Мальчик, который хотел быть свободным.
5 февраля 2023 г., 13:28
И все. И уже ни шагу навстречу! Бессмысленны всякие оправданья. Тогда была наша первая встреча, И вот наше первое расставание. Э.А. Асадов.
1982. Это был холодный декабрь, когда хоронили мистера Мансона. Снег шел вместе с дождем весь день, и на кладбище было особенно сыро и мрачно. Основанная масса людей, присутствующих на церемонии, уже покинула это место, в последний раз потрепав Эдди по плечу и выразив свои соболезнования. Это была самая большая ложь. Он знал — его отца никто не любил. Никто по-настоящему не оплакивал этого человека, всем был абсолютно безразличен его уход. Разве что, некоторые взрослые тетки испытывали чувство жалости по отношению к самому Эдди, который сейчас остался круглым сиротой. Но мальчик даже не знал, что чувствовал там, стоя у могилы отца, которую недавно зарыли. Должно быть, он всю жизнь был сиротой, у него и так не было отца. Не было дома. Не было любви. Эдди рос в атмосфере, наполненной ненавистью, и эта ненависть, как опухоль, пожирала его изнутри. В тот день он ни разу не заплакал, только снег каплями застывал на его щеках. Слезы пришли на следующее утро, когда он в холодном поту проснулся от кошмара. Мертвый отец стоял напротив него в зеркале и постоянно твердил "От себя не убежишь, Эд". Тем утром Эдди плакал так громко, что в спальню ворвался дядя Уэйн, обеспокоенный таким всплеском эмоций у племянника. Все кружили над ним, как над младенцем, улюлюкая и по несколько раз на дню повторяя свое приевшееся "Нам так жаль". Эдди было не жаль. Смерть отца была как перерезанием пуповины, которая удерживала дите с матерью. И вот он наконец обрел свободу. Однако после своего ночного кошмара он плакал еще несколько дней подряд. Потому что Эдди чувствовал, что его доброе сердце чернело и гноилось от мыслей о том, что жить и дышать стало проще, когда заколотили гроб отца. В один из дней Эдди так сильно плакал, что потом его долго тошнило. Он убеждал себя, что никто не заслуживал ненависти, что неправильно было совсем не чувствовать жалости к своему родителю, но потом просто смирился. Ребенок всегда будет любить своих родителей любыми, но этот мужчина, которого мальчик положил в гроб, был даже ему не отцом. Он был монстром. Таким, от каких обычно прячутся под кроватью, затыкая уши. Ведь Эдди не желал ему смерти. Он всегда был послушным и покладистым мальчиком. Пусть он часто влезал в ссоры с мистером Мансоном или шел против его воли... Эдди никогда не ненавидел этого человека. И уж тем более не показывал своей ненависти ему. Для Эдди смерть отца была лишь концом войны и началом времени, когда он наконец мог выражаться так, как хотел того сам. Не кто-то другой. Эдди наконец стал свободным. Синяки на руках постепенно отступали. Слезы закончились к середине недели. Он наконец стал свободным. Рядом был Стив. Всегда, когда нужно, он появлялся, будто предугадывая подходящий момент. Эдди не показывал ему своих слез, потому что привык быть сильным ребенком, который гордо переносил даже смерть «близкого» человека. Пусть уж Стив думает, что он ненавидел своего отца, чем знает, что Эдди не мог его ненавидеть. Больше всего Харрингтон боялся, что это очень сломает Эдди, но тот будто и не скорбил вовсе. Это казалось Стиву более приятным, чем видеть, как Эдди скучал за своим отцом. Ведь он сам никогда не знал каково это — потерять родителей. Стив даже толком не знал про смерть. Просто жил, как жили другие дети, спешащие покорять высоты, не думающие, как скоротечно время, и как велика возможность упасть с этих высот. Он был ребенком, который всячески отрицал смерть. Наверное, это было из-за того, что Стив много читал книги и жил скорее где-то на звездах, чем на земле, где его никто не признавал настоящим. Разумеется, кроме Эдди Мансона. Ведь Эдди и сам прилетел со звезды. С одной из тех, на какие они смотрели по ночам, когда Стив приходил к нему. Две недели проходили, как два месяца. Эдди сидел дома в заточении, на которое сам обрек себя своим нежеланием выходить на улицу. Он почти не выходил из комнаты, только для того, чтобы попить воды и чем-нибудь перекусить. Это было все, на что Эдди был способен, ведь ему не хотелось ни играть на гитаре, ни читать книги, ни слушать музыку. Это было моральное самоубийство. Дядя Уэйн решил, что лучше дать мальчику время прийти в себя и не пускать того в школу какое-то время. Дни были скучные и безликие, Эдди гордо умирал в тишине собственной комнаты, куда не заходил никто кроме Стива. Только Стив мог быть с ним рядом, чему Мансон не пытался препятствовать. В школе тем временем без Эдди все было точно так, будто его никогда и не было. Все точно так же учились, не обращали внимания на пустующую в углу класса исписанную парту, за которой на протяжении долгих лет кроме него никто не сидел. Только Стив иногда грустно на нее поглядывал с осознанием, что это очередной долгий школьный день, после которого он не предложит Эдди пойти домой вместе. Однако Мансон всегда ждал его в своей комнате, сидел перед широко распахнутым окном и громко кричал ему каждый раз:"Я думал, что ты не приде-е-ешь!". Это напоминало Стиву, что в нем еще осталась частичка своей безрассудности, какой он был всегда полон. И это убеждало его, что Эдди, будучи маленьким принцем, не улетел на свою далекую маленькую планету. Но внезапно события, и так не похожие на сладкий мед, оборвались неожиданным происшествием, подводящим эту историю к тому, с чего все и началось.***
Последние дня два Эдди не видел Стива, не получал от него ни звонков, ни чего-либо еще, что могло бы означать, что между ними все было в порядке. Сначала Эдди стал думать, что чем-то обидел парня, звонил ему несколько раз, но в ответ трубку так ни разу не подняли. Тогда Мансон, пересилив собственное нежелание посещать школу и видеть людей, решил вернуться туда через две недели совсем не для того, чтобы грызть гранит науки. Там было удивительно шумно. Не так шумно, как в другие дни. Хуже. Будто кто-то прибавил громкость на сумасшедшей колонке этого адского места. Все посъезжали с катушек, и Эдди со стыдом заметил, что почти каждый бросал на него свои косые взгляды. Может, за время отсутствия, в школе отметили его похороны и были не рады увидеть парня живым и вполне себе здоровым? Стива нигде не было. Эдди обошел всю школу, заглянул в класс французского, в библиотеку, в столовую и в раздевалку. Поймать беглеца удалось только на улице возле входа в спортзал. Он с кем-то говорил весь мокрый от недавней игры в баскетбол. Решив не мешать, Эдди молча стоял в стороне, дожидался конца диалога и только потом окликнул парня. Стив что-то бросил напоследок собеседнику, и тот ушел, обменявшись рукопожатиями. Тут же лицо его сменилось неловким выражением испуга, как только мальчик переключил все внимание на Эдди. Его губы поджались в тонкую полосу, будто его вдруг затошнило. Однако Мансон был настроен решительно и первым шагнул в сторону Стива. Отступать было некуда. — Эм... привет? — Привет. Ты не брал трубку, не приходил, от тебя не было новостей... — начал он так, словно Стив об этом не догадывался. — Это было немного дерьмовым поступком, знаешь ли. Харрингтон сунул руки в карманы и поник. Взглядом он изучал собственные кроссовки, лишь бы не смотреть на Мансона, который буквально прожигал в его лице дыру. — Я просто не хотел видеть тебя, Эдди. — Что значит, не хотел? Обычно ты так не говоришь. Это грубые слова, мой Стиви не говорит подобных слов. Стив вздернул подбородок. Посмотрел на него с каким-то глупым разочарованием, будто Эдди и правда мог его разочаровать. — А я не твой Стиви, ясно? Я не хочу быть твоим Стиви ни сейчас, никогда больше. Эдди это казалось глупостью. Несмешной шуткой, над которой Стив сейчас звонко рассмеется. Но он почему-то молчал. Глядел на него серьезным, осуждающим взглядом. Эти пару секунд, прежде чем Мансон продолжил, пронеслись для него мучительно резко. Как вилкой по тарелке. Как мелом по доске. — Что это все значит? Кто-то тебе что-то сказал? Если да, то ты знаешь, что это бред, и я не верю слухам! — Нет, Мансон, ты не понимаешь... — Это ты не понимаешь, Стив! Ты хочешь меня бросить! А почему? Потому что я надоел тебе? Потому что ты поцеловал меня, чтобы Уилер забыть? Я не верю, что все твои слова были ложью! Я не верю, ты все врешь мне сейчас! Стив хотел утешить его. Почти шагнул в сторону бедного Эдди, но тут же отпрянул обратно. — Извини, Эдди. Извини, но мы родились не на той планете, чтобы любить. Ты еще слишком мал, а я еще слишком глуп. Я не могу остаться навсегда в этой детской сказке, понимаешь? Я хочу вырасти, хочу учиться, хочу иметь значение... хочу... Как же много было у него желаний. Но в тот день, когда Эдди навсегда ушел, оставив за собой слегка приоткрытую дверь, запах виноградной жвачки и песни Black Sabbath, Стив так и не сказал ему о том, чего больше всего желал на самом деле. Это были не деньги, не жизнь, не слава и не экстрим. Это было слово, без которого никогда он не мог представить себе любви. Слово, которое было так далеко от того, что имел он сейчас. И вместе с Эдди Стив потерял в тот день не только опору. Он потерял настоящего себя, пообещав никогда не быть слабым. Стив построил себя на обломках чужих ожиданий, чужих желаний и надежд. Но только Эдди любил этот цветок любым. С любыми шипами. Он его любил и верил, что это был самый лучший на свете цветок. И потеряв эту любовь, Стив потерял свое самое заветное желание. Ведь больше всего он хотел только одного. Того самого запретного слова, о каком мальчик никому не сказал. Это было слово "Свобода". Это было очень-очень больно. Ведь намного больнее было тогда, когда тот, кто так сильно тебя любит, уходил навсегда, чем если рядом был тот, кто давно перестал любить. И в этом, подобном тюрьме, мире Эдди остался один. На огромной планете, где он был всего-навсего маленьким гребаным принцем.
