Передайте это Эдди Мансону, если вдруг его встретите

И памятью долго еще сберегаются: Улыбки, обрывки наивных фраз. Ведь если песня не продолжается — Она все равно остается в нас! Э. А. Асадов.

1986 Мой дорогой Эдди Мансон.       Прошла уже целая вечность с тех пор, как я в последний раз целовал твои теплые губы.       Я должен тебе кое в чем признаться. Я ужасно завидовал, когда умер мистер Мансон. Потому что твой дядя был абсолютно хорошим. А я был маленьким и не знал, смогу ли быть свободным если умрет мой отец.       Мой отец, Эдди. Прошло уже столько лет, а я до сих пор не сказал тебе самого главного. Я никогда не хотел оставлять тебя одного. Никогда не хотел и не смог тебя отпустить. Когда я закрываю глаза, снова вижу тебя, будто мое прошлое само пытается обо всем напомнить. А я и так все помню.       Не знаю, прочтешь ли ты это письмо, или я оставлю его навсегда пылиться в своем столе. Но на случай, если мне предстоит еще раз пересечься со взглядом твоих нежных глаз, я во всем тебе признаюсь. Эдди, я никогда не был честен с тобой. Я и себе почти никогда не говорил правду. О таких людях ты часто отзывался отрицательно. Да, ты скажешь мне, что я идиот, и скомкаешь это письмо, не прочитав до конца, но... знай, что я не хотел! тебя бросать. Я просто струсил. Я испугался, я был таким слабаком и...       Мне ужасно не хочется пытаться оправдать себя сейчас, потому как ты вряд ли оценишь этот жест. Поэтому я разъясню все без лишней воды и соплей о том, как мне жаль(ведь, чтобы выразить весь объем моей ненависти к самому себе, понадобится очень много сбивающих слов).       Ты был моим первым самым настоящим и дорогим другом. Ты был первым, кто видел меня хотя бы немного настоящим. Я никогда не врал тебе о том, что ты для меня значишь. Лишь себе... все это время врал о том, что смог тебя разлюбить. Тебе удалось увидеть во мне что-то, что отталкивало всех... что долгое время отталкивало меня. Я себя ненавидел. До тех самых пор, пока я не встретил тебя, я думал, что я ничего не значу. У меня не было интересов, не было целей, не было эмоций. Они все за меня решали. Решали, чем я буду заниматься, что я уеду жить в Чикаго, что я буду говорить, кому я буду улыбаться и пожимать руку... Но потом я понял. У меня есть интересы. Мне интересны твои дурацкие(забавные) настольные игры, твоя болтовня без умолку, мне нравится слушать эту вечно орущую музыку и гулять с тобой под дождем! Эдди, я променял настоящее богатство на жалкое подобие жизни. Ведь к сожалению я оказался так слаб, что не смог дать отпор системе правил, придуманной моим дурацким папашей. Томми повесил в школе откуда-то раздобытые фотографии, где мы с тобой — даже еще не поцеловались! — лишь стояли, слегка обнимая друг друга. Но моему отцу хватило и этого, как только его и маму вызвали в школу. Он ужасный родитель, но очень разумный взрослый... Не мог же он поверить, что мальчик может так близко дружить с другим мальчиком! Взрослые глупы ровно на столько, насколько ты говорил мне, mon petit Prince.(Видишь, я не забываю французский так же, как и не забыл тебя). Больше всего я боюсь в своем взрослении(а ведь мне уже восемнадцать) того, что я стану таким же глупым и разучусь любить. Однако теперь мне последнее качество кажется невозможным. Отец очень сильно злился, когда узнал о тех фотографиях. Он выкурил три сигареты за пол часа, дважды отдергивал от себя руку матери и единожды ударил меня по лицу. Сейчас я больше не плачу от воспоминаний о том стыде. Но именно тогда, в тот самый момент я потерял все. Я потерял тебя, потерял дом и семью. Я жил в доме, где я был чужаком. И никто меня не понимал. Я жил в этом городе, был так близко к тебе, но ни разу не взглянул тебе в глаза. Ведь я очень сильно старался убежать от этих чувств. С каждой новой девушкой я твердил, что могу полюбить ее хотя бы немного, и в каждой я все равно видел тебя. Очень глупо, знаю. Поэтому я сделал выбор. Я уезжаю. Куда? Я и сам не определился. Уж точно не в Чикаго, уж точно не туда, где я снова буду никем. Я не могу дальше жить тут, зная, что никогда не осмелюсь сказать напрямую всю правду. Зная, что ты мне не поверишь. Я пытался покончить с собой, но даже на это мне не хватило смелости. Прости меня, если у тебя хватит сил. А у тебя их хватит. Ты сильный мальчик. Но все равно, я не смею заставлять тебя меня прощать. Это все. Пожалуй, я больше никогда тебя не увижу.

Люблю тебя, Эдди. До сих пор люблю и ничего с этим не сделаю. Прощай.

      Эдди в последний раз пробежался взглядом по тексту, и его сердце сжалось от боли. Прошло чуть больше десяти минут с того момента, как он получил это письмо. Не лично от Стива, который не нашел в себе силы взглянуть на него перед отъездом. Он передал его через дядю Уэйна, взволновано стоящего за дверью в спальню своего племянника. Ведь среди всех взрослых мистер Мансон был единственным, кто все понимал. Как и понимал то, почему Стив Харрингтон написал простое письмо для Эдди, в то время, как лично попрощался с каждым своим другом. Даже со старым чертом Джимом Хоппером, который не был особо близок юноше. И от этого дяде Уэйну вдруг сделалось очень грустно, потому что он всю дорогу до трейлерного парка думал, как он посмеет отдать это письмо племяннику, не дрогнув от слез. Но даже когда Эдди заплакал, он просто отвернулся, порылся в своих карманах и достал оттуда ключи. Пусть у его брата не вышло стать надежным отцом, так, быть может, у него получится?       Мистер Мансон взглянул на парня, его кудрявые волосы закрывали красные от слез и злости щеки. И, пересилив свою слабость, он хрипло заговорил: — Бери машину и едь за ним. Он не мог уехать так быстро.       Эдди сначала вскочил на ноги, растерялся и тут же в непонимании осмотрел опекуна. Он почти было потерял равновесие, но удержался. — Куда?! — Он сказал мне, что еще не попрощался с Уилерами, наверное именно у них. — Он... я... что я должен буду ему сказать?! — Мальчик мой, ты сам все прекрасно поймешь, когда увидишь его. Езжай скорее и ни о чем не думай.       И Эдди сделал именно это. Он сорвался с места, побежал, что есть силы, на улицу, дрожащими руками пытался открыть машину и завести ее двигатель. Впервые ему показалось, что его жизнь так сильно от чего-то зависит, что если сейчас упустить этот шанс — второго никогда не будет. Стив столько лет любил его! Это, должно быть, глупость! Нет. Нет, нет, нет. Эдди уже столько раз терял его. Он не сможет потерять его еще раз. Больше никогда.       Поэтому сейчас он мчался на машине своего дяди, давил на газ так сильно, что педаль просто провалилась в пространство. И думал только об одном: этот придурок не посмеет бросить его второй раз. Эдди сделает что угодно, лишь бы Стив остался. Упадет ему в ноги со слезами; свяжет и запрет у себя дома; сломает машину. Но он не позволит снова себя обмануть. Ведь на этот раз Эдди знает правду, а Стиву бессмысленно притворяться. Возле дома Уилеров стояло две машины, в одну из которых уже успел забраться ее владелец. Это был потрепанный автомобиль, который Стиву подарил его отец еще на совершеннолетие. Вот только искренности в этом подарке не было никакой. От него словно хотели откупиться подобным образом, чтобы не чувствовать себя плохим родителем.       Но сейчас это было неважно. Стив просто собирался покинуть Хоукинс раз и навсегда. Он не хотел думать ни об отце, ни об Эдди Мансоне, ни о том, что собирается со всем этим делать. Ни, уж тем более, о том письме, что передал Уэйну Мансону, адресованному его племяннику.       Раздался крик. Он перекрыл даже песню, играющую в салоне машины. Эдди, покинув дядину рухлядь, мчался за ним, пытаясь докричаться до Стива любой ценой. Он по-прежнему не плакал. Все произошедшее ослабило его настолько, что слезы ушли сами собой. Эдди просто махал руками в разные стороны и кричал неразборчивое "Не уезжай" и "Остановись".       И Стив будто не смог сдержаться, резко вдавив педаль тормоза. Колеса автомобиля засвистели по асфальту. Мансон чуть ли не вытащил юношу из салона, встряхивая за плечи. — Эдди! Ты почему... — Заткнись! Ты такой, блядь, придурок! — Чего... я...       Эдди крепко сжал ладони на его плечах, а затем втянул его в горячий поцелуй, самый первый за столькое время и самый липкий из тех, что был в их совместном опыте. И это было правильно. Потому что Стив целовал его в ответ, губами захватывал воздух, но не смел разорвать этого события, какого они были лишены. Теперь они целовались посреди дороги, как двое глупых мальчишек, которым совсем плевать, что происходит вокруг. — Мой... мой маленький принц... — прошептал Стив, тяжело вдыхая. — Мой нежный мальчик.       Эдди руками касался его везде, где мог. Пальцами гладил шею и завитки волос, а взглядом бегал по родным, но уже повзрослевшим, чертам лица. — Не смей меня оставлять... слышишь? Стиви, я попрошу хорошо... пожалуйста... пожалуйста, не оставляй меня одного. Я не переживу еще одного одиночества. Мне весь мир — ничто без тебя...       Стив мотал головой, что-то вторил его словам. Но Эдди плохо их разбирал, ведь был погружен в собственное бормотание бесконечных просьб. Только позже он почувствовал, как все его лицо покрывали маленькими поцелуями, пытаясь привести в чувства. И уже тогда до него дошли слова: — Я нарисую тебе не только барашка. Я нарисую тебе целый мир, где мы с тобой сможем любить.