Чергонн

I don't feel anymore.

Маленький изогнутый светильник возле двери оказывается единственным источником света. Освещая примерно четверть широкой комнаты, он слегка мигает из-за неисправной электропроводки, загорается и вновь гаснет на мгновение. Ритмично, как пульсация сердца. Впрочем, его сердце давно не бьется настолько свирепо и нервно. В последние десять лет оно непривычно спокойное, терпеливое и равнодушное, какие бы вещи ни происходили. Все это выдержка и адаптация, напоминает он себе временами. Адаптация к образу жизни, который он начал вести незадолго до своего ареста и заключения. Людей всегда меняют преступления, моменты насилия и отнятия чужой жизни. Как и тюрьма их всегда меняет, заставляя превратиться в совершенно других людей. Гюрса прекрасно помнит все случаи, которые вынудили его сердце стать равнодушным. Изогнутая лампа вновь мигает, пульсирует, как живая, свисающая на тонком проводе из другого конца двери. Гюрса швыряет на нее очередной взгляд и сильнее затягивается сигаретой. Дым витает по комнате, и свет почти зловеще освещает его, размывая перед глазами очертания предметов. Впрочем, вещей здесь немного. Гюрса медленно ведет взглядом по стенам, замечает вычурные зеленые узоры на обоях, напоминающие разводы краски. Вдали заметны большие ящики. Изнутри вываливаются газетные вырезки и всякие записи, которые он когда-то давно делал, выписывая имена всех, кто заслуживал смерти. Их там предостаточно. В какой-то момент он прекратил записывать. Однако если бы продолжил, сейчас из них вывалилось бы имя того дерзкого мальчишки, которого заказал Дюнхан. Гюрса прикрывает глаза, вспоминая его приглушенные хриплые крики. Как они разлетались по всей комнате, как впитывались в стены, как оседали мягким эхом на его коже, как заставляли его равнодушное сердце вновь заводиться, пыхтеть выхлопными газами, реветь и рычать среди костей, как настоящее. Гюрса давно прозвал его искусственным. И все же оно еще может что-то чувствовать. Чудовищно непривычное ощущение. Гюрса часто разламывает людей на части, но настолько сильного наслаждения он давно не испытывал. Словно мысль, как сильно наследник Дэльканто может переживать из-за этого мальчишки, повергла его в состояние чистейшего восторга. Голодно облизываясь, он затягивается сигаретой в последний раз и вновь открывает глаза. Темная комната с зелеными узорами на стенах остается привычно тихой и совершенно безлюдной. «Как следует постарайся в следующий раз. Иначе я решу, что ты сдал позиции и стал слишком мягким для наших дел». Дюнхан явно не шутил, этот заносчивый сын шлюхи, считающий, что имеет какую-то власть. Гюрса разочарованно выдыхает, медленно растирает пальцы и поднимается из кресла. Им никто не станет командовать. Ни король, вытащивший его из гнилой тюрьмы, ни его жалкий приемный сын, который обложился чужими деньгами, но не имеет и представления, какой жизнь иногда бывает, если прекратить надеяться на все свои подушки безопасности. Гюрса никогда не надеялся на других. Балет научил как ощущению полёта, так и падению. Земля, на которую он падал, всегда оставалась одинаково жесткой. Дюнхан этих чувств не знает, однако смеет рассуждать о мягкости, словно не обложен воздушными шарами и спасательными жилетами на случай падения. Дюнхан даже не представляет, как иногда больно разбиваться. И все же эти слова, жалкие и смешные, циркулируют по его венам который день, истощают и откровенно издеваются, словно чертов Дюнхан прекрасно знал, как заставить его раздражаться всерьез, вспоминая, к каким последствиям приводит настоящая мягкость. Гюрса неспешно идет вперед и останавливается перед выдвижным черным столом из железа. Разложенные на нем ножи и лезвия сверкают в полутьме. Гюрса прищуривается, внимательно их разглядывает, как на витрине, прежде чем прикасается к ножу с гравировкой клана Дэльканто, сделанному на заказ специально для него. Иногда аристократы даже слишком сентиментальные. Раздают эксклюзивное оружие всем, кто им нравится. Гюрса на миг усмехается, осознавая, что находится на одном уровне с мальчишкой Чонгуком, который кричал и задыхался, не в силах что-либо сделать во время его пыток. «Я разорвал членом его губы, и все же я мягкий». Бешенство тикает внутри, как маленькая взрывчатка, которая никак не взорвется. Гюрса сильнее сжимает нож и разворачивается. Грязноватая дверь в ванную комнату всегда приоткрыта. Изнутри сочится тошнотворное зловоние, но Гюрса настолько привык к плохим запахам в тюрьме, что и не чувствуется. Играя пальцами с королевским ножом, он направляется через темный коридор и шире приоткрывает дверь. Приглушенный свет внутри также всегда включен. Однако он давно не волнует человека, который последние полтора месяца находится здесь. Люди умеют невероятно адаптироваться к разным ситуациям и даже спать при включенном свете. Взгляд ползет по грязным стенам, огибает перекошенный кран и пустующее пятно вместо раковины, прежде чем останавливается на ржавой ванне, прикрытой шторкой. Интересно, какой же здесь запах на самом деле. — Люди никогда не называли меня мягким, — негромко рассказывает Гюрса, цепляя шторку кончиком ножа и медленно отодвигая ее. — Я решил, что ты мне скажешь… я действительно мягкий? Затравленный юный взгляд кидается на него изнутри ванны. Из горла рвется крик, приглушенный животный вопль, но его не расслышать. Дрожащие голые коленки вмиг смыкаются, напряженные и мертвенно белые, но все еще способные двигаться. Ими он всегда двигает, если остаются силы, словно изнутри его тела каждый раз вырывается монотонный ритм какой-то знакомой мелодии. Гюрса обожает музыку — всегда ее любил. Все из-за балета, однако этот мальчишка никогда ему ничего не напевал. Возможно, потому что не мог. Как жаль. — Я стал мягким? — спрашивает Гюрса вновь, выше поднимая нож и склоняясь над ванной, прежде чем лезвие нежно касается худощавых юных плеч. Останавливаясь возле них на мгновение, он медленно скользит ниже вдоль правой руки, охваченной цепями чуть выше локтя. Зацепившись за грязные бинты, нож движется ниже и соскальзывает в пустоту, ведь руки парня заканчиваются ровно на середине, ни дюймом меньше — две недели назад Гюрса их ампутировал. — Как думаешь, малыш? Истошно дрожа внутри ванны, он с невероятным усилием заставляет свою шею двигаться, чтобы отрицательно помотать головой. Гюрса довольно усмехается, выше поднимает нож и позволяет лезвию проникнуть в его волосы, отросшие за последнее время настолько, что прикрывают глаза. В день их встречи возле популярного ночного клуба для гомосексуалистов его волосы были намного короче. И явно приятнее на ощупь. Гюрса не выдерживает и вплетает в них пальцы, немного приглаживает и разочарованно выдыхает, осознавая, какие они жесткие и липкие. Как жаль. С таким внешним видом этот мальчишка больше не сможет привлекать мужчин, желающих развлечься с симпатичными студентами. И выпендриваться не сможет тоже, отказывая мужчинам вроде Гюрса, который никогда не был приятным или красивым на вид. Балет заставлял людей видеть в нем определенную красоту, которую дарят только танцы, но и это длилось недолго. В конечном итоге ничто не длится вечно. Как и его терпение. — Я предупреждал, что ты должен отвечать мне как следует, — мрачнеет Гюрса, испытывающий невыносимое раздражение, как только молчание затягивается. — Иначе мне проще убить тебя и разговаривать с трупом, но ты ведь умирать не хочешь, правда? — Да, — вмиг отвечает парень, используя совершенно весь воздух из груди, из-за чего начинает немного кашлять. — Нет… да! — Явно растерянный, не знающий, как ответить правильно, он замирает с видом чистейшего ужаса на лице, и дрожащим голосом пытается еще раз: — Я… обещаю р-разгов-варивать. Гюрса скучающе выдыхает, но ощущает достаточно удовлетворения его ответом. Выпрямившись, он задумчиво проходится вдоль стен, подошвами ботинок размазывая грязные капли крови и рвоты, но совершенно этого не замечая, сосредоточенный на всех последних событиях, которые произошли. Раздражение из-за претензий Дюнхана стало немного меньше, и все же не исчезло полностью. Гюрса прищуривается, вспоминая причину, по которой он посмел его отчитывать. Чонгук снова вспыхивает в памяти четким образом, лежащий на разодранном кресле. И внезапно он вспоминает и отметину на его коже, которой искренне удивился, первые секунды решая, что ему действительно все привиделось. Через мили его кошмарных черных татуировок разглядеть что-либо было сложно, однако он уверен, что видел именно это. — Четыре креста Йоггуна, — задумчиво произносит Гюрса и оглядывается на парнишку в ванне, испытывая вдруг слишком сильное желание рассказать ему, словно начнет рассказывать и вспомнит что-то важное. — Чонгук явно был его жертвой. Я не могу ошибаться. Я разглядывал снимки трупов Йоггуна часами и отлично помню, как его метка выглядит. И все же… как этот щенок мог выжить? Вместо ответа парень лишь расширяет глаза, истерически пытаясь придумать, что сказать, однако Гюрса настолько сосредоточен на своих воспоминаниях, что и не замечает его молчания. Чонгук искрится в голове, вновь кричит на выдохе, умирающий и смертельно одинокий. Гюрса резко зажмуривается, словно это поможет восстановить еще больше воспоминаний. И внезапно в мыслях слышится его испуганное и отчаянное «хён», обращенное куда-то назад, где находилась зеленая дверь. Возле двери никого не было, однако Чонгук настолько решительно смотрел в пустоту, что не оглянуться вслед за ним было просто нельзя. Гюрса распахивает глаза. — Все умирали, отмеченные крестами, но Чонгук… — размышляет он дальше, вспоминая его черные блестящие глаза, в которых отражалась целая тысяча эмоций. Взглядом как у него невозможно смотреть на пустое место. — Если это правда и Йоггун пытал его, как и остальных, неудивительно, что у Чонгука чердак поплыл к чертям. Вновь не придумав ответа, парень лишь сильно кивает, пока голова не начинает кружиться, однако Гюрса больше и не смотрит на него, задумчиво разглядывая плиточные стены, испачканные, как и все прочее в этой ванной. Их не отмыть. Чонгука не исправить тоже. Гюрса прищуривается сильнее, вспоминая все больше деталей, вещей, которые в нем замечал и которые казались странными. Черные разводы бесчисленных татуировок на его теле. И все они не имели смысла. Четыре креста Йоггуна поверх них. Гюрса шумно выдыхает, словно чувствуя, что истина близко, издевательски смеётся за его спиной и шепчет, какой он глупый, раз ничего еще не понял. Гюрса раздражается, вновь проходится вдоль всей ванной комнаты, резким движением приглаживает волосы, зачесывая их назад. И все еще ничего не понимает. Как же все это странно. — Дэльи ненавидит слабых и неправильных, даже Джина пытается исправить, но этот поехавший Чонгук у них дюно, — медленно продолжает Гюрса дальше, затем оглядывается. — И Джин явно ничего не знает, а это чертовски не в его стиле. Джин замечает все. Джин всех насквозь видит и помнит все запахи. Чонгука он не раскусил, иначе выгнал бы или как минимум не позволил стать дюно. Джин даже не посмотрел бы на него, но раз они еще и трахаются… Джин явно ничего не знает. Это делает Чонгука человеком со скелетами на чердаке, которых он пытается спрятать. Гюрса хищно усмехается, приближаясь к мысли, каким интересным это все оказывается. — Безвкусные татуировки всегда носили члены Чергонн, — медленно продолжает он, вытаскивая сигареты из кармана. Играет немного с зажигалкой, щелкает ею и смотрит на вспыхнувший огонь. — Йоггун казнил всех воронов, но Чонгука выпустил на волю. Чонгук вернулся, жил в бедном квартале города, затем пробрался в резиденцию и даже стал личным дюно наследника. Джин сопротивлялся его влечению, ведь Джин такой человек, но в конечном итоге они переспали. Джин подарил ему дорогие часы, значит, что-то чувствует к нему, иначе не явился бы на чужие территории ради него. И все это означает… Гюрса замолкает и вновь переводит взгляд на лежащего в ванне парня, который сильно дрожит из-за холода. И его воспаленные глаза расширяются тоже, словно и в его голове складываются все части пазла. Всегда слушая Гюрса слишком внимательно, все его чертовы рассказы, он никогда не упускает ни единой детали, иначе мужчина взбесится и действительно прикончит его. — Йоггун под-дослал Чонгука? — дрожащим полушепотом спрашивает парень, осторожно поднимая взгляд. Гюрса прищуривается и медленно расплывается в самодовольной ухмылке. — Йоггун хочет… чтобы он-н… Гюрса жестом его останавливает, приближается к ванне и вновь склоняется над ним. Смертельно заточенное лезвие ножа проскальзывает вдоль его челюсти, нежно и осторожно, словно пригладить пытается. Изнутри замирая окончательно, парнишка прекращает дышать, плененный этими черными глазами и его кошмарным самодовольным видом, который могут иметь только демоны. И ни единого слова больше не озвучить, даже если захочется. — Йоггун хочет захватить власть над аристократами, — заканчивает Гюрса вместо него, лезвие заводя назад и немного надавливая на его спину, именно туда, где на Чонгуке сияла метка. — И в качестве исполнителя выбрал ворона из Чергонн, которого держал у себя долгие месяцы, промывая мозги, прежде чем Чонгук всей душой и телом захотел единственного, чего хотел и он. Представляешь? Гюрса молчит немного, затем усмехается. — Как думаешь, что он с ним делал?

Неизвестное время назад.

Кап.

Кап-кап-кап.

Грязная вода сочится через широкие тоннели, сочится через широкие тоннели, сочится через широкие тоннели. — Как звали того парня? — в тысячный раз спрашивает чужой голос, низкий и хрипящий так сильно, что напоминает искусственный. Как и раньше, он слышится немного левее, выдыхающий все вопросы над его левым ухом, из-за чего в правом лишь звенящая пустота и тишина. Рассудок слева всегда напряжен сильнее, всегда пульсирующе истощен, всегда прислушивается заранее. Ведь если не расслышать вопроса и не ответить, его ждет наказание. — Как звали того парня? В горле словно тысяча ржавых гвоздей. И все же не ответить нельзя. — Санги, — отвечает Чонгук дрожащим полушепотом в тысячу первый раз. Язык движется по идеально выученной траектории внутри его рта, вниз падает на первом слоге и взлетает ввысь на втором. Из-за столкновения с нёбом возникает последняя гласная — жесткая и почти острая, как кинжал. Чужой голос монотонно спрашивает дальше. Чонгук вновь повторяет. Язык вновь движется вниз, делает кульбит и взлетает вверх, прежде чем отталкивается от нёба, выдавая последний звук. И все по новой. Каждый бессмысленный раз, каждый бесконечный раз. — Санги… Санги. Имя оседает на языке печатью. — Санги. В горле словно тысяча ржавых гвоздей, и все же молчать запрещено. Чонгук обязан каждый раз отвечать. — Как звали того парня? — Санги.

Кап.

Кап-кап-кап.

Изнутри рвется крик, насквозь вымоченный в боли, но Чонгук его глотает вместе с потом, стекающим вдоль всего лица. — Санги, — бесполезно отвечает он тысячу девятый раз. И вовсе не последний. — Как звали того парня? — Как звали того парня? — Как звали того парня? Чонгук зацикливается. Все в голове пульсирует, притормаживает и разгоняется снова. Внутри вен кровь обжигающая и одновременно ледяная, пускающая пузыри и ядовитыми волнами ласкающая все его кости. Как же смертельно жарко. И невыносимо холодно в то же время. Чонгук уверен, что ад не пылает пламенем — в нем ледяной страх и одиночество. Когтистые пальцы мучительно медленно проходятся вдоль его лица. Цепляют указательным кончики его волос, прилипающих к щекам, отодвигают немного в сторону и ласкают подушечками его скулы. Чонгук прекрасно знает, что случится дальше. Изнутри вырывается десятитысячное «пожалуйста», которое никто и никогда не расслышит, ведь оно настолько бесполезное, как кричать посреди пустоты. Чонгук ничего не видит — глаза всегда заклеены изолентой. И все же зрение иметь необязательно, чтобы знать самое важное. Людей здесь нет. Временами оставляя его и возвращаясь, приходит лишь чудовище. Чонгук всегда узнаёт его по звукам мягких шагов. Чонгук всегда задерживает дыхание, как только дверь вдали распахивается, и успевает посчитать до двадцати, прежде чем когтистые пальцы прикасаются к его щекам. Как сейчас, всегда с одинаковым давлением и скоростью, идеально контролируя все движения и копируя траекторию прошлых касаний. Чонгук их все знает наизусть. Сильнее нажимая возле основания его скул, они вначале движутся на север, затем взлетают над его дрожащими ресницами и опускаются снова, направляясь на запад и на юг его лица. Чонгук ориентируется на эти глупые стороны света, цепляясь за них в чистом отчаянии, потому что цепляться больше просто не за что. Все остальное время он находится в глубоком и необъятном безмыслии, совершенном неведении, непонимании всего, что происходит, всего, через что проходит его истощенное тело и разум, который вновь и вновь растекается внутри его головы, как жидкая лава, плазмой затапливая все мысли. И оставляя после лишь выжженные пустоши. Чудовище оставляет его и вновь возвращается, движется с одинаковой скоростью, идеально точно повторяет все движения, насмерть Чонгуком выученные. Осознание времени размывается, начинает походить на дым, заполняющий всю его голову, и вконец исчезает, оставляя его витать среди пустоты, ледяной и нескончаемой. Звеняще пустой вакуум его мыслей. Заклеенные изолентой веки дрожат и двигаются, с нечеловеческим усилием пытаются разомкнуться. Выхватить единственный лучик света из этой бесконечной темноты. И никогда не могут сделать это. Вокруг Чонгука всегда темно, внутри него — еще темнее. Оставшись в одиночестве, он пытается кричать, вырывается из последних жалких сил, выкручивает скованные цепями запястья, прежде чем мышцы начинают чудовищно гореть и разрываться. Через время замолкает. Внутри темноты оказывается, тонет в ней, проваливается ниже, намного ниже пола и цемента, намного ниже вдавленной внутрь земли. Выплывает наружу лишь через время. Как только вдали слышится чудовищно знакомый скрип двери, как только вокруг вновь разносятся мягкие шаги. И когтистые пальцы вновь прикасаются к его щекам. — Как звали того парня? — звучит чужой голос, повторяющий одинаковый вопрос на одинаковой громкости, скорости и дыхании. Чонгук зацикливается. В голове происходит короткое замыкание, мысли пульсируют, вытекают из головы, расползаются ядом по железной поверхности под ним, щекочут выпирающие кости позвоночника, скапливаются в пустом пространстве между его шеей и столом. Исчезают бесследно. И он просто не может ответить. Ошибка. — В чем дело? — спрашивают давяще, более приглушенно, нетерпеливо, на совершенно иной громкости, используя другие интонации голоса. Вмиг становится ясно, как сильно он ошибся. Чонгук резко вдыхает, возвращаясь из безмыслия, отрезвленный звуком чужого недовольства и раздражения. — Я не разрешу спать, пока не скажешь его имя, — обещает чужой голос и внезапно швыряет что-то железное на бетонный пол. Чонгук чудовищно вздрагивает. Все тело пронзает испугом и настолько напрягается, что кости начинают дрожать. Звенящее эхо слышится еще полторы секунды, прежде чем наступает тишина. И вновь разрывается его кошмарным монотонным голосом. — Как звали того парня? Я не разрешу спать, пока не скажешь его имя. Как звали того парня? Громыхающий звон повторяется. Чонгук испуганно вскрикивает, не зная, как долго это продлится. Все внутри него напряжено, ожидающее очередного звона и падения, и он действительно происходит, заставляющий его вздрагивать еще сильнее. Чонгук должен начать отвечать. Иначе это никогда не закончится. — Санги, — дрожащим голосом отвечает он, но громыхание совсем близко вновь повторяется. Чонгук снова вздрагивает. — Санги! — Я не разрешу спать, пока не скажешь его имя, — звучит издевательски, монотонно и тошнотворно. Затем грохот возвращается. И вновь он спрашивает: — Как звали того парня? «Как звали того парня, которого ты любил и которого убили члены Дэльканто?» Чонгук повторяет его имя двадцать девять часов подряд. Затем язык немеет и в конечном итоге отказывает. Изо рта вытекает кровь и засыхает на пространстве его шеи. Звенящая тишина разрешает затеряться в этой темноте. Через время и она исчезает. Как только издали слышится приглушенный треск, напоминающий шипение генератора, Чонгук всем телом дергается заранее, прекрасно зная, что означает этот ужасный звук и чем все закончится. Каждый раз, чтобы переключить Чонгука, настраивая его мозги на иные частоты, похититель использует пластины, заряженные электричеством. Их изводящий треск всегда слышен на расстоянии. Зловещий, как и шипение, возникающее из-за искр и микроскопических разрядов, которые происходят между электродами и окружающей средой на пластинах, всегда заставляют мысли Чонгука рассеяться, исчезнуть вовсе, и он насмерть концентрируется на этих кошмарных звуках, не слыша и не помня совершенно ничего. Именно это и помогает действительно переключить его. — Санги хочет, чтобы ты ненавидел аристократов и убил их наследника, — приказывает низкий голос совершенно новые слова, которые приглушаются звуками еще более громкого шипения. Высокое напряжение внутри пластин заставляет их шептаться, останавливаясь критически близко к голове Чонгука, и нашептывать чужие слова, как настоящее эхо его приказа. — Повторяй. Чонгук дрожит, ощущая разогретый пластинами воздух совсем близко. И вмиг они смыкаются, впиваются в кожу и прижигают его волосы, выстреливая разрядом тока через весь его мозг внутри головы. Изогнувшись, Чонгук пытается кричать, но крик прерывается из-за резкого спазма мышц. Мозги замыкаются, издавая лишь легкий щелчок, с которым вытаскивают шнур из розетки. Все выключается и гаснет за жалкое мгновение, залившись чернотой.

***

Чонгук распахивает глаза. Выскальзывает рывком из глубины собственной памяти. В ней настолько темно и нечем дышать, что он почти начал задыхаться, прежде чем действительно проснулся. Взгляд медленно оглядывает знакомые светлые стены, плывет немного выше и опускается, давая мозгу понять, что он все еще в личной квартире наследника. Чонгук моргает немного сильнее и вскоре замечает размытый силуэт возле панорамных окон, держащий что-то в ладони. Приглядевшись, он видит Чонхёна. Вечерний свет из окон мягко освещает его плечи и линию изящной талии, подчеркивая контуры. Чонгук лишь через минуту замечает, что на нем нет привычного пиджака. Черная рубашка облегает все тело и дает понять, что он сильно худее, чем казался раньше. Встретившись с ним взглядами, Чонхён приближается к кровати и начинает разговор о том, что наследник приказал сделать вчерашним вечером. К концу разговора Чонгук, нахмурившись, выглядит настолько мрачным даже издали, что Чонхёна накрывает тяжелое осознание того, что этот парень действительно никому не верит. И это становится сильной проблемой при общении с ним. — Чонгук, моего мнения тоже не спрашивали, это был приказ, который я должен выполнить, — продолжает Чонхён мягко и одновременно серьезно. — Давай просто сделаем это. Я придержу тебя, ведь ты все еще не можешь нормально стоять. Я просто помогу немного, ладно? Чонгук прищуривается, но не отвечает. Люди никогда больше не заставят его отвечать. Через мгновение молчания слышится еще один шумный выдох, прежде чем Чонхён сильнее приближается к кровати, все еще медленно и осторожно, словно прекрасно понимая напряженное состояние Чонгука, и вместе с тем решительно, давая знать, что иного выхода нет. Чонгук мрачнеет и вдруг слышит приглушенный запах его одеколона, который ощущается совсем иначе, если он снимает пиджак. Мягкий и расслабляющий, как цветочное поле, он окутывает всего Чонгука и позволяет прикрыть глаза на миг, погружаясь в него, в этот приятный запах, как в безопасное место, в котором ничто его не ранит. Чонхён действительно не опасен, это он прекрасно помнит. И все же некоторые вещи не вытащить из головы настолько просто, как ни старайся. — Я справлюсь и без помощи, — перечит Чонгук и уворачивается, как только Чонхён вытягивает ладони вперед с желанием приподнять его. Из-за резкого движения голова вмиг начинает кружиться, но Чонгук делает вид, что ничего не происходит. Вопреки всему Чонгук не намерен показывать свою слабость. — Иди, займись чем-нибудь интересным, пока я не закончу. Чонхён внимательно следит, как Чонгук пытается приподняться самостоятельно, всеми силами игнорируя вспышки давящей боли, из-за которых в глазах начинает мерцать. И вдруг не выдерживает. Ближе подавшись к кровати, Чонхён хватает его за воротник и резко дергает на себя. Чонгук вмиг зажмуривается, каждым сантиметром тела ощутив волну боли, сорвавшую его дыхание. Разогнавшись на кончиках пальцев, она проносится вдоль каждой вены и взрывается внутри, как снаряд. Чонгук не выдерживает и позорно стонет — иначе справиться с этим нельзя. И через секунду распахивает глаза, чтобы посмотреть на Чонхёна, который его дернул, словно именно этого он и хотел. Вопреки ожиданиям Чонхён никак не меняется в лице, но его голос звучит холоднее, являя Чонгуку совершенно другую свою сторону, которую прежде тот видел лишь издали: — Изображай героя в следующий раз, — медленно и терпеливо просит Чонхён. — Я прекрасно знаю все твои травмы. Их на двадцать одну больше, чем ты думаешь. Давай ничего не усложнять, идет? Вместо ответа Чонгук кости взглядом выламывает, однако в реальности понимает, что Чонхён как всегда прав на самом деле. Идти он не может, как ни старайся, и дорога до ванной комнаты займет половину дня, припорошенная его болью и головокружением, которое без должного терпения явно не вынести. Чонгук терпением не отличается, даже есть выдержка несомненно есть. Сильнее перехватив младшего под руку, Чонхён помогает ему приподняться и сесть на кровати. Чонгук ощущает, как внутри вспыхивает боль, однако далеко от нее все равно не сбежать и нигде не спрятаться. — Идем, — мягко просит Чонхён, приподнимая его еще сильнее. Чонгук встает окончательно. Все кошмарно вращается, мерцает и вспыхивает, как наилучший салют в его жизни. Прикрыв глаза на мгновение, он собирается с силами, но никакой передышки не хватит, чтобы головокружение стало хоть на каплю меньше. Чонхён видит, какой он нервный и бледный, как несмело пытается идти, и прижимает его немного сильнее к себе, поддерживая и направляя в сторону их бесконечного коридора. — Идем медленно. Даже если дойдем через час, все в порядке. Чонгук прикрывает глаза, затем открывает шире, цепляясь взглядом за ориентир двери в ванную, которая сияет вдали и до которой примерно девять световых лет. Чувство стыда и позора накрывает его, и приходится яростно поджать губы, пытаясь двигаться быстрее, но все попытки вызывают лишь еще больше головокружения и боли. Чонгук чувствует, как рассыпается, как расклеивается изнутри на десятки кривых частей, которые ничем не склеить заново. Как же это мерзко. Чонгук приглушенно рычит, взбешенный и злой, ненавидящий все, что видит и ощущает, но Чонхён перехватывает его еще сильнее и лишь нежно поддерживает: — Все нормально, ты молодец, — обещает он, медленно двигаясь дальше. — Любой человек на твоем месте никогда бы не поднялся. Чонхён словно чувствует, как важно Чонгуку не считать себя самым слабым. Растерявшись из-за хороших слов, Чонгук отводит взгляд и вовсе не замечает, как расстояние между ними и дверью ванны постепенно сокращается. Еще примерно четверть века, решает он, вновь поднимая на нее взгляд. Королевский коридор словно удлиняется на каждом его шаге, становится шире, вытягивается вверх бесконечными светлыми потолками, превращая поход в ванну в настоящее путешествие. Чонгук раздраженно выдыхает, насмерть измотанный, когда дверь оказывается относительно близко. И едва Чонхён дергает ее наружу и включает внутри свет, Чонгук понимает, что не осталось совершенно никаких сил на душ. И ведь он действительно должен принять душ. «Иначе прекрасный наследник аристократов бахнется в обморок из-за моего кошмарного запаха». Чонхён без всяких слов ведет его дальше. Чонгук оглядывается, оказавшись внутри явно королевского помещения, среди выкрашенных в черный цвет стен и пушистого коврика на зеркальном полу, который едва не сверкает. Как же здесь невероятно просторно и чисто. Чонгук пытается отдышаться, осматривая стены и раковину, и замечает редкие маленькие тюбики с шампунями и кондиционерами, о свойствах которых и не догадывается. Все на свете кричит, какой он здесь лишний и неуместный. Чонгук все эти мысли проглатывает вместе с очередным болезненным полустоном, готовым вырваться из него на выдохе. Чонхён вовремя оглядывается, и лишь из-за его присутствия Чонгук сдерживает себя. — Давай свои вещи, я заберу их, — кивает Чонхён, вытягивая ладони. — Чистые я уже приготовил тебе. Чонгук прищуривается с недоверием и смотрит на стопку идеально сложенных и явно выглаженных белых вещей. Как же давно он не надевал ничего белого. Воспоминания искрятся в глубине его головы, как едва заметные вспышки света, но ничего не вспомнить конкретного. Чонгук выдыхает, приваливается плечом к решетке для белья и пытается стащить майку, но как только прикрывает глаза, ориентация в пространстве вмиг нарушается. Искажаясь, вводит его в заблуждение, заставляет поверить, что сейчас он свалится на пол. Чонгук резко дергается, и этим лишь ухудшает свое состояние. Чонхён вмиг оказывается рядом, словно прекрасно знал, что это случится. — Не двигайся, — просит он или же приказывает, хватаясь пальцами за края его майки, прежде чем осторожно и решительно потянуть наверх. Чонгук против воли закрывает глаза, вытягивает руки и позволяет снять ее, но не теряет равновесия из-за того, как старший его придерживает. — Все будем делать осторожно и медленно. Вот так. Развернувшись, Чонхён даже грязные и воняющие вещи складывает на удивление педантично и ровно, прежде чем оставить их в корзине возле раковины. Чонгук на мгновение задумывается, как давно он стал таким аккуратным. Чонхён возвращает на него внимание и запрещает думать о чем-либо еще, как только опускает руки вниз. Их взгляды резко встречаются. Чонгук дышит тише, напряженный из-за ощущения и звуков того, как он развязывает шнурки его спортивных штанов. И ничего не говорит на этот раз, но остается чудовищно спокойным, словно делает все это далеко не впервые. Чонгук мрачнеет еще сильнее, не желающий раздеваться перед ним, как и перед любым аристократом в принципе. И все же его мнения сейчас никто не спрашивает, ведь это приказ короля. Развязав шнурки, Чонхён решительно тянет его штаны вниз, стягивает их окончательно и вновь педантично складывает, давая Чонгуку несколько секунд передышки. Как только он возвращается, сердце младшего готово остановиться или просто вырваться вон, едва пальцы Чонхёна смыкаются на резинке его нижнего белья. Чонгук, не осознавая, вмиг опускает руку и ответно хватается за нее, сжимая настолько сильно, что старший с удивлением поднимает взгляд, словно ожидая объяснений, которых на самом деле никогда не дождется. Чонгук не намерен ничего объяснять. Чонгук просто не хочет раздеваться перед ним. Растерянный чуть сильнее, чем недовольный его отказом, Чонхён решает сказать: — Чонгук, ты меня ничем не удивишь, расслабься. И все же Чонгук остается молчаливым и совершенно бесстрастным. Чонхён внимательно смотрит на него, словно пытаясь понять, в чем причина, прежде чем шумно выдыхает и отстраняется, позволяя Чонгуку защитить свое право неприкосновенности. Чонхён не собирается принуждать его раздеваться. Без сомнений, у этого парня может быть тысяча причин не делать этого или даже бояться. Развернувшись к раковине и королевской ванне, Чонхён принимает решение просто оставить это и не давить на него. Мраморный пол сияет внизу, чудовищно чистый и скользкий. Чонхён вновь подхватывает младшего под руку и неспешно ведет к душевой, наполовину огороженной стеклянной перекладиной. Чонгук медленно входит внутрь и приваливается плечом к квадратам черно-белой плитки, но старший не позволяет ему стоять, жестом указывая на стул, который ранее вынес сюда специально для него. Чонгук может лишь шумно выдохнуть и все же опуститься. Все настолько болит, что кости пульсируют, на каждом выдохе напоминая, через какие зверства он прошел. Чонгуку действительно тяжело долго стоять, как бы он ни старался отрицать это. Чонхён сильнее закатывает рукава, настраивает поток теплой воды из душа и начинает аккуратно смачивать плечи младшего. Вода медленно стекает по коже, огибает бесчисленные черные татуировки, вьющиеся по его груди, плечам, животу и всей спине. Чонхён мимолетно их оглядывает, но рассматривать не собирается, направляя потоки воды немного ниже. Чонгук прикрывает глаза. Душ действительно может немного привести в чувства. Выдыхая, он невольно расслабляется, прекращая следить за всеми движениями Чонхёна, словно вместо душа в его ладони в какой-то момент окажется нож. Изгоняя вон все плохие мысли, младший просто дышит, впитывая воду, чувствует, как исчезает вся грязь и застывшие следы крови. Вдоль груди расползаются синяки, которые за несколько дней потемнели. Чонхён мрачно оглядывает их, представляя, как именно Гюрса издевался над ним, но не хочет ничего знать. Чонгук выглядит смертельно уставшим и измотанным. И нет причин спрашивать, что произошло на самом деле. — Не двигайся, я должен намылить твои волосы, — предупреждает Чонхён через минуту, заставляя младшего вмиг распахнуть глаза. И все же вопреки ожиданиям Чонхён все делает медленно, почти нежно, словно прикасается не к Чонгуку вовсе. Его длинные пальцы растирают шампунь на ладонях, затем впутываются в черные волосы и осторожно их приглаживают, позволяя шампуню впитаться в них. Чонгук опускает взгляд и видит, как на его колени падает несколько капель пены. Запах шампуня соответствующий и вовсе не удивляет его, отдавая свежестью и чем-то едва заметным еще. Чонгук принюхивается, пытаясь вспомнить, как пахнут волосы Джина. И внезапно одергивает себя, как только понимает, что всерьез об этом задумался. Раздражение вмиг заполняет его изнутри, змеится на кончиках пальцев, вызывает мелкие покалывания в шее. Чонгук резко сжимает пальцы на коленях. Джин не должен ничем интересовать его. Джин ничем не пахнет, кроме смерти. Зацикливаясь, Чонгук шумно выдыхает, запрещая себе все до последней мысли. Как же его раздражает это. И внезапно его словно пронзает током изнутри — забытым воспоминанием, которое вдруг вспыхивает и становится болезненно четким, настолько, что замирает дыхание. «Как мило, что ты не знаешь. Джин живет по правилам отца, которых нельзя ослушаться. Все сексуальные связи с мужчинами запрещены. Джин должен принудительно лечиться, отвергая все свои извращения. Чонхён не предупреждал, что Джина убьют, если он не вернется к гетеросексуальности?». Чонгук выдыхает так резко, что Чонхён дергается, решив, что причинил боль. — Все хорошо? — спрашивает он настороженным тоном, оглядывая младшего, однако в глазах того лишь утренний туман, зрачки размыты пеленой воспоминаний, эхом хрипловатого голоса Гюрса, который вновь звучит внутри головы, раз за разом повторяя то, что королю запрещены отношения с парнями. Чонгук едва дышит, вцепившись в его образ, словно моргнет хоть раз и навсегда все забудет. — Чонгук…? Все в порядке? Выглядишь… потрясенным. Чонгук медленно поднимает голову выше, затуманенный взгляд исчезает, сменяясь бликами гнева, из-за которых Чонхён мрачнеет еще сильнее. Кончики его волос все еще в пене шампуня, однако даже это не мешает младшему выглядеть почти жутким. — Джин… — медленно начинает Чонгук, смотря ему прямо в глаза пристально и давяще. — Джин правда должен лечиться от гомосексуализма? На мгновение Чонхён замирает, ожидая всего на свете, но не этого. — Как ты… откуда? — мрачнеет он еще сильнее, но вмиг возвращает контроль, словно внутри него действительно существует переключатель, способный разом стереть из головы все лишнее и заставить одуматься. Чонгук хмурится, искренне поражаясь и ненавидя это его качество. — В доме аристократов запрещено обсуждать это. Больше не спрашивай. Это личные дела старшего наследника и его семьи, в которых нам нельзя копаться. Для некоторых вещей даже я занимаю слишком низкий статус. И все же Чонгук не намерен просто оставить это. Чонхён явно это видит, кожей чувствует, замечает, как его мрачные глаза чернеют вовсе, вновь затягиваясь туманностью, но слишком зловещей на этот раз. В ней обитают демоны, к которым лучше не поворачиваться спиной. В ней настолько ледяные ветра, что можно легко замерзнуть насмерть. Чонхён молча смотрит на него, ощущая совершенно все, что в нем возгорается. И не выдерживает: — Да, это правда. Чонгук не верит, что слышит это. — В королевстве нельзя быть неправильным, — выдыхает Чонхён и на мгновение отворачивается, измотанный изнутри намного сильнее, чем снаружи. И все же вспоминает, что должен вымыть его волосы, потому возвращается к ним, медленно и осторожно вплетая в них пальцы, чтобы еще немного помассировать. Чонгук невольно прикрывает глаза. — Несколько раз Джин проходил принудительную конверсионную терапию в частном лагере. Люди в этих местах занимаются именно тем, что пытаются вернуть их на правильный путь, как это называется. Я не знаю всего, но слышал, какие зверские методы они используют. Это… бесчеловечно. Джин никогда этого не заслуживал. Чонгук прекрасно слышит злость в его голосе, прежде чем он опускается до полушепота и исчезает вовсе. Чонхён сильно поджимает губы, мысленно все слова обратно в рот заталкивая и больше не собираясь ничего озвучивать. Однако сейчас Чонгук не может его жалеть: — Как давно это продолжается? — резко спрашивает он, вновь поднимая голову. Чонхён выглядит смертельно несчастным из-за этого разговора, но заканчивать его раньше времени Чонгук не станет. Вцепившись в старшего взглядом, он мысленно приказывает ему продолжать, ведомый гневом, который лишь усиливается, пока не становится настолько огромным в его груди, что плиточные стены душевой мерцают, загораясь вспышками. — Они издеваются над ним? Из-за этой херни? И его отец тоже замешан? Чонхён выглядит так, словно каждый следующий вопрос выдирает из него сердце. И этому недалеко до правды, прекрасно понимает Чонгук, однако давит еще сильнее — просто потому, что не может иначе. — Как давно эти твари издеваются над ним? Кипящий гнев разрастается в размерах, становится настолько большим, что даже дышать тяжело. Чонгук весь напрягается, испуганный осознанием того, как сильно взбешен из-за этой правды. И все же не может отрицать. Как только представляет, что люди издевались над Джином, его охватывает настоящий праведный гнев, всепоглощающий и жуткий, почти животный. Чонгук жарко выдыхает, едва не выпуская пламя, насмерть вцепившись в Чонхёна взглядом и выжидая всей правды, наихудших его рассказов, которые навсегда все изменят. Чонгук кожей и сердцем чувствует, как сильно его выводит это и как сильно важно выяснить все до последней капли. И он ни перед чем не остановится. — Дольше, чем можно выдержать, — отвечает Чонхён через время, и его голос такой тихий, что шум воды почти заглушает его. Встречаясь глазами с младшим, он не может ничего, кроме как сильнее поджать губы, всем на свете давая понять, что люди пытали не только Джина. Издеваясь над ним, они разрушили и Чонхёна, для которого старший наследник Дэльканто всегда был всем. — Я знаю Джина с девяти лет. И раньше он был совершенно другим. Как только Ким Донхан отправил его на терапию впервые, он изменился навсегда и больше прежним не станет. Из него просто… все вытащили. Заставили думать, что он неправильный, мерзкий и просто отвратительный. Вместо любви научили его ненавидеть. И он прекрасно с этим справился. Джин научился ненавидеть, и он делает это исправно, всех в картеле наказывая за малейшие ошибки. Но любить он не может никого, даже собственное отражение, ведь теперь на его лице в зеркале написано, что он просто чертов урод и извращенец. В груди Чонгука по какой-то кошмарной причине становится больно. Резко опустив взгляд, он вопреки собственной воле представляет все ужасы, через которые люди заставили Джина пройти. И гнев становится настолько сильным, что едва не разрывает на части. Все остальное внезапно оказывается маленьким, мелочным и ничего не значащим. Джин представляется ему человеком, впервые всерьез, впервые по-настоящему болезненно четко и осознанно. Чонгук неровно выдыхает, силой приглушая все чувства, но они лишь сильнее становятся, прежде чем грудь сдавливает еще более тяжелой болью. Чувством, что на самом деле многие вещи, которые касаются Джина, оказались неправильными. Чонгук прикрывает глаза. Вспоминает их жадный, невыносимый поцелуй, вспыхивающий внутри него воспоминанием, сотканным из пепла и пламени. Джин целовал его отчаянно, как никто и никогда прежде, а изнутри разрывался при мысли, которую ему все навязали — что все неправильно. Все запрещено. Все омерзительно. Каждый его неровный выдох, каждый приглушенный полустон, который из него вырывался и который он всеми силами пытался затолкать обратно в горло. Все это было ошибкой. Все было грехом, за который он обязательно понесет наказание. Шампунь капает пеной вниз. Размывается водой на плитке и исчезает в сливном отверстии пола. Чонгук без мыслей смотрит на пену, не замечая, какими напряженными и резкими стали движения Чонхёна, который смывает с него остатки шампуня и геля. Чувство гнева постепенно иссякает, сменившись тяжелой горечью и растерянностью. Царапая, они сражаются внутри него, желающие захватить власть, но в конечном итоге проигрывают, уступая место опустошению. Заполнив его изнутри, оно вытесняет все остальное. Все мысли. И наступает лишь звенящая пустота, в которой эхом отражается звуки падающей из душа воды. Чонгук просто не может осознать все это. И справиться не может тоже. Всю жизнь зная о существовании наследника крупнейшего криминального синдиката страны, Чонгук ни разу не задумался, что Джин тоже может оказаться живым. «Джин не чудовище. Джин тоже из плоти и крови. И ему тоже можно причинить боль». Бесконечно прокручивая это в голове вместе со всеми словами Чонхёна, он приходит к осознанию того, что больше не может все отрицать. И как только всерьез понимает, все становится еще хуже. Чонхён в последний раз проскальзывает пальцами в его волосы, вымытые шампунем. И внезапно чувствует что-то странное на подушечках пальцев. Вплетаясь глубже, они нащупывают на голове Чонгука старые ожоги, оставшиеся из-за заряженных током пластин. Всего мгновение, однако, ведь Чонхён слишком расстроен их разговором и просто не может ничего заметить всерьез, придав своим ощущениям достаточное значение. Выключив воду, Чонхён накидывает на плечи Чонгука пушистое полотенце и осторожно растирает его, двигаясь вдоль всего тела. Чонгук отвлекается, пытается вытереться сам. И вмиг шумно выдыхает из-за вспыхнувшей боли, которая в секунду его сжимает, вцепившись в грудь, где больше всего ран. Чонгук прикрывает глаза, как только перед ними вспыхивают цветные пятна. Чонхён обеспокоенно поднимает взгляд и обещает, что все сделает сам. Младший качает головой, ненавидя ощущение слабости, которое накрывает его в тысячный раз за эту неделю. И все же позволяет ему закончить, просто из-за того, что иначе боль станет еще сильнее и окончательно придушит его. Чонгук и без нее чувствует слишком много давления, к этой плитке придавленный их последним разговором. В какой-то момент Чонхён опускает взгляд ниже, вытирая полотенцем его плечи. И вдруг замечает несколько странных символов, сияющих черной краской на его коже. Вглядываясь в них сильнее и пытаясь осознать, он вскоре отворачивается, решая, что ему привиделось. — Идем, — выдыхает Чонхён в итоге, истощенный даже на вид, словно пробежал двадцать миль. Чонгук на миг жалеет, что заставил его отвечать на все вопросы, но понимает, что выяснить все было просто необходимо. — Не вставай слишком резко, приятель, давай медленно… вот так.

***

Вироццо шумно выдыхает сигаретный дым и вновь затягивается, оглядывая сверкающие высотные здания. На пересечении центральных и северных кварталов города их еще больше. Картели словно вместо стен их выстроили, используя в качестве ограждений и соревнуясь в размерах и величии, как настоящие дети, которым просто нечем больше заняться. Вироццо не испытывает никаких теплых чувств к этим огромным глыбам из стекла и бетона. И все же вынужден признать, что пересечение кварталов — практически единственное безопасное место для разговоров вроде того, который он начал минутой ранее. — Даже не знаю, что сказать, — признает Вироццо, выдыхая еще больше дыма, и встречается взглядами с парнем напротив, наполовину скрытым тенью огромного здания. — Я действительно благодарен за информацию, которой ты поделился. Без твоих предупреждений я бы просто не успел приехать в Чанган. Вероятно, твой приятель был бы мертв, а у наследника аристократов были бы огромные проблемы с бандой Намджуна. Даже не являясь членом Ингерро, он явно может доставить неприятности. Я действительно благодарен. Вместо ответа Сехун лишь сильнее сжимает челюсти и почтительно кланяется, сгибаясь на все девяносто градусов. Вироццо следит за ним и вновь затягивается. Вечерние огни города пестрят фиолетовым и отражаются в фарах его эскалейда, припаркованного за спиной. «Выясни все с Чонгуком», — вспоминается Сехуну привычно дерзкий и немного взволнованный голос Чимина, предупреждающий, что Чонготти вляпался в дерьмо. — «Я не могу вмешиваться». Сехун сделал единственное, на что был способен, как только явился в дряхлые апартаменты Чонгука и увидел его разбитый телефон на полу, возле которого были видны свежие пятна крови. Чонгука похитили — это стало ясно сразу. Сехун подозревал, что случится что-то плохое, как только они с Гунва начали надолго исчезать из города и меньше видеться с ним. Затем рядом с ними появился и этот чертовски подозрительный парень Юнги, напоминающий ворона даже издали. Все встало на свои места окончательно. Вироццо как представитель Комиссии и нейтралитета в картелях стал единственным верным решением. Сехун прекрасно понимал, что никто больше не может помочь. Выйдя с ним на связь лишь благодаря богам или дьяволу, он рассказал, что вероятнее всего дюно аристократов был похищен и вывезен на чужие территории. Сехуну явно чертовски повезло, что Вироццо был заинтересован его словами. Виц приехал в квартал Чанган заранее, имитируя важные дела в этой части города, прежде чем его настигли слухи, что королевский джип пересек границы кланов. Времени, чтобы отыскать его и найти Джина вместе с Чонгуком было критически мало, прежде чем их визит закончился бы смертью наследника или его дюно, и все же он нашел их как нельзя вовремя. И все благодаря парню, который стоит сейчас напротив него и напряженно поправляет капюшон толстовки, прикрывающий его лицо, чтобы его не заметили в этой части города. Вироццо действительно поражен тем, как все сложилось. Как и тем, каким благодарным Джин выглядел, заметив его машину, прежде чем люди Ингерро прикончили бы его вопреки всем запретам. Все это легко привело бы к следующей войне картелей. — Честно говоря, ты даже не представляешь, как много жизней спас на самом деле, — выдыхает Тэхён через время, имея в виду именно то, что вспыхивает жуткими картинами в его голове. Сехун непонимающе поднимает голову, но спросить не решается. — Однако я вынужден напомнить, что вы из враждующих кланов, ты и тот парень, потому вам лучше не видеться в людных местах. Как только вас узнают и заметят вместе, возникнет много вопросов и сомнений. Вам стоит быть чертовски осторожными и внимательными. Лучше не рисковать. Тэхён замолкает, ощущая болезненный укол где-то внутри, ведь он прекрасно знает, о чем предупреждает его. Всюду скрываться и прятать истинные чувства, делая вид, что их не существует. Именно этим он долгое время занимается, являясь тайным любовником короля. Не желая вспоминать это, Виц на секунду морщится, что не остается без внимания Сехуна. — Я все прекрасно понимаю, — негромко отзывается Сехун, изнутри сжимаясь еще сильнее при мысли, какие решения привели его в Ингерро и о скольких из них он вынужден жалеть, ведь они растаскивают их с Чонгуком в разные стороны. Всю жизнь пытаясь заботиться о нем, он просто не может смириться, что их общение может привести к смерти. — Я просто… хочу знать, что сейчас он в безопасности. — Все будет хорошо, это я обещаю, — кивает Тэхён, выкидывая сигарету в контейнер позади, после чего расправляет плечи, глядя на Сехуна с решимостью. — Все, кто имеет отношение к нападению и его похищению, понесут ответственность. Это я обещаю тоже. В конечном итоге именно я представляю справедливость в этом паршивом городе, и никто не может извернуться настолько, чтобы избежать ее. Я приложу все силы, чтобы действительно наказать их. Комиссия не оставляет подобное дерьмо без последствий. И еще, как только выяснишь что-нибудь важное, можешь обращаться ко мне. Я записал твой номер и впредь не буду пропускать звонки. Сехун едва верит ушам, поскольку никогда раньше не разговаривал с Вироццо лично и явно не надеялся, что сможет когда-либо обратиться к нему на помощью. И все же этот человек сильно отличается от того, каким его описывают на улицах. Исключая явно решительный тон и безупречный костюм, который сверкает даже в полутьме, отдающий роскошью, Вироццо кажется просто человеком, который действительно хочет сражаться за справедливость. И он может влиять на людей, которые для всего остального мира выглядят неуязвимыми. Сехун вдыхает глубже, словно надеясь запомнить его запах. Едва заметный аромат человека, который имеет власть. Сехун правда не надеялся встретиться с ним, однако он не только спас Чонгука, но и сказал, что может делать это и в дальнейшем, ведь дюно аристократов имеет большое значение во взаимоотношениях картелей. И с осознанием этого непросто справиться, даже если он пытается всеми силами. Вновь демонстрируя почтение и благодарность, Сехун кланяется почти до земли и желает хорошей ночи. Вироццо одаривает его мягкой улыбкой, в которой ему совершенно нет равных, прежде чем исчезнуть за черной дверью эскалейда и направиться обратно в город.

***

Как только на улицах темнеет окончательно, Сехун возвращается в пригород и останавливается возле бара «Гиммо», наполовину скрытого за огромными пышными деревьями. Члены мелких банд часто встречаются здесь, но представители Ингерро и тем более аристократы никогда сюда не заходят, потому для всех это место считается безопасным. Сехун расстегивает молнию ветровки и занимает дальний столик возле кирпичной стены, украшенной маленькими искусственными черепами. Заказав слабоалкогольный напиток, он ожидает примерно десять минут, прежде чем в баре появляются еще несколько парней: Юнги в черной кожанке и Гунва, на котором знакомые потертые джинсы. Их разговор движется медленно и явно слишком мрачный даже для этого бара, ведь хороших новостей значительно меньше, чем плохих. Сехун временами поглядывает на Юнги и приходит к мысли, что этот парень действительно чертовски напоминает ворона. Гунва познакомил их какое-то время назад, и он без сомнений не испытывает к нему теплых чувств, особенно когда вспоминает, что именно Юнги изначально затащил Чонгука к аристократам. Сехун все еще не может поверить, что младший ничего ему не рассказал, ограничившись какими-то размытыми очертаниями его желаний найти выживших воронов. — Чонгук должен вернуться как можно скорее, — заявляет Юнги через время, оглядывая Сехуна настолько же подозрительным взглядом, каким смотрит и на всех остальных без исключения. — Без него все теряет весь чертов смысл. Гунва многозначительно прочищает горло, встречаясь взглядом с Сехуном. — Изначально он не должен был оказаться там, среди всех этих зверей, — вставляет Сехун, понижая голос, который опускается до полушепота. Юнги прищуривается, явно недовольный его прямым обвинением, в котором слышится четкое «это все ты виноват», с которым он не в силах бороться. — И мне не пришлось бы его… — Чонгук выполняет важное дело, — резко отвечает Юнги, используя такой же полушепот, как и он, однако его голос кажется намного более зловещим в тишине бара. — И Чонгук останется в Дэльи как можно дольше. Это не обсуждается. Чонгук согласился, это было нашим уговором, и я выполнил свою часть сделки, как только привел нескольких своих воронов, которых он искал. Изнутри вскипая гневом, Сехун чертовски злится из-за осознания, каким важным Юнги мнит себя, зная Чонгука всего несколько месяцев. Сехун же знаком с ним с глубокого детства и прекрасно понимает, какой Чонгук человек. И не может позволить кому попало давить на него, особенно когда все это становится опасным для его жизни. — Блядские аристократы едва не убили его, потому что он дюно, даже если никто не знает, какие конкретно люди его похитили, это все равно слишком опасно, — шипит Сехун с шумным дыханием, изнутри разрываясь на части. Юнги же оглядывает его с совершенно хладнокровным видом. — Как ты нахрен не понимаешь, что идея присоединиться к аристократам была дурной и глупой? Именно ты подверг Чонгука опасности. Именно ты должен заплатить за это. Юнги прищуривается, выдерживая немного молчания. — Чонгук сказал, что хочет прикончить наследника Дэльканто, и я дал ему возможность сделать это, — полушепотом продолжает он. Гунва вновь их оглядывает по очереди, но сохраняет молчание, словно прекрасно понимая, что встревать не стоит. — Держать всю ненависть к аристократам внутри он уже не мог, потому что просто не справлялся с ней. Я прекрасно это видел, как только встретился с ним. И ты не можешь винить меня в том, что все это произошло. Чонгук взрослый мальчик и сам принял все решения, которые и привели его туда, где он оказался. Впиваясь пальцами в колени, Сехун намеревается поставить его на место, напоминая, что Юнги далеко не близкий человек для него и не может сравниться с ним, как и с Гунва, который тоже знал Чонгука всю жизнь. И все же не успевает. — Чонгук важен для меня тоже, как и для тебя, и я никогда не желал ему зла, — обрывает Юнги заранее все его попытки обвинений, разговаривая холодно и вместе с тем решительно. — И я защищаю его идею воссоединить воронов. Это и моя цель тоже, и я буду сражаться за нее всеми силами. Раз хочешь ненавидеть меня, как знаешь, но я с ним на одной стороне и разделяю не только его желания, но и его взгляды на мир. И защищать его я буду не меньше, чем это делаешь ты. В конечном итоге Чонгук — лидер нашей банды, и раз сейчас его нет, главным остался я, но как только он вернется, он поведет нас всех дальше. К развитию, к справедливости и воссоединению с еще большим количеством воронов. Как только это случится, уже ты будешь перед ним оправдываться, а не я. Именно ты сейчас на чужой стороне, на земле Ингерро, на которых работаешь. Чергонн их никогда не признавал, как и аристократов. Если считаешь Чонгука своим давним другом сейчас, задумайся, кем ты станешь для него, когда Ингерро зарядит все свое оружие и направит на него, а это случится обязательно. Как только Юнги замолкает, весь окружающий мир словно замирает вместе с ним, остановившись, и не слышны совершенно никакие звуки. Сехун без всяких эмоций просто смотрит на него, ничего не спрашивая и не пытаясь оправдаться. Внезапно все на свете кажется ему неправильным. Чонгук всегда был его близким другом, его младшим, которого он всегда защищал и вытаскивал из всякого мусора, в котором тот часто оказывался. И все же сейчас, за эти последние месяцы, все становится совершенно другим. Юнги оглядывает его привычным холодным взглядом, с каким он смотрел на него и в их первую встречу, прежде чем поднимается из-за стола: — Я прекрасно знаю, как важны давние друзья, с которыми ты вырос, но все меняется, — произносит Юнги напоследок, и его низкий голос кажется еще ниже. — Извини, но теперь у Чонгука есть и новые друзья. И если ты их не принимаешь или идешь против них, то совсем скоро из друга превратишься в его врага. — Юнги… — вмешивается Гунва, не выдерживая их чертовски напряженного разговора, и оглядывается на Сехуна, который теперь кажется светлее любых простыней. — Боже правый, я свел вас не ради того, чтобы вы начали выяснять отношения. Какого черта вы делаете, раз всех нас объединяет общая цель? — Какая общая цель? — мрачно спрашивает Юнги, встречаясь с ним взглядом. — Я знаю, что Сехун и тебе важен, как и ваши общие воспоминания, но ты не можешь жить прошлым. Этот человек не один из нас. Всегда это помни, потому что Сехун к нам не присоединился. Даже ты никогда не был вороном раньше, и все же ты пришел в день, когда Чонгук предложил тебе место в клане. Что сделал Сехун в свою очередь? — Юнги вновь переводит на него тяжелый взгляд. — Сехун остался в Ингерро. И этого достаточно, чтобы знать, какой он человек на самом деле. Гунва с сожалением поджимает губы, оглядывая их по очереди, но разговор больше не продолжается. Юнги разворачивается и выходит из бара, застегивая молнию кожанки. Издали он выглядит еще более похожим на ворона. Сехун молча смотрит ему вслед, прежде чем прикрывает глаза, оглушенный его словами, которые оказались намного более болезненными, чем он ожидал. Выдыхая, он силой потирает пальцами глаза, прекрасно ощущая вкус предательства, застрявший поперек горла, который теперь давит и царапает, оставляя внутри маленькие кровоточащие раны. И даже сочувствующий взгляд Гунва, который задерживается рядом, не приносит облегчения. — Извини, я не хотел, чтобы этим все закончилось, — признается Гунва и нервно поправляет полы своей выгоревшей джинсовки. — Извини. Я должен идти, но… слушай, не принимай все это слишком близко. Юнги ненавидит картели, Ингерро в частности, и у него есть на это причины. Виноват не ты. И по поводу Чонгука… он навсегда останется нашим младшим, и неважно, какой флаг развевается за нашими спинами. Вспомни, что мы все дали клятву на крови. Санги прекрасно знал, как заставить нас всех остаться вместе. Вместо ответа Сехун на миг цепенеет, болезненно сжимая пальцы, затем раскрывает ладони и всматривается в левую, где поперек кожи заметен маленький давнишний шрам. Все идеи Санги отдавали безумием, но этот человек действительно знал, как заставить их остаться вместе навсегда. Сехун разглядывает шрам с приглушенной болью, которая внутри разрастается, становится больше на каждом выдохе, пока не заполняет его всего, вынуждая вновь с силой сжать кулаки. Санги всегда решал все их разногласия и искал выход из самых сложных ситуаций. Обреченный, Сехун приходит к мысли, что всегда неосознанно надеялся на его помощь, однако сейчас надеяться больше не на что. Санги умер, и вместе с ним умерло слишком многое между ними, разделив их, образовав между ними пропасть, через которую не перепрыгнешь, как ни старайся. Часть крови Санги, навечно впитанная в его ладонь, их всех держала вместе, но все действительно меняется. В этом Юнги совершенно прав. — Иди, — единственное слово выдыхает Сехун и отворачивается, не желая больше видеть Гунва, который тоже оказывается от него все дальше, выбирая общество своего нового друга вместо него самого. Сехуну непросто мириться с этим. И все же некоторые вещи он принять обязан, потому что ничем их не исправить. — Береги себя, — привычно желает Гунва вместо прощания, прежде чем разворачивается и выходит наружу вслед за вороном, оставляя старшего в одиночестве пустого бара. Раздавленный всеми услышанными словами, Сехун остается без всяких движений еще на несколько минут, совершенно не двигаясь. Затем опускает ладонь и вытаскивает из кармана мобильный. Вспыхнувший экран загорается окном пароля, который он быстро вводит, прежде чем сменяется фотографией Чимина, его любимой, которую он вновь поставил на главный экран несколько недель назад. Сехун вглядывается в знакомые черты, замечая все его прекрасные детали, в которые когда-то невыносимо влюбился. И понимает, что действительно не может вечно жить прошлым. Иначе, однако, у него тоже никак не получается.

***

В личном помещении наследника как всегда царит полутьма и приглушенный шум кондиционера. Исключая его негромкие обороты, дыхание Джина и шелест важных документов и записей, здесь больше нет никаких звуков. Старательно проверяя отчеты о недавних поставках оружия и движение наркотиков на север страны, к границе, Джин ничем не отвлекается. Кисти и пальцы движутся мягко и элегантно, но решительно. Взгляд мечется между цифрами, записями капитанов Дэльканто и личными пометками Идо, который всегда ставит наследника в известность, как только случается что-нибудь непредвиденное. Разбирая документы последние несколько часов, он никуда не выходит и даже взгляд не поднимает, прежде чем записи в первой папке заканчиваются, разрешая закончить на сегодня. Джин растирает пальцами глаза, откинувшись на спинке кресла, и прекрасно понимает, что не обязан этим заниматься, но хочет контролировать все как можно лучше, чтобы не допустить ошибок. Люди склонны ошибаться. Джин этого не любит. Иногда действительно легче полагаться исключительно на свои силы, чем на остальных, кто не относится к делам картеля настолько же серьезно. Кривоватый полумесяц заглядывает в окна через прикрытый тюль. Джин выше поднимает взгляд, оглядывая его издали. Затем опускает, скользит им вдоль черного стола и останавливается на флаконе с лекарствами. Бликуя при лунном свете, он даже издали выглядит зловещим. Как его личные маленькие дозы яда. Джин прищуривается, смотрит на этот флакон внимательно, пристально, на каждом следующем вдохе чувствуя все больше неприятной боли, которая среди костей скапливается и давит на его сердце. Выдерживать это долго нельзя. И все же иного выхода не остается. Джин смотрит минуту, четыре, десять и целую вечность, прежде чем пальцы размыкаются на коленях, взлетают над километрами стола и опускаются на крышку флакона. При лунном свете даже этикетка немного сияет, как заколдованная, словно эти лекарства и правда выдумал дьявол. «Лекарство от здоровья», как их всегда называл Чонхён. Джин вытряхивает три капсулы на дрожащую ладонь. Раз король приказал принимать девять штук в день, лучшим решением окажется пить по три одновременно. Иначе он просто не сможет. Видеть их и касаться все девять раз вместо всего лишь трех — настоящее издевательство для него. Как и само их появление здесь, прямо на его столе, который вновь слегка размывается перед глазами. Вопреки всему Джин яростно моргает, выдвигает нижний ящик, вытаскивает бутылку дорогого виски, закидывает капсулы в рот и запивает алкоголем. Растворяясь на языке, они легко проскальзывают внутрь и исчезают в черноте горла, падая вниз, впитываются в его тело, смешиваются с кровью и его душой, изнутри вопящей в безумном страхе и кошмаре. Джин закрывает глаза и приказывает ей замолчать. Иначе нельзя. Джин все возложил на алтарь клана. «Иначе просто нельзя».

***

К полуночи королевский гелендваген выезжает из территории Дэльи, направляясь в личный пентхаус наследника. Водитель минует оранжевые такси в центральном квартале, прежде чем сворачивает направо и движется на север. Джин прикрывает глаза на заднем сиденье и выпускает из груди шумный выдох, вместе с воздухом изгоняя и все плохие мысли, витавшие в голове весь прошлый день. Как только с делами покончено, он загорелся желанием навестить Чонгука и как следует проверить его состояние. И на этот раз им не избежать разговора. Чонхён в конечном итоге не должен сидеть с ним целыми днями. Джин едва доверяет остальным, чтобы оставить Чонгука с кем-нибудь еще. Явно плохой идеей окажется и оставить его одного вовсе. Джин кожей чувствует, что этот парень непременно вырвется из клетки, в которой он его заточил. Им нельзя допустить этого раньше времени. Как минимум до момента, пока он не сможет нормально двигаться без боли. Джин равнодушно поправляет наручные часы, вглядываясь в мрачные деревья, которые машина пролетает на высокой скорости, оказавшись в элитном квартале, всюду засаженном деревьями. Высотки сияют над головой, стеклянные, как большие хрупкие памятники его одиночеству. Джин отводит взгляд, как только их видит, не желая вспоминать, что все пентхаусы купил на высочайших этажах, в таком сильном отрыве от земли, словно бессознательно пытался из нее вырваться, не свалиться в вырытую лично для него яму раньше времени. Джину действительно осточертело это чувство. Бесконечное ощущение того, что некоторые люди могут по нему топтаться и вытирать свои ботинки, не жалея ни сантиметра его плоти. Гелендваген мягко рычит разогретым двигателем, движется через несколько сверкающих высоток дальше, затем притормаживает и оказывается на территории частного жилого комплекса «Ынхасу». Джин одергивает полы белоснежного пиджака, выбирается из машины, ощущая на лице мягкий ночной ветер, и направляется к главным дверям высотки, которые заранее разъезжаются перед ним в стороны. Сердце внутри слегка вибрирует, предвещая очередную встречу с Чонгуком, человеком, который каждый невыносимый раз заставляет его пульс становиться почти бешеным. Джин равномерно выдыхает, настраиваясь на частоту равнодушия. И все же истерики в груди не избежать ничем. Чонгук, даже находясь на двадцать восьмом этаже, вынуждает его заранее нервничать, выдумывать последствия их встречи заранее, вспоминать все, что запрещено, все, чего делать он не имеет права. Джин с совершенным равнодушием поднимается на лифте вверх. Через маленькую щель закрытых дверей замечает полосу света, видит, как мимо проносятся этажи. И может прекрасно чувствовать, как сердце звереет окончательно, разгоняется внутри и воет, как касатка, кидаясь на его ребра изо всех сил. Джин мысленно повторяет «это всего лишь Чонгук», но эта кошмарная мышца вопреки всему отказывается его слышать. Оказавшись возле бронированной двери, Джин медлит мгновение, словно что-то может заставить его развернуться и уйти. И все же дергает дверь, напуская на лицо еще больше равнодушия, даже если на самом деле ничто не может успокоить его. Внутри приглушен свет и не слышны никакие звуки. Джин бесшумно движется через пустой вестибюль, направляясь в глубь квартиры, и видит лунные полосы света на полу, струящиеся из приоткрытых занавесок. Чонхён, как выясняется, все же вышел наружу около получаса назад и просто разминулся с ним. Джин осматривается в прихожей и замечает его выглаженный пиджак, висящий на крючковатой вешалке. В полутьме она напоминает изогнутые когти демона. И все же настоящий демон не здесь. Джин медленно расстегивает пуговицы своего пиджака, направляясь к спальне, и входит внутрь на выдохе, не осознавая даже, что задержал дыхание, прежде чем обнаружить Чонгука на кровати. Их взгляды встречаются. И вмиг все его старания обращаются в пепел. Все его жалкие попытки сохранить равнодушие и самоконтроль, которые теперь совершенно не чувствуются. Все жалкие попытки обмануться, решить, что все на свете его сердцу просто привиделось и на самом деле Чонгук ничего в нем не вызывает. Совершенно никаких эмоций, ничего внутри него не задевает за живое, не давит на него этим демоническим взглядом и не выкручивает костями наружу, лишь взглянув на него. Все это обращается в пыль. Все остальное — тоже. Джин просто смотрит на него, кажется, не меньше вечности, и ощущает, как сильно ошибается, пытаясь все отрицать. Ведь это совершенно, идиотски, невыносимо глупо. Чонгук, намертво вцепившись в него взглядом, ощущает нечто похожее, даже если при виде наследника внутри него воскресает праведный черный гнев. Кости окатывает льдом, сердце вмиг боязливо сжимается. Кончики пальцев пронзает легкая дрожь. Чонгук все замечает, все чувствует, плененный королевскими глазами, бездонными и черными, как разлив нефти в озере. И все же не может быть полностью откровенным с собой. Как минимум из-за всех вещей, которые продолжают давить на него, выкачивая силы. И как максимум из-за того, что Джин все еще часть аристократов. — Идем за мной, — командует Джин привычным прохладным тоном, пускающим в вены Чонгука электричество. — Чонхён явно на костях тебя держит, раз ты все еще так выглядишь. Чонгук вмиг презрительно фыркает, вспоминая, с каким человеком имеет дело. Все ощущения слегка приглушаются, словно покрываясь вуалью, однако она настолько прозрачна, что их легко заметить, вновь почувствовать, даже если отвернуться. И все же Чонгук решает, что стоит вытащить немного хладнокровия. Иначе их встреча явно закончится концом света. Кричащее в груди сердце подсказывает, что всех этих разрушений он на этот раз просто не выдержит. Морщась из-за ощутимой боли, Чонгук поднимается и идет вслед за Джином в другую часть квартиры, в которой расположена кухня. Черные плиточные стены возле раковины и холодильника все еще сверкают чистотой, даже если Чонхён несколько раз здесь готовил. Джин окончательно расстегивает пуговицы и скидывает пиджак, оставляя его на высокой вешалке. Чонгук осторожно присаживается на стул, выше поднимает взгляд и вдруг цепенеет, замечая, что Джин действительно остался без пиджака. Идеальная и чертовски элегантная талия заметна через легкую ткань белоснежной рубашки. Чонгук неосознанно засматривается, даже не замечая, как все внутри клокочет из-за этого зрелища. Джин просто не имеет права быть настолько идеальным в каждой части этого королевского тела. Высеченные явно из гранита плечи натягивают ткань, двигаясь, когда он распахивает дверцы холодильника и вытаскивает из него несколько пакетов. Чонгук ничего больше не видит и не может осознать. Взглядом вцепившись в его очертания, еще сильнее заметные, когда Джин наклоняется к морозильной камере и вновь выпрямляется, не может ни на секунду отвернуться от него, продолжая жадно следить, словно всеми силами пытаясь верить, что Джин ненастоящий. И он, естественно, прекрасно замечает все эти разглядывания. — Что случилось? — спрашивает Джин, оглянувшись. «В чем дело?» «В чем дело?» «В чем ддддд-дд-ддд-д-д» Чонгук резко дергает головой, запрещая мозгам зацикливаться. Джин немного мрачнеет, замечая это странное выражение его лица, напоминающее смесь растерянности и легкого раздражения. Чонгук сейчас действительно не демон. — Чонхён сказал, что ты отказался раздеваться в душе, — заявляет Джин дальше, отвернувшись к раковине и омывая фрукты, прежде чем вновь оглядывается через плечо. — Как ты понимаешь, Чонхён должен все мне рассказывать. В этом сейчас заключаются его обязанности. Итак, почему ты не разделся? И внезапно Чонгука пронзает осознанием того, как легко было раздеваться перед наследником всякий раз, когда он приказывал, но как только напротив оказался Чонхён, все стало значительно сложнее. Чонгук на миг отворачивается, пытаясь придумать оправдание, но все мысли спутываются, визжат и кидаются на мозги, разворачивая настоящую революцию в его голове по совершенно непонятной причине. — Я не обязан делать это, — отвечает Чонгук намного более жестко, чем хотел, и неосознанно напрягается из-за собственного тона, но сдержаться просто не может. Все они слишком многого хотят от него в последнее время. Чонгук тоже не железный. — И я не обязан оправдываться. Джин внимательно его оглядывает, словно мысленно решая, как должен поступить, и все же не выдерживает тоже, потому что все это кажется слишком странным: Чонгук не имеет права хранить настолько много секретов. — Люди раздеваются в душе, — заявляет Джин с легким пренебрежением в голосе, давая четко понять, что Чонгук ведет себя глупо. — Всегда. И его внезапно раздражает это. — Я исключение, — шикает Чонгук, ненавидя, что они все еще обсуждают это. Явное напряжение становится еще заметнее в воздухе. Джин прекрасно чувствует, что стоит закончить разговор, просто все оставить, однако Чонгук выглядит настолько взбешенным вопросами, которые он задает вполне нежным голосом, что выдержать просто нельзя. Джин вспоминает, каким дерзким Чонгук оказался в прошлый раз, на что совершенно не имел права, и это распаляет его изнутри еще сильнее. Чонгук, определенно, забывает, что не должен позволять себе это. Включив плиту и резко развернувшись, Джин надвигается на него медленно, решительно, взглядом запрещая двигаться и этим же взглядом предупреждая, что в следующий раз стоит взвешивать свои слова. Чонгук весь напрягается, едва расстояние между ними сокращается, пока не исчезает вовсе, напрочь лишая его всего воздуха. Джин останавливается в жалких сантиметрах напротив него, наклоняется ниже, опуская ладонь на стол рядом, и заглядывает в его глаза настолько пронизывающе, что Чонгук может чувствовать, как он забирается прямо в душу и все в ней переворачивает, истребляет, не оставляя совершенно никого в живых. — Как ты ненавистно смотришь на всех, Чонгук, это что, комплекс неполноценности? — спрашивает Джин, этим ледяным тоном раздавливая Чонгука, прибивая гвоздями к стулу и вытаскивая душу прямо через горло. Без всяких инструментов. Издевательства Гюрса внезапно оказываются просто шуткой. Королевская ладонь взлетает выше, режет воздух над территорией его колен и опускается вниз. На ширинку его джинс. — Что, не настолько большой, как ты хочешь? Чонгука парализует намертво. Все мысли разом испаряются. Все ощущения же устремляются вниз, на обугленное прикосновением пространство его живота, и еще ниже, на части пульсирующей под его захватом кожи и член, явно не ожидающий этих касаний. Джин давит сильнее, жестко сжимает пальцы. Чонгук на инстинктах дергается, сгибает колено, вжимается в спинку стула намного сильнее, чем прежде, словно надеясь слиться с ней в единое целое. И все же ничто не спасает. Все малейшие движения королевских пальцев ощущая настолько отчетливо, что звенит в голове, Чонгук впивается в Джина испуганным взглядом. И тот мгновенно все понимает. Без всяких слов и объяснений. Все чувства Чонгука, вся правда его жизни сейчас слишком очевидна, как огромная сияющая печать на его лице. «Люди унижали Чонгука». Не выдерживая этого давления, Чонгук вырывается, но Джин жестко возвращает его назад за шиворот, прижимая к спинке стула еще сильнее и запрещая двигаться. Чонгук приглушенно стонет, напрягается, но сил сражаться с ним просто нет. Джин прекрасно видит это, и использует, ведь он еще не закончил. — Честно скажи мне, — давяще продолжает Джин, однако Чонгук ни за что больше не посмотрит на него, всеми силами избегая его взгляда. — Все мужчины, которые обливали тебя дерьмом, правда внушили тебе, что ты жалкий? Какой-то неправильный? И среди них был один, единственный, кто всегда говорил, что все в порядке и ничего не значит? И потом он ушел? Чонгук делает бесполезный вдох, но не может дышать. «И потом он умер». Всеми сантиметрами души Чонгук ненавидит, какой Джин проницательный. Как все его страхи прекрасно видит и чувствует за милю, как кровожадные акулы слышат запах крови за километры океана. Джин взглядом пронзает, предупреждая, что шутить с ним не весело и явно закончится смертью. Чонгуку действительно следовало прислушаться к этому намного раньше. Именно сейчас он как нельзя лучше понимает, что ошибся, что перешел черту, за которой раскиданы тысячи смертельных мин. И даже дышать здесь можно лишь с невероятной осторожностью. Иначе все эти мины взорвутся разом и разнесут его жалкое тело в клочья, не оставляя ничего — даже пылинки из его костей. Джин жестко сжимает его член через джинсы, еще сильнее, возвращая Чонгука к реальности и вновь заставляя все внутри него перевернуться. — Из-за этого ты любишь мотоциклы? — резко спрашивает он дальше. Чонгук хочет просто застрелить его. Все органы наружу вытащить и оставить валяться на земле, в его кипящей ядом крови, которая изнутри омывает его, заставляя произносить все эти слова, задавать все эти вопросы. Чонгук, весь напряженный и дьявольски злой, смотрит на все на свете, кроме королевского лица, и чувствует головокружение. Артериальное давление явно взлетело, распирает его еще сильнее, и все же он продолжает молчать, ведь ответить на это нечего. Чонгук закрывает глаза, прекращая вырываться из захвата, и молчит, униженный, просто растоптанный и размазанный по земле. И действительно не желает ничего отвечать. Все понятно и без его приглушенного злого шепота. Джин внимательный, намного сильнее, чем Чонхён, и всю правду наверняка давно заметил. «Инхён никогда не жаловался, потому что едва ли он видел много больших членов за свою короткую жизнь». Чонгук равнодушно смотрит вниз. Через вечность этих пыток Джин отстраняется, резко разжимая пальцы и отходя назад. Чонгук замечает, как между ними разряжается воздух. Все внутри пульсирует, еще напряженное из-за его прикосновений. Выпрямившись на стуле, Чонгук резко одергивает края длинной черной майки, прикрывая джинсы. В голове чудовищный оркестр и одновременно звенящая тишина. Чонгука разрывает между этими совершенно разными ощущениями, однако он все еще не поднимает взгляд, даже если всем телом чувствует, как наследник продолжает смотреть на него издали. Как же он хочет просто выйти отсюда к чертям и не вернуться. — Для того, чем ты занимаешься, нужен не большой член, а большие яйца, — внезапно заявляет Джин. Чонгук отводит взгляд на противоположные концы пола. Все еще не поднимая его наверх, но и не ожидая, что услышит это. Как и в прошлый раз, Джин оказывается совершенно непредсказуемым. Чонгука швыряет в пропасть на его вдохе и вытаскивает назад на выдохе. Расползаясь на молекулы на этом чертовом стуле, он прекращает понимать, каких вещей стоит ожидать дальше, потому что Джин, определенно, вид опасного человека, который изящно расправляется со всеми, кто переходит границы. Чонгук в этом больше не сомневается. И все же, вопреки всем его чувствам, становится немного легче из-за его слов. Вместо насмешки или откровенных унижений Джин правда сказал, что размер не важен, чего ни при каких обстоятельствах Чонгук не ожидал. Как всегда говорил и Санги, едва замечал, каким отвратительно расстроенным он выглядит, сидя в полутьме их дряхлой квартиры. Санги всегда его поддерживал, даже когда комплексы сжирали Чонгука заживо, как и ненависть, которой он всегда был пропитан, как только стал достаточно взрослым. Именно из-за этой поддержки, которую он всегда дарил безвозмездно, Чонгук любил его еще сильнее. Джин возвращается к плите и продолжает что-то готовить, словно никаких кошмарных разговоров не состоялось. Чонгук медленно поднимает на него взгляд, оторвав наконец от идеального пола, и вновь смотрит на шикарные плечи, едва сдерживаемые тканью его рубашки. Заглядываясь и слишком задумавшись, Чонгук приходит к неожиданному осознанию того, чем наследник вообще здесь занимается. Чонхён всегда готовил, или же заранее приготовленные пакеты из магазина приносила охрана, всовывая их в приоткрытую щель двери. Джин никогда не приходил, чтобы сделать это. Джин никогда не снимал свой невыносимый пиджак, не закатывал свои чертовы рукава и не мочил свои кошмарно красивые пальцы в воде, омывая фрукты, названия которых Чонгук даже не знает. — Что ты делаешь? — спрашивает Чонгук, не выдерживая этого зрелища, но и не замечая, каким хриплым становится его голос каждый раз, как он обращается к нему. — Поскольку ты почти не огрызаешься сегодня, я решил, что тебе все еще больно разговаривать, — отвечает Джин, не оглядываясь, но имея в виду его зашитые раны на губах, при упоминании которых Чонгук морщится, словно вспоминая о боли. — Я приготовлю то, что ты сможешь нормально есть. Не переживай, я порежу все как следует. Вытягивая шею из чистого любопытства и ненадолго забывая о том, как его раздражает наследник, Чонгук приглядывается и видит, как королевские пальцы разрезают части груши и яблока. На плите закипает крахмальная лапша. Закончив нарезать овощи и маленькие кусочки мяса, Джин все перемешивает, настолько сосредоточенный даже со спины, что невозможно смотреть. Чонгук прищуривается, ощущая какой-то невероятно приятный и вкусный запах, вмиг заполняющий помещение кухни, но вопреки всему пытается дышать как можно меньше. Джин не заставит его стать мягче, даже если будет настолько стараться. Чонгук отворачивается, но злиться дальше не может, просто не представляя, что должен испытывать, когда наследник крупнейшего синдиката страны готовит лично для него. Через несколько минут все становится еще сложнее. Чонгук окончательно теряется, с легким напряжением смотря на аппетитную лапшу с овощами, кусочками мяса и ломтиками зелени, приправленную чем-то чертовски вкусным вместе с фруктами. Из лапши исходит пар, ведь она еще горячая, и запах, который Чонгук никогда прежде не слышал, даже во времена, когда забирался в дорогие рестораны и крал объедки со столов вместе с Гунва и Санги. Чонгук непонимающе смотрит на лапшу примерно вечность, словно она подскажет ему, что делать дальше. — Я приправил специями, а не ядом, — обещает Джин на всякий случай и внимательно следит за Чонгуком, который вовсе не двигается, чем вводит его в искреннее замешательство. — Что, не любишь чапчхэ? Вместо ответа Чонгук слегка дергается, вновь возвращаясь к реальности, в которой неведомо каким образом оказался. Джин приваливается плечом к навесным ящикам, выкрашенным в черный цвет, как и все остальное здесь, исключая серебристый кран и холодильник. И среди этой черноты он выделяется еще сильнее неуместно белым пятном, в этой чертовой рубашке, на которую Чонгук не смотрит, но сияние которой продолжает видеть боковым зрением, за что искренне себя ненавидит. И все же чапчхэ на столе привлекает гораздо больше внимания. Чонгук не может справиться с растерянностью, заполнившей его до самих краев, потому осторожно обхватывает палочки и наматывает на них лапшу, просто пытаясь верить, что это не какой-нибудь кошмарный сон. Запах становится еще приятнее. Чонгук жадно вдыхает, и на глаза предательски наворачивается несколько слёз, совершенно непрошеных и отвратительных. Всю жизнь питаясь помоями, он просто не может справиться с тем, что теперь может попробовать человеческую еду. Вкус лапши и мяса настолько невероятный, что Чонгук двигает челюстями очень медленно, на каждой следующей секунде боясь проснуться на какой-нибудь свалке, но никак не просыпается. Джин издали продолжает следить за ним, скрещивая руки на груди. Чонгук кажется человеком, который правда сейчас расплачется, но Джин совершенно не понимает, в чем причина. Ведь не может он настолько плохо все приготовить. Элитные повара, которые все его детство приходили в королевский особняк и учили его, вкладывая в занятия все свое мастерство, просто не могли ошибаться. Чонгук расстроен явно не из-за вкуса. И все же в некоторых вещах Джин совершенно не проницательный. Прекрасно замечая одно, он абсолютно упускает из виду второе, при этом раздражаясь, что не понимает чего-то наверняка слишком элементарного. Размышляя, он приходит к мысли лишь о том, что все еще слишком мало знает о Чонгуке. Вместо всяких расспросов Джин отстраняется от навесных ящиков, приближается к нему и в запредельной нежности приглаживает его волосы. Чонгук медленно ест, но останавливается окончательно, чувствуя прикосновение, которого вновь ни капли не ожидал. Изящные пальцы нежно зарываются в волосы на макушке, почесывают и приглаживают, выравнивая некоторые торчащие черные пряди. И как же дьявольски это приятно. Чонгук неосознанно прикрывает глаза, ненавидя и одновременно обожая этот хрупкий момент, который ни в какой реальности произойти не должен был, однако он не хочет, чтобы он заканчивался. Измотанное сердце в груди загорается, распространяет вдоль тела тепло, мягкое и согревающее. Чонгук не двигается ни единым сантиметром, впитывая все нежные и едва ощутимые касания, пока Джин ведет пальцы немного выше и осторожно приглаживает его челку, как под гипнозом зачесывая ее немного назад. Именно в этот момент Чонгук в ужасе осознал бы, какие чувства Джин действительно вызывает в нем, однако в его голове нет ничего, кроме глубокой и бесконечной тишины, словно держащей под защитой его сердце, которое чертовски не готово признать всю правду. Джин приглаживает его волосы еще немного, затем медленно отстраняется и негромким голосом просит закончить с чапчхэ. Чонгук приоткрывает глаза, по частям возвращаясь к реальности. И всей душой хочет сказать, чтобы он никогда больше к нему не прикасался, но просто не может. Чонгук совершенно беспомощен перед тем, как это было приятно.

***

Гюрса играет желваками, в очередной раз поглядывая на наручные часы, показывающие начало десятого. Вечер стремительно обращается ночью, намного более черной сегодня, чем все предыдущие. И этому есть вполне весомые причины. Явившись в резиденцию аристократов к концу недели, он ожидает, что эта ночь окажется действительно черной, наполненной страхами, жуткими кошмарами и болью, которую ему велено вновь создать, рассеяв вдоль стен специального помещения Дэльи, предназначенного для сеансов конверсионной терапии наследника. Джин, как по часам, возникает расплывчатым силуэтом вдали через минуту, не дольше, никогда не заставляя ждать, ведь прекрасно знает, как их встречи важны. И какое наказание он получит за малейшее опоздание. Гюрса хищно прищуривается. Затем почтительно кланяется королю и распахивает большие черные двери, ведущие на площадь преисподней, развернутых на земле. Каждый раз все внутри него трепещет, извивается в предвкушении и слегка дрожит, как только они оба сюда возвращаются. Джин, определенно, видит эту комнату совершенно иначе, однако Гюрса искренне взволнован. Войдя внутрь этой полутьмы, он сильнее принюхивается, словно всерьез надеясь ощутить приглушенный запах застывших на стенах криков, которые вырывались из Джина в прошлый раз, высокие и громкие, этим же и прекрасные. Гюрса их видит, словно они осязаемы, даже через время, и может их чувствовать собственной кожей, как если бы они пылью оседали на его плечах, падая с потолка или этой хрустальной люстры. Выше поднимая взгляд, он словно хочет проверить, висит ли она наверху, прежде чем наконец переключает внимание на Джина впереди. И его черные глаза становятся еще темнее. «Как следует постарайся в следующий раз. Иначе я решу, что ты сдал позиции и стал слишком мягким для наших дел». Все еще смертельно зацикленный на этих словах, Гюрса действительно не собирается быть мягким сегодня. — Раздевайся, — приказывает он. Джин не двигается. Остановившись в полутьме огромного зала, завешанного этими дорогими картинами и всяким коллекционным мусором, который стоит целое состояние, он каждый раз ни на секунду не может забыть, кем является на самом деле, оказавшись здесь. Все на свете вынуждает его это помнить, издевательски специально висящее на каждой стене, все шикарное и королевское, на что он и смотреть не в силах. Зал его смерти, вопящей и мучительной, вытягивается на километры в разные стороны света, прежде чем становится настолько огромным, что из него никогда не найти выхода, даже если часами искать спасительную дверь наружу. И, вытянувшись, резко назад схлопывается. Вмиг исчезают километры давящего пространства, обращаются в пыль, скашивая все стены, пока комната становится не больше жалкой кладовой, в которой невозможно дышать. Джин бесполезно вдыхает, чувствуя, как стены близко, как давят на него отовсюду и раздавливают окончательно. Джин медленно моргает, и иллюзорные чувства исчезают, испаряясь над головой, как дым, позволяя вновь увидеть настоящие размеры зала, который не вытягивается и не становится меньше. Всего лишь, как всегда, он просто большой, заваленный картинами, и совершенно мертвый. Совершенно безразличный к вещам, которые в нем происходят. Им всем еще стоит поучиться этому равнодушию. «Раздевайся». Джин вновь переводит взгляд на Гюрса, каждой клеточкой тела впитывая его властный приказ. И чудовищной силой его ненавидя, это мерзкое слово, сказанное им на выдохе, к которому он сам всячески пытался проникнуться хорошими чувствами. Как смешно и даже глупо, решает он. «Раздевайся, — слышится собственный голос из глубин памяти, и сердце вспоминает все случаи, когда он приказывал это Чонгуку, настолько отчаянно и глупо пытаясь полюбить это чертово слово. Связать его с чем-нибудь приятным. Не омерзительным, не означающим начало его смерти, не мучительным, каким оно является на самом деле. — Раздевайся, Чонгук». И ни разу не вышло. Гюрса смотрит на него внимательно, пристально, все эмоции замечая и прекрасно считывая, но ничего больше не произносит, словно позволяя Джину немного собраться с мыслями. Все же это должно быть непривычно — глава приказал им встречаться чаще, чем раз в месяц, из-за всех недавних событий. Джин этому не обрадовался, размышляет Гюрса, осматривая его кровожадным взглядом, им же и заставляя расстегнуть этот идеальный королевский пиджак. Им все же не стоит слишком затягивать. Джин раздеваться не хочет. Джин лучше согласится вырвать душу и выкинуть, чем проходить через это в тысячный раз, каждый из которого оказывается еще хуже, чем предыдущий. Однако его чувства не имеют значения. В этих стенах он прекращает быть значимым, властным, королевским, навевающим страх аристократам, как и своим врагам. Джин прекращает быть всем, чем является, и становится просто человеком, который должен принять наказание. Гюрса повелевает и властвует в этом зале. Джин вопреки всему обязан подчиниться. В этих стенах исчезает его корона. Цепляя пальцами последние пуговицы, Джин распахивает пиджак и снимает окончательно, оставляя на вешалке. Внимательный взгляд Гюрса заставляет его продолжать. Слегка дрожащие ноги выпутываются из белоснежных брюк, которые остаются там же. Джин по ощущениям словно кожу снимает и оставляет внизу, оголяясь перед этим чудовищем, не знающем ни страха, ни жалости. В его глазах все человеческое давно закончилось, вымерло, прогнило насквозь и обзавелось червями. Джин прислушивается на мгновение и даже слышит, как эти черви копошатся и чавкают, навечно запертые в этих черных глазах, глубоких, как кратеры. И вглядываясь в них на выдохе, Джин ощущает себя еще более голым, чем на самом деле, словно вместе с пиджаком и кожей раскрыл и свои кости, выставив на показ его ядовитым глазам и все свои органы. Все чувства, каждое из которых тысячекратно увеличивается в размерах, начиная занимать всю его голову. Джину этого не вынести. Джину с этим не справиться, вновь не избежать этой смерти. Как и всегда. — Какой вы послушный сегодня, ваше величество, — низким полушепотом издевается Гюрса, намеренно обращаясь к нему с почтением, словно и этим заставляя Джина помнить, что он король. И все же его настроение сильно изменчиво. Как и всегда тоже. — Иди теперь к блядской кровати, сукин сын, ты прекрасно знаешь, что должен делать. Джин никак не меняется в лице, выслушивая все эти высокомерные приказы, которыми он явно искренне наслаждается и за которые в любой другой части резиденции он бы лишился головы. Гюрса действительно знает, как использовать власть, как только приходит ее время. Джин прищуривается. Внимательно смотрит на него еще несколько мгновений, замечая эти капли яда, которые вытекают из его рта вместе со словами, прежде чем разворачивается и направляется к кровати в глубине зала. Чем скорее начать, тем скорее все закончится. Джин действительно знает, что должен делать и на что надеяться. Оказавшись возле широкой кровати, он опускается на шелковые черные простыни и разводит колени, разрешая вытворять все, что Гюрса захочет этим вечером. Всего на час, не дольше. И всего вечность потом ему склеивать свою душу назад. Джин старается не вспоминать это, замирая на кровати, как мертвый, в ожидании очередной своей казни. Гюрса не спешит, растягивая собственное наслаждение этим чудовищным моментом. Медленно движется к кровати, действительно не торопится, издали оглядывая все потрясающие королевские изгибы, ценность которых может прекрасно видеть, даже не являясь гомосексуалистом. Джин шикарен всеми сантиметрами плоти, всеми выпирающими косточками на спине, всей этой невероятно бледной кожей, позволяющей видеть в нем кровь настоящих аристократов и королей. Гюрса засматривается, словно не верит, какой он настоящий и прямо перед ним, раскрытый и совершенно прелестно уязвимый. Как жертва, загнанная в капкан, которой можно выламывать кости, из которой можно высасывать душу без всяких последствий. Хищно прищурив черные глаза, Гюрса все продолжает на него смотреть, наслаждаясь, затем приближается еще сильнее и прикасается к его коже. Ведет теплой ладонью вдоль всей спины, изящной, красивой, останавливается на пояснице и ведет обратно, цепляя подушечками пальцев выпирающие позвонки. Мысленно считает их количество. И вновь повторяет это движение, словно пытаясь вызвать какую-то конкретную реакцию. Джин никак не реагирует, как всегда, оставаясь полностью равнодушным к его касаниям. Гюрса это знает, потому что наизусть выучил все варианты его поведения. Джин сохраняет свое королевское достоинство и величие всеми силами, делая вид, что его броню не пробить никакими кинжалами. И все же он не догадывается, что Гюрса выдумал на этот раз, и совершенно зря его недооценивает, ведь недавно у него появилась действительно мерзкая идея для издевательства. Ведя ладонью вдоль спины, он возвращает ее назад и скользит на талию, медленно и даже почти мягко оглаживая все его изгибы. Вопреки его воле расслабляя его тело, вынуждая немного привыкнуть к этим прикосновениям, к их скорости и давлению, которое сейчас едва ощущается. Джин не знает, чего он добивается, но остается безразличным и леденяще спокойным, прежде чем ладонь Гюрса движется дальше. Затем возвращается снова на талию. Как правило, он действует намного более жестко, как животное, не позволяя себе никакой нежности, и Джин чувствует легкое замешательство на этот раз. Как вдруг все становится чудовищно ясно и оправдано. — Представь, что я Чонгук, — приказывает Гюрса шепотом, наклонившись над ним, и издевательски ведет ладонью дальше, приглаживая его талию еще чуть сильнее. Джин резко напрягается. Все мысли спутываются за мгновение, и его накрывает растерянность, но не задерживается, исчезая на следующем движении этой ладони, прежде чем превратиться в оцепенение, вызванное страхом и настоящим ужасом, в который он начинает погружаться, падая в него, как в кишащий демонами кратер. Джин мысленно шепчет жалкое «нет» и десять раз его повторяет, зацикливаясь на том, что никакого Чонгука здесь нет и это не его касания. Однако он не представляет, как сильно это может повлиять на него, ведь ладонь движется дальше, приглаживая, и лица Гюрса не видно, потому что он сверху. Как нельзя идеально, чтобы заставить его включить воображение. Всем своим существом сопротивляясь, Джин напрягается еще сильнее. Гюрса превосходно все видит, замечает его старания и расползается в издевательской усмешке, которой слишком близко до оскала дьявола. Джину смертельно повезло и одновременно нет, что он не может сейчас его видеть. Ладонь внезапно чувствуется немного горячее. Вновь движется наверх, к изящным костям его ребер, немного гладит их, затем проскальзывает вдоль идеального подтянутого живота, этой бархатной кожи. И явно не остановится. Джин цепенеет окончательно, изнутри обрастая льдом, как только понимает, что чертова ладонь движется вниз и сильнее разводит его колени. Гюрса нависает над ним, шумно выдыхая в его шею, и свободной ладонью надавливает на его спину, заставляя выгнуться в пояснице. Джин хочет остановить это. Вскочить с этой дьявольской кровати, разлить всюду бензин и швырнуть зажженные спички на пол. Разрешить всему сгореть дотла. Всей резиденции. Джин резко выдыхает ртом, ощущая очередное касание ладони, которая совершенно неожиданно его обжигает, а не кажется ледяной. Всеми силами представляет, как все вокруг горит невероятным пламенем, однако правда в том, что разгорается он сам. Изнутри. Ведь мозги предательски вспыхивают картинкой Чонгука, невероятно легко позволяя представить сзади именно его. Гюрса это прекрасно чувствует. Распаляет его нежными касаниями еще сильнее, надавливая в нужных местах или же резко сжимая, заставляя искры появляться перед его глазами. Склоняясь ниже, он опаляет горячим дыханием его шею, еще ниже наклоняется и впивается в нее поцелуем, прикусывая кожу и одновременно зализывая ее. Язык движется дальше, влажный и обжигающий, скользит по шее и целует плечи. Каждый выпирающий позвонок на спине не оставляет без внимания. И предательски ничего больше не говорит, словно позволяя Джину забыть его голос, концентрируясь на всех этих касаниях, забыть, какой человек его целует на самом деле. Гюрса действительно понимает, как взломать все двери и вытащить его сердце, ведь Джин самолично впускает его внутрь, приказывая всей охране расступиться. Ведется на него, его иллюзию, и ничем не может остановить. Джин приглушенно рычит и зажмуривается, как только горячие ладони обхватывают его член и приглаживают, начиная ласкать и жестко надрачивать, каждым движением выкручивая его всего наружу. Джин никогда не реагирует на его издевательства, всегда сохраняет хладнокровие и равнодушие, но сейчас, особенно после недавней встречи с Чонгуком, это становится значительно сложнее. Гюрса давит, жестко сжимает его член, шепчет что-то кошмарно изматывающее, сильнее заставляет верить, что это все Чонгук, действительно он, который прекратил дерзить и решил взять его, завалить на его же идеальные простыни и выебать настолько жестко, чтобы в голове звенело, ведь именно этого Джин хочет долгое время, даже не осознавая. Раздраженное рычание эхом разносится вдоль всего зала, оседая призрачной пылью на шикарных картинах. Джин шипит, всеми силами отказываясь в это верить, вырывается, но Гюрса всегда был сильнее. Гюрса легко перехватывает его руки, нависает сверху еще больше и жестко вжимает в кровать всем телом, запрещая двигаться. Джин не имеет права голоса, не может принимать решения и должен просто замолчать, даже если все его существо кричит отчаянно сильно, разрывающе, изнутри вынуждая его занеметь. Крики в этом зале никогда не имеют значения, их никто не слышит, даже если Джину кажется, что не слышать эти вопли невозможно. — Какой член у Чонгука? — издевательским шепотом спрашивает Гюрса дальше, подаваясь бедрами вперед, и его собственный возбужденный член проезжается по ягодицам Джина, заставляя всеми клеточками тела ощутить это движение. Вцепившись пальцами в простыни, Джин просто дышит, силой вытаскивая из головы все мысли и навязчивые образы младшего, его вьющихся черных татуировок, его демонического взгляда, каждый раз пригвождающего Джина к стене, его кошмарной ауры, которую всегда можно ощутить даже издали, ведь воздух всегда нагревается, искрится над ним, вьется клубами дыма и копоти. Джин пытается его не помнить, ничего из этого не помнить, однако в реальности не помнит лишь то, как Гюрса может изысканно издеваться, как Гюрса принимает виагру для возбуждения, как Гюрса выучил разные громкости его дыхания, чтобы каждое безошибочно различить и использовать. Джин зажмуривается еще сильнее. Вздрагивает из-за очередных касаний, но действительно помнит все, что не должен, и совершенно забывает все остальное. Горячий член движется дальше, но возвращается, приглаживая головкой ягодицы Джина, прежде чем ладони опускаются на них и разводят, сжимая так сильно, что завтра явно выступят синяки. Через минуту появляется смазка, которой оказывается намного больше, чем раньше, влажно капает на его бедра и растирается этими же ладонями. Длинные пальцы давят сильнее, вызывая его рваные выдохи, затем, вымоченные в смазке достаточно, медленно проникают внутрь, растягивая Джина, заставляя его закатывать глаза и дрожать, слишком перенапряженного. Гюрса оглядывает его хищным взглядом, прекрасно видит реакцию и не останавливается, прибавляя еще несколько пальцев. Джин шумно выдыхает, пальцами едва не разрывает простыни, весь измотанный заранее, но продолжает сражаться, не впускать этого демона в свои мысли, не распахивать все двери. И все же они давно открыты. Гюрса давит сильнее, вытаскивает влажные пальцы и вновь вставляет их, двигает ими немного быстрее и глубже, проникая в саму душу Джина и разрывая ее на части. Джин не выдерживает и приглушенно стонет, зарывшись лицом в простыни. И вмиг болезненно прикусывает губы, запрещая себе все звуки. Но Гюрса не обманешь, даже если очень постараешься. Издевательские движения пальцев усиливаются, растягивая его окончательно, горячий член прикасается к его бедрам, зацикливает Джина на своем присутствии, на давлении, на его же собственных шумных выдохах. Гюрса тянется ниже и обхватывает свободной ладонью его член, приглаживая еще сильнее, чем в прошлый раз, силами всех демонов заставляя его налиться кровью окончательно, налиться желанием, всеми порочными и кошмарными мыслями Джина, которые он ненавидит и с которыми просто не может справиться. — Джин… ммм… мой король… — шепчет Гюрса в его шею и прикусывает, настолько легко и изящно размазывая Джина по всей кровати, превращая в пульсирующее нечто, неспособное ни думать, ни дышать, ни оставаться в здравом уме. Джин ничего больше не может, смертельно зацикленный на образе Чонгука, и приглушенно стонет снова, желая его касаний настолько сильно, как ничего прежде не хотел. — Джин… да… разведи колени еще… Чонгук опаляет его шею дыханием. Чонгук резко вытаскивает пальцы наружу и пристраивается сзади, позволяя чувствовать, как сильно возбужден, как ответно желает его и намерен взять любой ценой, присвоить себе навеки, приласкать его душу, великолепно трахнуть, заставить видеть звезды на вдохе и выдохе. Джин приглушенно воет, как умирающий кит, выгибаясь сильнее в спине, предательски движется бедрами назад, как можно ближе к его телу и его касаниям. Вручает себя всего горячим ладоням Чонгука, которые жестко сжимают, вцепившись в талию, затем отрываются и направляют в него член, влажный и пылающий желанием, прекрасный даже без впечатляющего размера. Джин ненавидит себя, давится болью, исходящей из его груди, однако вопреки ей подается навстречу еще сильнее, истекая желанием, жаждой того, чтобы Чонгук сделал это. Вошел в него и избавил от всех ужасов, всех его страхов, всей бесконечной вины и его одиночества. Как же сильно Джин нуждается в этом. Как же сильно Джин хочет его. — Чонгук трахнет тебя как следует, не сомневайся, — слышится шепот, наполненный каплями яда, но предательски напоминающий шепот Чонгука, из-за которого изнывающий член Джина наливается кровью окончательно, становится настолько жестким и сильным, что в голове Джина действительно звенит. — Двигайся назад… еще немного… Джин вздрагивает всем телом, как только ладонь вновь накрывает его пульсирующий член и сжимает жадно, с безумием, издевательски надрачивая и заставляя извиваться на простыни. Чонгук резко движется вперед, задевает его ягодицы вновь, но все еще не входит, прежде чем влажная головка члена наконец упирается в него, замирая. Джин шумно выдыхает, зарывается в подушки еще сильнее, выпячивает бедра, всеми клеточками тела чувствуя, что еще немного и Чонгук окажется внутри, среди жара его тела, в глубине его души и мыслей. Чонгук, давай же, сделай это, мысленно шепчет он, и весь рассудок исчезает полностью, верящий в иллюзию, представляющий Чонгука каждым сантиметром прямо позади него, готовый раствориться в его горячих ладонях. — Чонгук, — выстанывает Джин низким, хриплым полушепотом, ведь мозги отключаются полностью, измученные этой пыткой. Им проще верить в фантазию, проще на ней зацикливаться, чем вспоминать, какой кошмар происходит на самом деле. Джин жадно облизывается, подается бедрами назад еще сильнее и позволяет члену Чонгука оказаться внутри, войти на выдохе, проскользнуть в его тело глубже, слиться с ним наконец воедино. Джин выгибает шею и выше стонет, шепчет его имя и растворяется в нем с головой. — Чонгук… давай. Чонгук исполняет его желание, хищно усмехается и движется дальше, заполняет его сильнее, окончательно и безвозвратно, сжимает горячими ладонями за талию и начинает двигаться внутри. Выскальзывает, затем возвращается еще глубже, адским полушепотом нахваливая Джина, разрешая вновь чувствовать себя настоящим, сжимая еще сильнее и ускоряя движения, прежде чем толчки становятся жесткими, жадными, вбивающими его влажное тело в кровать на каждой секунде. Не выдерживая, Джин звонко стонет, выстанывая его имя наверх, наслаждаясь им, его касаниями, мощной вибрацией их влажных тел, разогретых их чувствами, желаниями, слитыми воедино. Их общим дыханием. Джин растворяется в нем, прекрасно чувствуя, как член Чонгука распирает его изнутри, как давит и приносит чистое наслаждение, которого он так давно не испытывал с человеком, который не пытался его разломать или исправить. И внезапно все обрывается. Джин леденеет в секунду, едва чужие пальцы жестко хватают его за волосы и бьют о перекладину кровати. Джин резко стонет из-за мощного удара и зажмуривается, ощутив разряд боли, который прошибает его насквозь. Чонгук позади вмиг обращается чудовищем, не имеющим с людьми ничего общего. — Какой же ты жалкий уебок, — хищно смеется он, сильнее хватает Джина и рывком переворачивает на спину, заставляя взглянуть на себя, вглядеться в кошмарно непохожее на Чонгука лицо и вновь увидеть Гюрса вместо него. Джин замирает, прекратив дышать, и вмиг дергается, как только пальцы впиваются в его горло и начинают душить. — Чонгуку ты нахуй не сдался, как и остальным, ебаный ты пидор. Люди ненавидят жалких пидоров, слышишь? Джин закатывает глаза, вырывается всеми силами, пытается его не слышать, но все напрасно. — Блядский ты извращенец, — шипит Гюрса дальше с дикими глазами, одновременно самодовольный и злой, затем наклоняется ниже и шепчет Джину в лицо еще больше всякого дерьма, вырывая из-под него всю землю, раскрывая ее и пиная его в яму, вырытую его же собственными стонами по Чонгуку, которого на самом деле нет. — Любви хочешь? А? Нихуя ты никогда не получишь, ясно? Мерзкая тварь вроде тебя должна страдать и мучиться, любви ты не заслуживаешь, сука, никто тебя не любит и никогда не будет любить, потому что ты урод конченый и падаль, Джин. Зажмурившись, Джин пытается просто дышать, но пальцы давят критически сильно, и сердце мечется в груди, на каждом жалком вдохе умирая, крича неистово и оглушительно. Впитывая все кошмарные слова, запоминая их вопреки всему, ощущая их мерзкий вес и разламываясь под ними, этими тысячами тонн унижения и мыслей, что он действительно ничего не заслуживает и никогда не будет любим. Ведь он извращенец, он неправильный, он ничтожество и просто ошибка, которой никогда не должно было быть на этой земле. Джин плачет, ненавидя все, кем является, прежде чем Гюрса начинает насиловать его настолько жестко и зверски, что из головы все исчезает, кроме его умирающих криков, которыми он теперь навеки заполнен из-за этой боли, впитанной в его кости.

и сердце мое без крови —

там вечная пустота.