она — личностнообразующий элемент, плоть и кровь, любовь и воспоминания; если ты этого стыдишься, значит, стыдишься матери и брата, что любили тебя и делали всё, чтобы ты был здесь счастлив. Но Майк смотрел на наклейки-марки на посудном шкафчике, что Джойс любила оставлять на память, когда работала на почте, и Уиллу захотелось спрятаться, накрыть чем-нибудь сбитый по краям гарнитур, посеревшие от времени сервизы, собственную голову… Это было глупо. Он почти возненавидел себя за это. Стоило бы Майка, но это невежливо. Невежливо. И он продолжил плыть. — Это мебель из нашего родного дома. За свой неуместный вопрос ты накинешь сверху три сотки, за осквернение детства моего брата. — Джонатан… — Уилл. Они переглянулись. Джонатан смотрел знакомым, убеждающим взглядом, взглядом взрослого, старшего, вынужденного хозяина. Вот уж кто точно не думал о вежливости в ситуации, когда малознакомый человек посягает на твою личность и дом. Уилл вдруг ощутил себя невыносимо неуместным здесь, с этой нелепой бесхарактерной одеждой на фоне трёх представителей Стиля — рок-звезда, растаман и фотограф — с краской на руках, маленьким серым задротом, избитым хулиганами. Он развернулся, чтобы, поджав хвост, уйти. — Оставайся. Майк схватил его за руку — резко, будто паук набросился на моль. Долгая монохромная мелодия оплела под локтём, вползла в сгиб с переплетением набухших вен, до многострадальной грудной клетки. Уиллу кажется сейчас, что он всю жизнь прожил в фантазиях. Что ничего реальнее этого прикосновения с ним уже не случится. И, наверное, поэтому он остался — запечатлеть, быть может, со временем этот момент на бумаге, чтобы он не размазался по берегам памяти, словно выведенное пальцами сердечко на песке, не превратился во что-то бесформенное и туманное, как ноябрьская панорама Лос-Анджелеса за окном. Аргайл что-то весело говорил на фоне, а Джонатан смотрел на него глазами спасателя — на утопающего. Он, наверное, всё понял даже быстрее. Просто не хотел верить. Люди так ведут себя, когда неизбежное подкрадывается ближе, чем, как ты думал, оно должно. Уилл попытался сберечь устойчивость над уровнем воды. Он всегда так делал, когда пребывал в растерянности — брался за кисти и рисовал-рисовал-рисовал, пока запястья не начинали ныть от усталости. Так он, хотя бы, конкретизировал впечатления. Джонатану проще — щелчок, и готово, и ты уже не стоишь в зыбучем песке, а сохраняешь под собой хоть какую-никакую реальность. И поэтому он рисует Майка без остановки, пока пальцы не заболят, — когда тот выгибается, выпрямляется, красиво и на удивление своему угловатому телу грациозно и демонстрирует эмоции, которые на самом деле не принадлежат ему — Уилла злит эта фальшь, как любого художника, он надавливает кончиком карандаша на бумагу, словно выдавливает из шприца лекарство, сыворотку правды — когда с его подведённых безразличием губ срывается неожиданно тоскливый вздох, когда грифельные росчерки бровей взмывают над угольно-карими глазами в притворном удивлениияростистрасти, когда он не хочет, но делает, ненавидит, но старается изобразить любовь, когда перемена эмоций не меняет суммарности безразличия за глазами, когда, когда, когда… Когда Уилл протягивает ему рисунок, и Майк смотрит на него впервые за вечер абсолютно и безоговорочно честно, Уилл почему-то надеется своим развитым подсознанием творца, что вместо холода он ощутит жар в пояснице. Ну, тот самый, знакомый, что обычно ведёт только к постели и не продолжается дальше одного утра. Но от того, как Майк смотрит на него, становится ещё холоднее. Зато это реальный холод, очень настоящий. За это многим можно рискнуть, хотя Джонатан бы, наверное, не одобрил. Уилл вырвал страничку из блокнота — графитовый взгляд Уилера столкнулся с его нарисованным близнецом. Холод дрогнул — словно в дальнем конце коридора зажгли свечу. — Это… это очень красиво, Уилл. Спасибо тебе большое. Но я просто не могу быть настолько потрясающим, — проскрипел Майк, гладя пальцами шершавую бумагу, — Это невозможно. Но спасибо. — Я бы хотел дать тебе свои глаза, чтобы ты посмотрел на себя так, как выглядишь со стороны. Ты выглядишь, пронеслось в голове Уилла полосой сверхскоростного поезда и тотчас исчезло во тьме, как персонаж трагедии в трёх актах. Ты выглядишь как погасший свет в конце тоннеля. Ты выглядишь как работа, которую я бы никогда не написал — у меня попросту не хватит таланта и усталости от жизни, чтобы такое изобразить. Ты выглядишь как человек, которого всем хочется трахнуть, но при этом не пускать на порог родительского дома даже под страхом смерти. Ты выглядишь как сон, что смотрят под дешёвой китайской синтетикой, от которой не торкает, но и остановиться ты уже не можешь. Ты выглядишь прекрасно, мгновение печали закованное в обложку из грязного гламура, Адонис перед смертью, Мэрилин Монро, раскинувшая мёртвые руки на простынях. Иногда ты умеешь быть невинным, иногда твои глаза похожи на две ядерные бомбы. Иногда ты выглядишь как дар, но чаще — как проклятье. Майк докурил и бросил сигарету в пепельницу. Пожал ему руку, и Уилл опустил глаза, надеясь, что больше никогда не увидит этот дурацкий блеск жизни посреди его карих. Майк натянул свою вествудскую куртку и выбежал — с ним он не попрощался. Наверное, это к лучшему. Или к худшему — к тому, что на самом деле они ещё не расстались, следовательно, и прощаться не надо. С неба рвался и ревел ледяной дождь. — Ты домой, Уилл? — Джонатан, уставший и ещё более помятый чем в начале дня, заглянул на кухню. Уилл мыл посуду, десять минут намывал одну и ту же чашку, из которой пил Майк. — А? Да, да, сейчас… Вернусь. Джонатан постоял в проходе, вздохнул натужно и обречённо. Беспокойная тень легла на его осунувшееся лицо и тут же исчезла, сменившись сосредоточенностью. Джойс шутила одно время, что Джонатан в такие моменты становится похожим на Клинта Иствуда в «Хорошем, плохом, злом». — Ты в порядке? — Конечно. Ты? — Угу. Майк придурок. — Все знаменитости такие, — пожал плечами Уилл и наконец-то отставил чашку в посудницу. — Не все. Он придурок, но талантливый, и это ещё хуже, чем просто придурок. Люди вроде него бьют бездумно, но очень точно и о-очень болезненно. — Джонатан, Христом богом молю, перестань слушать советский постпанк, не то твой мрачный взгляд на мир перекинется на рабочий процесс, — неуклюже отшучивается Уилл и вытирает руки о полотенце. Брат подходит слева и кладёт ладонь, тёплую и успокаивающую, которая оберегала во время кошмаров в детстве, после ухода отца, отъезда в другой город, рассказе о первой влюблённости в мальчика и неудавшемся собеседовании с первым заказчиком, на плечо — и ощущается она теперь отчего-то грузом, который постыдно хочется скинуть и забыть. — Я не собираюсь указывать, как тебе жить, поскольку ты уже взрослый, и не буду препятствовать твоим выборам. Но я твой брат и должен предупреждать о таких вещах. — Что? — Держись от людей вроде Майка Уилера подальше, — тихо, спокойно, но строго, как бывает в разгар съёмки, говорит Джонатан. — В нём живёт всепоглощающая пустота, которую он не знает, как и чем заполнить, а потому заполняет её всей мерзостью без разбора, и всеми, без оглядки на их чувства. — Джонатан, ты его даже не знаешь. — Нет, но знает Малкольм. А ещё — моя камера, — он усмехнулся и грустно качнул головой. — Это не его вина, вероятно, кто-то просто таким рождается. Но я не хочу, чтобы ты пострадал, связавшись с человеком подобного сорта. — Да он и имени-то моего не вспомнит к завтрашнему утру. — Возможно, это и к лучшему, братишка, — Джонатан добродушно взъерошил его макушку и вышел. На банкноты, оставленные на тумбочке, никто не оглянулся. Уилл вернулся домой в странном оцепенении. Слова Джонатана имели смысл; Уилл не идиот — живя в столице мирового кинематографа и работая с людьми, так или иначе вхожими в пресыщенные славой круга, ты кое-что знаешь о грязных вещах. Впрочем, переживать Джонатану всё равно не о чем — Майк, скорее всего, забыл о нём в ту же секунду, когда покинул студию. Такие парни, как он, встречаются с соответствующими ему людьми: рокерами, татуировщиками, фанатами быстрой жизни и смерти в молодости. Уилл, чья жизнь крутится на весьма небольшой орбите из семьи и любимого дела, чей гардероб никогда не включил бы в себя кожаные куртки и дырки в джинсах и чьё творчество стремится к упорядоченности, а не анархии, ему не компания. И это правильно, хоть и кажется, всё больше и больше, с каждой предательской секундой, что окоченевший хаос — самое реальное, что может случиться с человеком… Он тонет под водой когда понимает, что три добрых часа стоял посреди непрогретой мастерской перед мольбертом и рисовал Майка Уилера.