Мальчик, который любил звезды.
5 февраля 2023 г., 13:28
Мальчик забыл по дороге, Зачем он бежал. Но бежал, возмужал, А ещё отрастил себе жало, и стало бежать тяжелей.
1982. Приходилось возвращаться в суровую реальность, скрытую за занавесом безоблачной юности и чистосердечия мальчишеской влюбленности. Это была безликая жизнь. В ней не было абсолютно ничего яркого и светлого. Будто все иное, что Эдди испытывал вне контакта с этим угрюмым миром, было лишь его способом убежать от правды. Многие люди терпеть не могли правду. И сейчас он был абсолютно таким же, бегущим мальчиком, теряющим по пути все оправдания к своим поступкам. Эдди больше не пытался себя оправдать. В чем был смысл? Он говорил, кричал Стиву, что любит его. Кричал всем подряд, что это действительно так. Он, как самый тупой идиот, влюбился в своего нового друга так быстро. Но ему казалось, что сильнее этого чувства и быть не могло. Разве можно любить кого-то до боли в животе, до потеющих ладоней, до дрожи в голосе? Разве люди еще не разучились любить? И Эдди знал, что нет. Он все еще был здесь, все еще бежал куда-то, но понимал, что рано или поздно ноги устанут; все кроссовки сотрутся; сердце будет чаще биться; он упадет без сил, и только кровь на коленях убедит его, что это конец. Было бы глупо игнорировать ту правду, которую Эдди уже рассказал Стиву. Ему бы пришлось всегда жить с ней, но Стив... Стив может просто сделать вид, что ничего не понял. Что он дурак, и что Эдди просто пошутил. Он может сделать вид, что этого не было, соврать всем, надеть маску безразличия, которой и так пренебрегает. К этому Мансон готовился все выходные перед тем, как снова появиться в школе и встретиться со Стивом. Там уже пришлось бы один на один говорить с ним, представляя, с каким трудом это бы далось Эдди. Он был ужасен в откровенных разговорах, хотя иной раз любил порадовать себя открытой правдой перед каким-нибудь человеком, чтобы посмотреть на его реакцию. Но Стив не был каким-то неудачным экспериментом его маленькой игры в лжеца. Если с ним приходилось быть честным, то Эдди смотрел на это с абсолютной серьезностью и без всякой романтизации. Это было почти, как делал любой взрослый. Эдди не нравилось быть на них похожим, но вдруг Стив любил важных надутых господинов с ровными спинами, с угрюмыми лицами и без намека на детскую наивность. В таком случае Эдди серьезно дул губы, выпрямлялся и с умным видом сводил брови. Будто ему было нужно что-то вычислить, но он был абсолютно плох в математике. Сейчас он не мог даже картинно сделать вид, что ему все ясно, потому что от страха трясло и бросало в жар. Ведь Стиву соврать было просто невозможно. Глаза бы все выдали, а он бы понял. Поэтому Эдди проговаривал сам с собой, как начнет диалог; как улыбнется и пожмет ему руку в этом чуждом для себя рукопожатии. Но он бы не нашел слов, какими бы назвал то, что уже назвал любовью. Шутка. Это была шутка, подумал бы он и заставил бы себя в это поверить. Он бы назвал это враньем, детской забавой, лишь бы Стив ему поверил. Лишь бы рассмеялся и понял, в чем заключался юмор. Эдди жадно искал его глазами, смотрел по сторонам в столовой и уже обдумывал, как случайно столкнется с виновником тремора своих рук. Народу было много. Однако не заметить среди них Короля Стива в окружении своих псевдо-друзей было сложно. Сразу же Эдди двинулся к нему, чтобы обменяться взглядами, тем самым внушив себе уверенность. Это была ужасная фатальная ошибка. Обычно, когда ты готовишься признаться людям в том, что твои чувства — шутка, стоит учесть лишь одно: веришь ли ты в это сам. Эдди того не учел. Потому как, если бы это совершилось, произошедшие события не имели бы для него никакого веса. (Когда шутишь, главное, чтобы над твоей шуткой не посмеялись раньше времени). Подростки, которых по своей привычке Эдди называл уродами, сидели вместе со Стивом, о чем-то бурно болтая. Это были снова Томми и Кэрол, но в этот раз к ним присоединилась и всезнайка Нэнси, молчаливо слушая разговор друзей. — Ну что, ребят, как планируете провести завтрашнюю вечеринку? — ехидно спросил Томми, переглянувшись со своей подружкой. — Вообще-то как и все наши вечеринки. — пожал плечами Стив, довольно серьезно отнесясь к этому вопросу. Но просто ответ никак не мог устроить его друзей. Все подростки — странные и интересные люди. Им очень нравятся тупые шутки, понятные только их окружению. — Ладно вам, не услышим ли мы снова чего-то интересного от мисс Нэнси? — удивленно вскинула брови Кэрол и поймала на себе взгляд молодой Уилер. — Я никогда не забуду тех стонов:"Стив! О да, Стив! Ох, Сти-и-ив!!!". Ее это ничуть не смущало, Кэрол позволяла себе во всю сладко стонать, так по́шло, как она только могла. Стиву оставалось только засмеяться. Хрипло и неправдоподобно, чтобы скрыть свое отвращение от пребывания здесь. Но Эдди... Эдди и скрывать ничего не пришлось. Было не от кого, его все равно никто не видел. Поэтому он развернулся и пошел прочь. Гордо задрал подбородок и удалился так, как удалялись победители. Только победители всегда сжимали в руках кубок, награду — все, что могло бы быть признаком их победы. А у Эдди был только надменный взгляд и больше ничего. Ведь он, должно быть, проиграл. Это так странно, он всегда принимал поражения, знал это сраное правило "Главное не победа, а участие", но так обидно от несправедливости, от обделенности ему еще никогда не было. Сейчас Эдди был готов от своего проигрыша разрыдаться прямо тут возле стеллажа с наградами и кубками Хоукинской школы. Ведь даже их кто-то выиграл, а он оказался таким жалким и ничтожным среди этого большого мира побед. Теперь Эдди точно понимал значение фразы "Победила дружба". Потому что в таком случае дружба и правда оказалась сильнее любви. Должно быть, между ними был гладиаторский бой, они долго сражались на арене, пока один из них не пал. И это была любовь. Любовь эта истекала кровью, кленок был в ее груди, трепещущей словно крылья голубки, и она плакала. Дружба усмехалась, вдавливала оружие так, что всхлипы Любви были слышны с самых дальних рядов трибуны. "Твое имя ничего не значит. Во имя тебя никто больше не умрет. Теперь тут я на первом месте", — говорит Дружба на последнем вздохе своей соперницы. Любовь сжимала сердца своим жертвам, множеством разных способов их убивала, и каждый раз ее воспевали. Каждый раз все люди в мире жили ради любви, которая так жестоко рушила их, сбивала с ног и полностью уничтожала все то, что было людям дорого. Но Дружбу всегда ценили меньше. Дружба тиха, она не требует слов, признаний. Ей достаточно было просто быть, чтобы все каждый раз ставили ее ниже Любви. И Любовь рождалась в первую очередь из Дружбы. Из неловких касаний, из аромата волос, из той девственной наивности простой человеческой заботы. Ведь только через Дружбу можно было узнать, что такое Любовь. И важно было уметь дружить и уметь любить тоже. Если бы Эдди не дружил со Стивом Харрингтоном, он бы никогда не узнал, как сильно любовь боится проиграть.***
Все время, что прошло с того самого дня, Эдди ни разу не заговорил со Стивом. Он призраком слонялся по коридорам школы и помимо своего друга с остальными также не общался. Домой мальчик быстро уезжал на «Остине», который уже не довольно свистел при подъемах, а лишь грустно поскрипывал под его, Эдди, весом. Ему ничуть не нравилось свое проживание этих мрачных дней, в которых больше не было ни душевных разговоров под дождем, ни совместных домашних заданий, ни вечерних встреч под окнами. Все, что осталось от прошлых отношений со Стивом, — лишь скучные ужины у Мансонов. Даже на них Эдди молчал. Он, казалось, и не обращал внимания на критику отца. Только кивал на вопросы взрослых, а в адрес Стива не ронял даже коротких взглядов. Будто Эдди уже не существовал в этом мире, а был где-то отдельно от всех, и этого было вполне достаточно. Он больше не улыбался, и Стив не знал, что ему сделать. Ведь его милый мальчик увядал на глазах. Это было неправильно и неестественно. Как смириться с тем фактом, что некогда самые веселые на свете люди оказывались очень разбитыми и безутешными настолько, что даже самый лучший врач не мог бы поставить диагноз? Наверное, Эдди больше не хотел дружить со Стивом. А чего же тогда он хотел? Стив долго думал о том, что он нравился своему другу; долго сомневался в этом и долго надеялся, что это правда. Но теперь он даже и не знал на что надеяться. Если Эдди так долго был безэмоциональным, то и Стив старался таким стать. Он делал вид, что ему абсолютно все равно: не искал Эдди взглядами, после уроков сразу шел домой и снова общался со своими псевдо-друзьями. Теперь, впрочем, это происходило даже чаще обычного. Стив сближался с Томми и Кэрол снова также сильно, как было до этого. Но то, что было между ним и Нэнси оказалось еще более непонятным для него самого. Теперь мальчик старался не просто забыть Эдди, но и внушить себе те чувства, каких никогда не было. Он утверждал себе, что любит Нэнси. И пытался убедить в этом всех вокруг. Но Стив знал(и Томми с Кэрол знали тоже), что это было ложью. Что сколько бы он не настаивал на том, что Нэнси приятно пахнет, у нее очень милое личико, и она невероятно добрая, Стив все равно любил именно Эдди. Стоило этим мыслям проникать в его голову, мальчик сразу же от них избавлялся. Что, если он уже не только думает об этом, но и говорит вслух? Ведь тогда все люди вокруг могут услышать эти слова:"Я пытался разлюбить Эдди Мансона, но у меня не получилось". И все люди бы знали, что Стив — лжец и притворщик, который любит одного мальчика и никогда ему в этом не признается. Тогда бы каждый осуждающе смотрел Стиву вслед, потому что слышал, как тот не может держать в порядке свои мысли, лгущие ему самому: "Люби Нэнси, люби Нэнси, люби Нэнси!". И так бы Стив остался совсем один, потому что каждый бы мог слышать о чем, он думал, и это бы отталкивало каждого. Нэнси это оттолкнуло. Стив и подумать не мог, что ей даже не понадобится читать мысли, чтобы все понять и возненавидеть его. Наверное, он бы и сам себя возненавидел и, возможно, даже начал это делать довольно давно. Но Нэнси ведь умная девушка, она знала о его плане скрыть свои чувства от людей, как и знала, что Стив вовсе ее не любил. И ей даже так же, как и ему, хотелось бы надеяться на то, что она ошибалась. Однако те слова, что она сказала ему этим вечером ранили его больше, чем он себе мог представить. И не потому, что Стив очень сильно надеялся на понимание со стороны Нэнси; и даже не потому, что Стив ее любил. Боль причиняло осознание того, что он вновь все только испортил: Эдди больше с ним не дружит, других друзей у него нет, а девушка, которая того не заслужила, страдала по его вине. Это было какое-то проклятие. Стив Харрингтон — проклятие всех окружающих его людей. Он как чума, заражал собой и приводил к смерти даже тех, кого любил больше всего. Стив не мог понять, почему этим вечером он так сильно плакал, что на небе даже спрятались звезды. От того, что ему было больно, ведь он в который раз остался один на всем свете? Или от того, что больше ненавидеть было некого, кроме себя? Действительно, как же странно получалось, когда ты терял все, что было тебе дорого, то понимал, как ничтожно было твое существование. Ведь по сути Стив цеплялся за то, что никогда и не принадлежало по праву ему. Этим вечером, когда все звезды спрятались от его слез, Нэнси Уиллер сказала в лицо мальчишке ту правду, что он боялся признавать: "Ты кусок лживого дерьма, Стив Харрингтон. И ты несешь какой-то бред про любовь. Никого ты кроме него не любишь. Твой папаша воспитал самую настоящую сволочь, если ты думаешь, что придумав что-то, ты уйдешь от настоящего себя." И Нэнси была права. Она была так чертовски пьяна, что говорила чистую правду. Вот и все, все чувства Стива были изложены в словах нетрезвого человека. И больше всего эти чувства ранили его самого. Не Эдди Мансона, не Нэнси Уилер, а именно его. Стыд, как пощечина обжигал его лицо, поэтому Стив, зарываясь в волосы, горько плакал навзрыд. Небо содрогнулось, ударяясь о землю, и все звезды разлетелись на осколки его слез. На Хоукинс опустился мрак, заполняющий всю его душу, все в мире зеркала, где больше не было видно отражений. Должно быть, даже мертвецы покинули свои могилы, где еще мгновение назад они лежали, забываясь сладким сном. Говорят, у трупов ужасная мигрень, когда живые плачут, — это их раздражает. Но какое бы дело было Стиву до мертвых? Он только сильнее закрывал свой рот ладонью, чтобы не позволить отцу слышать своих слез. Это с детства было для него чуждым. Никто не должен был знать, что Стив боится не монстров под кроватью, не темных шкафов, не теней от деревьев в отражении окон... Стив боится самого себя и одиночества. В дверь постучали. Он не знал, как отозваться, поэтому прохрипел незнакомым себе голосом: — Отец, я занят! С той стороны не раздалось ответа. Стив тут же замолчал, стирая дорожки слез с щек. Кто-то за дверью дернул ручку вниз и несколько раз надавил на нее в нетерпении. Но та не поддалась — была заперта. Испуганный внезапным визитом мальчик отпрянул к кровати, похлопал себя по щекам, понимая, что тот, кто пришел, обязательно попадет внутрь. Он притаился, искал взглядом книгу или любой другой предмет, чтобы создать иллюзию крайней занятости. Но под руками ничего не было, а он продолжал сквозь мрак смотреть красными глазами на дверь. Что-то зашуршало в замке, будто кто-то в нем ковырялся, а затем раздался скрип половиц. В комнату пробрался луч света из коридора, заслоняемый высокой фигурой. Стив ожидал увидеть отца, но его отец никогда не носил длинные кучерявые волосы. Он нечленораздельно пробурчал: — Эдди? — как же он был жалок. Найдя пальцами выключатель на стене, Эдди зажег в комнате свет и уставился на его раскрасневшееся лицо. — Я зашел, чтобы отдать тебе книгу, но услышал, что... — Я не плакал! — вдруг перебил Стив, теперь покраснев вовсе не от слез, а от самого настоящего смущения. Эдди скривил губы, грузно усаживаясь рядом с ним, и повел плечами. — Хорошо, как скажешь. Он притянул колени к груди, удобнее устраиваясь возле Стива. Теперь они вместе молчаливо и крайне уныло смотрели вперед себя, и никто не старался прервать тишину первым. С каждым вдохом Харрингтон слабо дрожал, что говорило о том, что он крайне бессовестно солгал. А Эдди и так это понял. — Это из-за Уилер, да? — прошептал он. — Эта девчонка разбила тебе сердце? Глупости. Никто Стиву сердце не разбивал. Он его сам себе разбил. — Нет... Она тут не причем. Эдди удивленно поднял брови и покачал головой, будто в чем-то разочаровавшись. — Я просто плакал. Как ребенок. Тебя устроит такой ответ? Это только оскорбило Мансона. Он шумно втянул воздух, почти ахнул и посмотрел таким взглядом, будто сейчас ему сказали, что Земля все это время была треугольного вида! — Как ребенок? Да как тебе такое в голову пришло, Стив Харрингтон! Я тебе сейчас покажу, как дети плачут, и ты только посмей возомнить, что ты чуть мудрее, чем любой ребенок! Ты думаешь, дети от глупости плачут? Наоборот! Дети, которые плачут, все на свете понимают! От этого-то им и очень грустно становится! Потому что этот ужасный мир ни черта не умеет видеть в слезах душу человека! И вот это мы должны уметь видеть, Стив! Душу, а не слабость! Слабость она, знаешь, у кого? У того, кто в жизни никого не любил! Вот, кто слабый! А дети — самые сильные люди в мире, потому что никто никогда не поймет, что их так сильно расстроило! Стив обратил свой взор к нему, настолько пораженный тем, что только что услышал. И в ответ на него посмотрели самым чистым на земле взглядом, словно в зрачках Эдди отражались звезды. Это была целая галактика. — Я снова всех разочаровал, — признался Стив. — Раз уж я по-прежнему здесь, значит, не всех. Это был спорный вопрос. Стив прижался спиной к кровати и вновь куда-то спрятал взгляд. — Почему ты меня избегал? — Я тебя не избегал. — соврал Эдди. — У меня были дела. Стив осуждающе качнул головой. — Эдди, ты ведь не умеешь притворяться. — Ты прав, — постыдился мальчик, сжав губы в бледную полосу. — Абсолютно не умею. И он поник. Опустил голову так, что его кудри закрыли глаза. И Стив мог только думать, что значал этот жест. Он и сам не смотрел уже на Эдди, только тихо бубнил под нос то, что мог бы сказать прямо; повернуться, взять Эдди за обе щеки и поцеловать этого мальчишку, чтобы тот все понял! Но Стив продолжал напевать почти неслышно: — Don't you remember you told me you loved me, baby... Эдди шелохнулся. Он смущенно улыбнулся словам этой дурацкой песни и прошептал. — Это такая глупая песня... — Это замечательная песня. — поспорил Стив, вновь всматриваясь в открытые для него черты лица. — Нет в ней ничего замечательного. Она грустная и жестокая. Харрингтон взял его за подбородок и потянул на себя. Либо сейчас, либо уже никогда. — Знаешь что? Я так устал уже всем притворяться. Все думают, что Стив влюблен в Нэнси Уилер, но знаешь, в чем соль? Я даже не знаю, кто такая Нэнси на самом деле. Но ты... я знаю, какой ты. Ты смеешься, когда тебе очень больно, и ты радуешься до слез. Ты любишь такую музыку, которая нравится не кому-то, а самому тебе. Видишь в дожде вдохновение, играешь на гитаре до волдырей на пальцах. У твоего велосипеда есть имя, и ты носишь с собой пачку детских пластырей! Это самая непритворная вещь в мире. А я всем вру о том, что мне совсем другое нужно! Но ведь не нужно! Во-об-ще! Я столько времени не знал, чего я хочу... у меня не было своих увлечений, не навязанных отцом, у меня не было настоящих друзей, у меня не было любимой музыки и надежд! Я ни во что не верил, Эдди. Но сейчас... я знаю. Я не просто думаю, я абсолютно уверен, что я тебя люблю! И твоя любовь — это мое самое большое желание, моя самая большая надежда. И когда я услышал от тебя те слова, я все понял... я очень хочу подарить большую любовь самому маленькому принцу. Он оставил Эдди опешившим, потому что больше ни о чем не волновался. Стив сказал все, что думал, а теперь мог без всякого страха и робости прильнуть к его лицу настолько близко, что их губы прижались друг другу. Эдди испугано вздохнул и замер. Он так долго ждал этого, а сейчас что? Растерялся! В голове путались мысли: Что сделать? Как ответить? Его первый поцелуй со Стивом Харрингтоном! Неужели это не сон? Может, он обдолбался? — Эдди? — обратился к нему парень, отстранившись с таким видом, будто только что в него ударила молния. — Я... О Боже! — Эдди осенило. Его только что поцеловали. — Ты... мы... Он перебирал всевозможные местоимения, пытаясь заменить ими те слова, что путались в его голове. Щеки зарделись, и Стив это заметил, понимающе улыбнувшись. — Ты меня любишь? — переспросил только что вникнувший в происходящее Мансон. Эдди чувствовал себя ужасно тупым. Потому что не мог даже додуматься до смысла того, что сказал ему Стив. — Больше, чем когда-либо мог полюбить. И они поцеловались. Теперь-то до Эдди все дошло. Это был соленный поцелуй, по вкусу напоминающий слезы Стива, какими он обливался здесь в одиночестве. Они были еще совсем маленькими мальчиками и целовались, как могли. Сначала это было похоже на клювок в губы, но уже потом они привыкли и после пары смешков и бурчаний во всю прижимались друг к другу. С тех пор небо пришло в равновесие. Луна вернулась на темное полотно небосвода, а каждый раз, когда поздно вечером Стив возвращался домой от Эдди, звезды улыбались ему вслед, освещая дорогу. Это была самая большая надежда на лучшее. Все было хорошо. Шрамы не болели, слез долго не было. Но всему хорошему быстро пришел конец.
