Чергонн

Через несколько минут вдали виднеется восточная часть резиденции, наполовину скрытая за огромным бетонным ограждением. Мотоцикл притормаживает, сильно понижая скорость, затем вновь газует и врывается на территорию Дэльи злым и рассерженным зверем, каким себя ощущает и Чонгук, выкручивающий газ. Разогретые шины свистят в тишине улицы, останавливаясь окончательно. Лунный свет освещает резиденцию, и кажется, что свечение делает это здание почти мистическим. Чонгук нервно оглядывает резкие выступы на крыше, которые прекрасно видно при таком свете, затем оставляет мотоцикл возле главных дверей и направляется в дом. Охраняющие резиденцию аристократы явно растеряны и не знают, как воспринимать его возвращение и стоит ли впускать его назад. Чонгук использует момент их растерянности и идет дальше, проходя через длинные коридоры и залы, двигаясь на единственном шумном вдохе, который он себе позволил, прежде чем прекратил дышать вовсе. Чонгуку кажется, что если вдохнуть снова, в него вмиг заползет королевский запах, впитанный в эти стены, и заставит всю его решительность сойти на нет. Чонгук не может позволить ей исчезнуть. Чонгук должен оставаться здесь с холодным рассудком и головой. Двигаясь дальше еще быстрее, он заворачивает в следующий коридор и резко останавливается. Чонхён замирает тоже, идущий в его сторону, и они едва не сталкиваются, удивленные видеть друг друга. Чонгук мрачно прищуривается, но не намерен ничего говорить. Все случившееся в личном пентхаусе наследника явно было слишком дерзким и неправильным, заставившим Чонхёна злиться или даже испытывать разочарование. И все же Чонгук ничего не скажет. Ведь и они все виноваты в том, что он использовал самый жестокий способ для побега. Им не стоило изначально держать его там против его воли. И если Чонхён этого не понимает, то Чонгук не хочет становиться человеком, который объяснит ему это. Чонхён медлит немного, явно растерянный и одновременно измотанный, словно появление Чонгука вызывает в нем приступы головной боли. Чонхён не станет сейчас отчитывать его — это ясно по его глазам, привычно черным и серьезным, но не обвиняющим. Человек, который так выглядит, не настроен устраивать сцен. Чонгук прекрасно понимает это, выучив разные грани его характера. И в какой-то степени Чонхён нравится ему из-за этого. — Идем, — полушепотом говорит Чонхён вместо всего на свете и разворачивается, направляясь дальше. — Джин хотел тебя видеть. Единственное упоминание имени наследника вскипает внутри Чонгука пожаром, и приходится резко выдохнуть несколько раз, прежде чем вернуть контроль. Чонгук сильнее сжимает пальцы, словно это поможет действительно не развалиться здесь, и следует за ним по резиденции. Все аристократы по дороге встречают их с какими-то странными напряженными лицами, словно все они хорошо знают, что произошло. Чонгук мрачно оглядывается, замечая их взгляды, обращенные на него отовсюду из темноты. Блестящие, как начищенные пуговицы, они пронзают его даже издали и внушают еще больше сомнений, чем в момент, когда он остановился посреди шоссе на мотоцикле. Чонгук действительно не хочет находиться здесь. И все же он обязан решить все, что рвет его на части. Встретиться с наследником — единственный шанс сделать это, даже если ничто не исключает того, что Джин решит просто прикончить его за все его ошибки и кошмарные действия. Чонгук чувствует, как сильно ошибается, пытаясь продолжать верить, что Джин простит его и на этот раз. Королевское величие аристократа явно не может испытывать сочувствие всякий раз, когда Чонгук вытворяет всякое дерьмо. И эта мысль ему совсем не нравится. Двигаясь дальше по величественным коридорам, Чонхён останавливается возле одной из черных дверей и оглядывается. Чонгук ничего не может прочесть в его взгляде, кроме того, как сильно он измотан. Чонхён выглядит как человек, которого заставили с ним нянчиться, получив приказ терпеть все его поступки и отвечать головой за его ошибки. Чонгук ответно смотрит на него мрачным взглядом, прежде чем тот распахивает перед ним двери: — Веди себя достойно на этот раз, — просит Чонхён напоследок, оглядывая Чонгука тяжелым взглядом. — Я прошу тебя. Чонгук не отвечает, слегка раздраженный его словами, и входит в большой зал, однако Чонхён не идет следом, оставшись в дверном проеме. И лишь через несколько мгновений становится ясно, как сильно Чонгуку на самом деле пригодилась бы его компания. Восседая на шикарном кожаном диване, цвет которого сильнее всего напоминает цвет свежей крови, Джин медленно поднимает взгляд, слыша, как раскрылись двери. Выражение его лица было совершенно спокойным, даже безмятежным, однако при виде вернувшегося Чонгука все вмиг меняется. Идеальное королевское лицо затягивается напряжением, сомнениями и недовольством, которое становится заметно даже издали благодаря его напряженным бровям и сжатым челюстям. Чонгук останавливается посреди зала и прекрасно это видит. Джин умеет контролировать эмоции, все это знают, однако в редкие моменты, если все же постараться вывести его из равновесия, люди пожалеют, что встретились с ним. Чонгук еще не жалеет. И все же может отлично чувствовать, как близко к краю обрыва остановился, за которым лишь раскаленные бездны. Джин явно с легкостью толкнет в них Чонгука, и ни единый королевский мускул на его лице не дрогнет. Джин рывком встает с дивана, на его лице отражается еще больше недовольства и раздражения. И даже воздух в зале словно меняется, наполняясь тяжестью, словно кислород весь испарился, оставив их почти задыхаться. Чонгук не двигается, нахмурившись, внимательно смотрит, как Джин сканирует его этим выедающим до костей взглядом, прежде чем наследник резко приближается, останавливается напротив и вскидывает ладонь. Чонгук ничего не успевает сделать, и даже едва замечает, как это происходит. Джин замахивается с горящими злостью глазами и отвешивает ему пощечину, настолько сильную, что вся кожа вспыхивает пламенем. Инерция заставляет Чонгука отшатнуться. Джин вновь бьет его, еще сильнее замахиваясь и заставляя еще дальше отступить назад. Сильный и оглушающий звук удара разносится вдоль всех стен и взлетает к шикарной хрустальной люстре. И все же никаких звуков Чонгук не слышит. Впитывая эти кошмарные два удара, он шарахается назад окончательно и слышит лишь звон в голове, мерзкий и пульсирующий, словно рядом с ним взорвалась граната. Джин дышит медленно, но свирепо. И этот устрашающий шум создает единственный звук в зале, как только эхо шлепков исчезает. Чонгук и его не слышит, но догадывается, насколько сильно Джин взбешен. Весь мир словно замирает на мгновение. Затем разгоняется вновь и начинает нестись вперед на высокой скорости. Из разбитого носа вытекает кровь и пачкает губы. Чонгук прижимает их ладонью, смотря куда-то направо, где высоченные стены зала перекрыты картинами средневековых сражений. И думает лишь о том, как чудовищно сильно хочет вмазать в ответ. Все тело начинает дрожать, медленно и нервно, но чудовищно сильно и вовсе не из-за холода. Чонгук ощущает, как начинает звереть. — Выйди, — ледяным тоном приказывает Джин стоящему вдали Чонхёну, как только наконец отрывает взгляд от Чонгука. Выдыхая, словно всеми силами пытаясь немного остыть, Чонгук медленно оглядывается, чтобы тоже посмотреть на него. И заметить, каким на самом деле растерянным Чонхён теперь выглядит, словно даже он не ожидал, что Джин решит избить своего дюно. — Хён... — негромко пытается Чонхён. — Вышел вон! — кричит Джин. И всем им становится ясно, что он действительно в ярости. Чонхён сильно дергается из-за крика, кланяется на все девяносто градусов и закрывает двери, оставляя их в одиночестве огромного зала. Звуки двери слышатся еще мгновение, как и эхо, которое поселилось здесь на несколько секунд из-за его крика, но и оно исчезает следом. Чонгук не двигается. Чонгук не смотрит на Джина, ничем не пытается оправдаться или даже просто начать разговор, лишь шумно дышит, неровно, со свистом, на каждом следующем вдохе пытаясь вернуть мозги на место, но не в состоянии сделать это. Чертов аристократ не может поднимать на него руку, как и любой, кто встречается на его пути. Чонгук выдыхает с приглушенным злым рычанием, медленно переводя на него взгляд. Звериный, хищный и явно неприятный. Однако даже это никаким образом не заставляет Джина даже на миг стать мягче. Джин смотрит на него мрачно и высокомерно, затем резко приказывает, словно делает выстрел: — На колени. Чонгук замирает, пытаясь понять, сказал ли он это на самом деле. Джин прищуривается, сканирует его внимательным взглядом и видит все эмоции, которые проносятся вдоль его лица едва заметной тенью. Чонгук явно не привык уважать чужие правила и оставаться послушным. Джин приходит к мысли, как чертовски его раздражает это непослушание. Мягкое бешенство медленно поднимается вверх, зародившись в его груди, змеем ползет вдоль пищевода и вырывается из горла шумным выдохом. И все же Джин не станет сдерживаться, как не станет и жалеть его. Все в этом здании должны беспрекословно выполнять его приказы, и никакой мальчишка не станет исключением. Чонгук все еще не двигается, и это выводит Джина окончательно, как настоящий плевок в лицо его величию и власти, которые словно ничего не значат для него. Джин не намерен слышать «нет». — На колени, — ледяным тоном повторяет Джин, делая несколько шагов к нему, прежде чем останавливается на критическом расстоянии, позволяющем почти слышать дыхание Чонгука. И пространство вмиг словно леденеет между ними, заставляя и его, и самого Чонгука немного вздрогнуть. — Не расслышал, что я сказал? Без сомнений, тысячи вещей запрещают Чонгуку просто взять и подчиниться, однако ни одна из них не волнует наследника. — На колени, сука, — приглушенно рычит Джин, выдыхая ледяной приказ ему прямо в лицо, такой жесткий и холодный, что Чонгук начинает ощущать озноб, охвативший все тело, словно на него вылили ведро ледяной воды. И в ней же заставили остаться по самое горло. — Сейчас же, Чонгук. Вопреки ледяным иглам, впившимся в него, Чонгук не двигается. Всеми силами приглушает гнев, пытаясь не злиться, но эти кошмарные приказы почти раскалывают его надвое. Гнев поднимается выше вдоль позвоночника, щекочет шею, нашептывает ужасные слова и вещи, которые он хочет сделать, раз и навсегда прекратив слушаться короля. Чонгук не намерен так унижаться. Чонгук давно прекратил быть человеком, которого настолько легко можно унизить, о которого легко вытереть грязные ботинки, заставить его почувствовать себя жалким. Резко закрыв глаза, он старается просто дышать, даже когда слышит, как Джин вновь медленно обходит его. Как хищник, загнавший жертву, движется мягко и медленно, рассматривает его с каждой стороны, взглядом приказывая подчиниться. Чонгук прекрасно ощущает его давление. Именно под этим давлением и ломаются все остальные. Джин шумно и свирепо дышит, продолжая испепелять его ледяным взглядом, прежде чем мрачнеет еще сильнее. Ведь Чонгук делает маленький шаг назад и медленно опускается на колени. В легком замешательстве Джин смотрит на него, пытаясь верить, что действительно это видит. Чонгук же опускает взгляд и покорно замирает на полу, словно ожидая дальнейших приказов. Вся эта картина действительно заставляет Джина слегка растеряться, ведь он знал, каким испытанием окажется вразумить этого парня, заставив наконец слушаться. Джин молчит, оглядывая его с подозрением, словно ожидает, что все это шутка. Затем делает несколько шагов назад, оглядывая его издали пристально и задумчиво. Чонгук все еще не двигается. Даже если раздражение клокочет внутри, извивается, нашептывая вскочить на ноги. Джин видит, как Чонгук притихает, как вслушивается в размеренные королевские шаги. И с явным усилием, но все же сдается его власти. Джин останавливается за его спиной. — Голову ниже опусти, — приказывает он. Чонгук оглушительно сглатывает. И подчиняется. Черные волосы прикрывают челкой лицо, как только голова опускается, и скрывают его мрачное выражение, красочно показывающее все его чувства. Джин понимает, к какой ярости его все это приводит, но он непреклонен. И намерен заставить этого демона слушаться. — Каждый раз, — начинает Джин, и в тишине звук его голоса заставляет Чонгука дернуться. — Каждый раз ты приносишь мне одни неприятности. И ведь ты даже не представляешь, какими вещами я рисковал, когда отправился за тобой на территории клана Ингерро. Все это не шутки, ясно? Королевский тон понижается, становится хрипловатым и давящим. Каждой клеточкой тела Чонгук может чувствовать, как он проникает в него на вдохе, остается внутри и давит. Люди вроде наследника аристократов превосходно умеют давить, размазывая своих врагов по земле. Чонгук слышит его шумное дыхание, закрывает глаза окончательно. И прекрасно ощущает себя одним из этих пятен, размазанных по дороге его идеальными королевскими подошвами. Возвращаясь, Джин немного проходится за его спиной, словно измеряя шагами этот огромный зал. Чонгук силится открыть глаза, не желая видеть его потрясающие длинные ноги, как только наследник вновь окажется перед ним. Чонгук слышит, что он все еще позади, и лишь это разрешает ему ровно дышать. — Я приказал оставаться дома, и ты должен был подчиниться, — с давлением продолжает Джин, и явно пытается сдерживаться, однако слишком многое в нем выдает его кошмарное раздражение. — Как только ты вышел из квартиры, ты нарушил мой приказ, но даже этим не ограничился. Ты напал на членов охраны, словно имел на это право. Даже Чонхён оказался среди пострадавших. Ведь ты решил, что можешь придушить его, верно? Ледяной гнев заставляет его голос понижаться еще сильнее, но он больше не кричит, словно это ниже его достоинства. И все же этот сдержанный, но заметно свирепый вопрос действует на младшего критически, заставляя в полной мере вспомнить о разнице между ними. Вместе с этим и получить еще больше унижения, которое почти парализует его. Чонгук медленно облизывается, но молчит. — Чонхёна нельзя трогать, — резко продолжает Джин, явно используя тон, которым в прошлом приказывал вешать людей на площади. — Все, кто позволяют себе нападение на него, должны понести наказание. И ты не станешь исключением. Внезапно он приближается, ничего не объясняя, и жестко хватает младшего за волосы. Чонгук дергается назад по инерции, выгибая шею, и вспышка боли вырывает из него приглушенный стон. Джин каменеет, словно этот маленький звук выбил его из равновесия. Чонгук прикрывает глаза и вновь облизывается, заметно раздраженный и испытывающий боль, но не пытается вырваться. Джин прищуривается. Язык выскальзывает изо рта Чонгука в который раз, как-то мягко облизывает губы, на которых виднеется засыхающая кровь из носа, затем вновь исчезает, скрываясь за слоями кожи и дёсен. И Джин внезапно поражается тем, какие эмоции это вызывает в нем. Вся ярость начинает испаряться, словно кто-то дернул за переключатель. Это заставляет его действительно растеряться. Чонгук медленно приоткрывает глаза и со злостью смотрит на него. Джин прищуривается. И чертовски внезапно понимает, как сильно на него влияет этот Чонгук, стоящий на коленях. — И как же ты хочешь наказать меня? — шепотом спрашивает Чонгук, смотря на него снизу вверх этими кошмарно черными глазами, в которых плещутся демоны. Джин не отвечает, сражаясь со всеми кошмарными чувствами, которые начинает перед ним вдруг испытывать. Затем резко отпускает его и разворачивается, словно желая выйти отсюда и больше никогда его не видеть. Чонгук резко вскакивает на ноги и хватает его за плечо, не позволяя уйти. Джин дергается, не ожидая никаких прикосновений. Их взгляды встречаются. Как и каждый раз, это производит на него невероятное впечатление, какого он никогда прежде в своей жизни не испытывал. Чонгук кишит демонами, которых прямо под кожей держит, ими же и издевается, являя Джину их разные размеры и оскалы, которыми они непременно разорвут его на части. Король не может позволить себе им сдаться. Джин смотрит на Чонгука, совершенно ничего не говоря и не делая, и прекрасно чувствует, какой сильной становится его привязанность к этому парню. Вопреки всем запретам. Всем его страхам и рациональности. Чонгук олицетворяет собой все, что Джин ненавидит в людях, однако по какой-то кошмарной причине именно этим он его и притягивает. — Давай, накажи меня, — предлагает Чонгук, хищно прищуриваясь, смотря на Джина этими смертельно темными глазами и ими же заставляя прекратить сопротивляться. Вновь растерять контроль, вспомнить, какими сладкими были все их поцелуи. Джин весь напрягается из-за воспоминаний, хочет отвести взгляд, но глаза словно сами примерзли к Чонгуку намертво и ничего больше не видят. — Какое наказание ты хочешь? Какое из них? Чонгук давяще продолжает спрашивать, используя момент растерянности Джина, прежде чем вновь облизывается и медленно, точно издевательски опускается перед ним на колени. Внимательный взгляд короля следует за ним, опускаясь вниз, и кажется, что он даже не моргает. Чонгуку нравится это зрелище. Чонгук прищуривается сильнее, тоже не отводя глаза, однако его рот внезапно растягивается в смертоносно коварной ухмылке. Джин смотрит на него сверху вниз и шумно выдыхает. Какие-то особенно сильные и хитрые демоны заставляют его делать это, издеваться, испытывать его королевское терпение. И на этот раз весь его вид, мрачный и одновременно соблазнительный, горячий из-за всей этой темноты в нем, заставляет Джина потеряться окончательно. — Что хочешь сделать со мной? — давит Чонгук сильнее, в привычной дерзости вскидывая голову выше. И его выражение лица, определенно, является лицом дьявола. — Что хочешь сделать, раз поставил меня на колени? Джин медленно дышит, но его вены на шее бешено дергаются. Время кошмарно растягивается, как сахарное желе, прежде чем он не выдерживает, резко швыряет руку вперед и хватает его. Горячая кожа Чонгука прошибает его электричеством, как настоящий удар тока, но на этот раз Джин это игнорирует. Как и все остальные вещи. Приглушенный стон вырывается из горла, как только они оказываются близко. Критически и опасно близко. И сохранить жалкий контроль больше нельзя. Джин дергает его на себя и жестко впивается в губы. И все, что могло пойти не так, идет не так. Чонгук приглушенно рычит, жадно отвечая на поцелуй, врывается языком глубже и давит на него, заставляя отступить назад. Джин врезается бедрами в черный лакированный стол позади. Не разрывая поцелуй, Чонгук шипит в его сладкие губы, издевается над ними языком, наслаждается ими и прикусывает, заставляя его дышать еще громче. Однако сам же теряется в этом моменте, в ощущении его близости и его касаний, этого восхитительного королевского тела. Джин, несмотря на весь этот кошмарно высокомерный характер, является воплощением мужского совершенства. Совершенно глупой идеей окажется отрицать это. Чонгук и не пытается. Вместо всяких сомнений он жестко сжимает его, схватив за изящную талию, и рывком опускает на стол. Важные документы и прочий мусор вмиг валится на пол, даже разбивается что-то, вынуждая их синхронно дернуться. И все же ничто не остановит их поцелуи сейчас. Джин прикрывает глаза и мягко стонет, смертельно сильно вцепившись в плечи Чонгука, прежде чем одна его ладонь поднимается выше и резко хватает его за волосы. Чонгук шипит, издеваясь над ним языком, заползает им в его рот еще глубже, сталкивается с его собственным и ласкает, как никогда прежде, каждой клеточкой тела наслаждаясь его восхитительным вкусом. Джин не напоминает ничего, кроме изящного наказания. Чонгук совершенно неожиданно понимает, о каком конкретном наказании он говорил. И младший вовсе не против принять его. Джина явно размазывает на этом столе, и это видно по его глазам, которые закрываются окончательно. Шумные выдохи вырываются из него еще чаще, как и потрясающие полустоны, которые Чонгук вновь слышит, едва прижимается еще сильнее. Чонгуку этого не вынести, не попытаться его игнорировать, делая вид, что королевский наследник остается всего лишь наследником, человеком, которого прежде он ненавидел. Эти мысли действительно не способны больше найти его и накинуться, даже если очень постараются. Все последнее время он им верил все меньше, а сейчас не поверит вовсе. Выгибаясь еще сильнее на столе, Джин шепчет что-то важное, но младший не слышит, зацикленный на звуках его дыхания и на пальцах, впившихся в его волосы, которые сжимают крепче и оттягивают назад, словно заставляя отстраниться. Чонгук резко разрывает поцелуй, но вместо всего на свете хватает Джина и рывком валит спиной окончательно на поверхность стола. Идеальный белоснежный пиджак распахивается. Джин испуганно вдыхает, явно не ожидая, что окажется лежать на нем. Чонгук видит его реакцию, но лишь усмехается, смотря на него совершенно хищно и жадно, как никто прежде на него не смотрел. Оказавшись сверху, Чонгук впивается пальцами в его шмотки и разрывает их. Блестящие пуговицы разлетаются в стороны, со слышимым звуком падают на пол и закатываются под стол. Джин охает, едва чувствуя, что его рубашка оказалась расстегнутой. И никакой майки под ней нет. Используя момент и нависая над ним, Чонгук распахивает ткань окончательно и наклоняется с желанием испробовать его как никогда прежде. Язык выскальзывает изо рта и накрывает шикарный королевский живот, на котором чувствуются напряженные мышцы. Как же хорошо сложен этот мужчина. Как прекрасен, когда испуган, когда весь красный из-за желания и в глазах блестит сигнал бедствия. Чонгук скользит языком вниз, затем останавливается и движется наверх, желая накрыть его грудь, которая призывно тяжело вздымается на каждом шумном выдохе короля. Джин вновь приглушенно стонет, опуская взгляд. И он действительно испуган, однако явно не намерен его останавливать. Все это чувствуется в воздухе, витает над их головами и проникает в мозги Чонгука на следующем вдохе. И ведь он явно не остановится, даже когда Джин, вспоминая о здравомыслии, все же шепчет куда-то вверх: — Чонгук, остановись, — шумный выдох тонет в звуках прикосновений к коже и одежде, которая цепляется за пальцы Чонгука, едва он поднимает ладони выше. — Чонгук! Как же это... Чонгук... Джин закатывает глаза и стонет намного слаще, как только язык Чонгука накрывает его грудь и обхватывает левый сосок, начиная вылизывать и ласкать его. Чонгук закрывает глаза и прекрасно чувствует, насколько сильно Джин вдыхает, как резко он задерживает дыхание и как сильно впивается в его волосы, пытаясь отстранить его и одновременно прижать к своей коже еще сильнее. Чонгук хрипловато рычит, двигает языком, цепляет зубами сосок и прикусывает, слегка оттягивая наверх. Джин несильно дергается и выпускает из груди какой-то высокий звук, словно ни один человек на свете прежде не заставлял его все это испытывать. Чонгук на мгновение раскрывает глаза и смотрит на него, внимательный и даже слегка удивленный. Джин же зажмуривает глаза еще сильнее, чертовски нервно поджимает губы и облизывается. Выглядит жаждущим и слегка растерянным из-за всех этих приятных касаний. Чонгуку кажется, что какие-то совершенно противоположные чувства накрывают его прямо сейчас и обещают разорвать на части, если сейчас же не остановиться. И все же он не позволит им атаковать его. Вскидывая голову выше, Чонгук стремится к его шее и накрывает ее очередным сладким и жадным поцелуем. Джин сильнее дергается, словно надеясь избежать его прикосновений, как-нибудь вывернуться, но все напрасно. Зажатый на столе крепким телом Чонгука, который намерен получить то, что хочет, он может лишь застонать вместо всяких слов или приказов. Ведь для него чужие прикосновения давно не были настолько приятны. Чертовски давно. — Чонгук, — вновь пытается Джин отчаянным полушепотом, прекрасно чувствуя, как горячий язык движется дальше и ласкает его под челюстью. — Замолчи, — шепчет Чонгук, отстранившись лишь на мгновение, чтобы сказать это. Возвращается к коже затем и накрывает ее губами еще более жадно, настолько, чтобы из наследника вырвался еще один потрясающий стон, несравнимый ни с каким другим на свете. И этим звуком Чонгука прошивает до костей, словно Джин заряжен электричеством и с легкостью вышибет из него всю душу. Чонгук не отказывает себе в этом желании. И Джин действительно его вышибает, реагирующий на поцелуи как никогда сильно, выгибается в пояснице и надрывно стонет, прекрасно дающий понять, чего хочет на самом деле. И все же искренность — явно не сильное качество Джина. — Все, прекращай, — через шумный выдох резко приказывает Джин, весь напряженный, но нелепо делающий вид, что его очевидное возбуждение ничего не значит и не является правдой. — Чонгук, я сказал нет. Чонгук раздраженно поднимает голову, встречаясь с ним взглядами, и прекрасно видит все. Джин разрывается на части из-за всего дерьма, которое ему навязали, в которое заставили поверить, которым заставили жить. Вмиг вспоминая все слова Чонхёна о его лечении, которому он подвергался, Чонгук начинает беситься еще сильнее. Джин явно хочет, жаждет продолжения, жаждет всех этих сладких поцелуев и касаний, которые скажут «ты можешь это испытывать и это не сделает тебя ужасным человеком», чего Джин настолько боится на самом деле. Чонгук все видит по его глазам. Вцепившись в него ответным взглядом, он молча смотрит, оценивая ситуацию, прежде чем решает, что словами ничего не исправить. И решает действовать немного иначе. Джин обязан признать, что живет в иллюзиях, навязанных другими людьми, и что с его настоящими желаниями они не имеют ничего общего. Без всяких слов и оправданий Чонгук наклоняется, резко обхватывает Джина за талию и ложится на него, вынуждая их тела слиться воедино. Вместе с тем и колено Чонгука, раздвинув шикарные королевские бедра, на скорости и силе врезается между ногами Джина, заставляя всеми клеточками души ощутить, как же дьявольски он возбужден. Искренность ничем не вытащить из груди, когда все тело пульсирует, словно резонирует с телом Чонгука, вступая с ним в сильнейшую реакцию. Джин шумно выдыхает и зажмуривается, всеми силами подавляя стон, разрывающий его на части. Чонгук прекрасно это видит. Именно это, его очередная попытка обмануть их обоих, заставляет его издевательски надавить коленом на королевский член еще сильнее, ощущая, какой же он твердый, налитый кровью и желанием продолжить. Джин болезненно шипит, дернувшись из-за этого давления, которое ощущает невероятно сильно. И все мысли испаряются, смертельно зацикливая его на этом самом месте касания, почти слияния их тел. Именно там, где разворачивается его катастрофа. — Что «нет»? — издевательски спрашивает Чонгук, медленно вращая коленом, и давит еще сильнее, вынуждая его изнывающий член затвердеть окончательно. Джин опускает на него разрушительный взгляд. Вместо всего на свете просто молчит, отдаваясь с головой этим ужасным ощущениям. Вид Чонгука привычно дерзкий и самонадеянный, вступающий в сильное отличие с его прежним поведением. В эти минуты все в нем намекает, что он не отступит настолько просто. Джин изводится этим, его пыткой, на которую неосознанно напросился, и вновь шумно выдыхает через нос, из последних сил делая вид, что не его горячий член упирается в бедро Чонгука и так сильно жаждет его внимания, что голова кружится. «Встал и вышел вон». Джин изворачивается в желании отдать этот приказ, швырнуть Чонгуку прямо в лицо и увидеть, как он действительно встает и выметается из этого зала. И все же никакая сила не заставит Джина сейчас раскрыть рот и сказать это. В голове пульсируют тысячи мыслей, кошмарных и совершенно неподходящих этой ситуации, но ни единая не может помочь напрямую выгнать Чонгука вон. Ведь его близость оказывается Джину необходимой, как самый настоящий воздух, без которого он просто задохнется. В резиденции почти всегда нечем дышать. Из-за давления власти, из-за тяжести его статуса и положения. Все это каждый день разламывает Джина вдоль позвоночника. Чонгук, шумно дышащий сейчас и настолько решительный, что почти раздражает, внезапно становится именно тем, кто рассеивает весь этот мрак, холод и его одиночество, дающий надежду, что по крайней мере сейчас Джин не задохнется. Честно признать, он может задохнуться лишь из-за его колена, которое давит на его член еще сильнее. Чонгук прищуривается, пристально глядя на него, вращает бедрами и врезается в него коленом еще более жестко. Это похоже на настоящий вызов, который он ему бросает, словно они сейчас находятся на поле боя. Джин отзывается легким полустоном, его пальцы сильнее впиваются в плечи Чонгука, но не отталкивают. Все это начинает напоминать игру, распаляя в Чонгуке настоящий азарт. Идея завладеть этим шикарным телом, заставить этого мужчину корчиться, извиваться на столе, молить остановиться и вместе с тем продолжать. Чонгук хрипло рычит в его шею, ощущая, как Джин загнан в угол и почти прижимает уши, как в настоящей ловушке, в которой оказался. Осознание этого распаляет Чонгука, заставляет что-то под его кожей нагреваться. И все же игрой это воспринимает только Чонгук. Джин же видит во всем ошибку. И вырывается еще яростнее, заставляя младшего все же расцепить свои кошмарные пальцы. — Давай, притворяйся дальше, — раздраженно говорит Чонгук, начиная действительно беситься. Врезаясь коленом в его пах еще сильнее, настолько, что Джин вновь отчаянно стонет, Чонгук приближается к его лицу почти вплотную и выдыхает: — Всех можно обмануть, но меня не пытайся. Я прекрасно вижу, из чего ты сделан, потому что и меня собрали из этого железа. И это делает нас похожими, даже слишком похожими в отличие от остальных. Впрочем, в некоторых вещах мы все же разные. Я не пытаюсь делать вид, что меня не заводят мужчины. В этом большая часть моей жизни, человека, которым я оказался, как только стал достаточно взрослым. Что же в вашем случае, ваше величество? — Чонгук резко отстраняется и заглядывает в его глаза настолько глубоко, словно может проникнуть в его душу. — Ваше лицемерие просто разорвет вас на куски. Джин жадно вдыхает, как только Чонгук отходит назад, прежде лишенный кислорода из-за его близости, но и в его отсутствии не может надышаться. Высказанные слова и вопросы звенят внутри головы, как церковный колокол, заполняют все мысли. Чонгук разворачивается, желая просто уйти и явно больше не вернуться, однако Джин вскидывает голову и впивается в него настолько отчаянным взглядом, что Чонгук словно примерзает к земле. И не может двигаться, в этот странный момент вмиг начиная чувствовать себя тем самым человеком, без которого Джин и правда развалится. Чонгук внимательно смотрит на него. Джин же отводит взгляд, словно все вещи, которые тот озвучил, придавливают его к столу весом огромной бетонной плиты. Чонгук не хочет на это смотреть и видеть его таким, но ничего не остается, раз он сам начал этот разговор, значит, придется и закончить его. Чонгук ощущает необходимость сделать это, особенно когда опускает взгляд немного ниже и замечает внушительный королевский стояк, выпирающий через идеальные королевские брюки. Джин явно смертельно возбужден, и все же выглядит он как самый несчастный человек на свете, запрещая себе единственное, чего настолько сильно хочет его сердце. — Чонхён все мне рассказал, — признается Чонгук, возвращая взгляд на его лицо. Джин каменеет, совершенно не ожидая это услышать. Чонгук не намерен больше скрывать это. — Я не знаю, как это произошло, вся эта терапия, и что конкретно люди делали с тобой, но ты должен знать, что это просто тупое дерьмо, которое не может влиять на тебя. И не может контролировать твою жизнь. Мне правда жаль, если ты им веришь. Людям, которые сказали, что ты неправильный. Или что ты больной. Это они к чертям сумасшедшие, раз пытаются тебя изменить. В нашем желании с кем-нибудь трахаться нас изменить нельзя. Вместо ответа Джин лишь обреченно прикрывает глаза, словно каждое следующее слово вырывает из-под него землю. Чонгук мрачнеет еще сильнее, прекрасно замечая все его состояние. И начинает действительно ненавидеть то, что люди пытались с ним сделать. Чонхён не сказал ничего конкретного, однако реакция Джина даже на маленькие поцелуи говорит лучше всяких объяснений. Люди явно внушили ему, что он чудовище, раз его несчастный член вызывает в нем столько ненависти и вины, как только приходит в движение. Чонгук просто не может смириться с этим. Как не может и уйти сейчас, навсегда оставив его в этом черном одиночестве. Джин отворачивается, явно не желая ничего больше слышать или разговаривать, и это заставляет Чонгука действовать. Выдыхая, он медленно приближается к нему. Джин все еще опирается о стол. Видит его движения боковым зрением, но не пытается остановить, как и приказать выметаться. Чонгук останавливается лишь когда оказывается очень близко. Расстояние между ними в жалкие полметра ощущается ничтожным и одновременно почти пропастью. Даже отсюда до него никак не докричаться, прекрасно понимает Чонгук, потому медленно поднимает ладони выше, мягко обхватывает ими его лицо и осторожно поворачивает к себе, заставляя их взгляды вернуться друг на друга. Джин смотрит на него без всякого выражения, но это иллюзия. Как только приглядеться немного сильнее, можно заметить, каким разбитым он выглядит. Каким непривычно растоптанным, почти уничтоженным изнутри и снаружи. Все эти тысячи страхов, взращенных в его сердце, полностью контролируют его сейчас. Вытягивают из него силы. Чонгук смотрит на него и внезапно чувствует сожаление. Как же сильно люди пытались его исправить, что Джин начал бояться даже поцелуев. Как и малейшей близости с мужчинами. Джин не впервые шарахается от него, как только их касания рискуют зайти дальше. Все на свете сейчас дает Чонгуку понять, что на самом деле Джин боится этого, как огня. — Все они ошибаются, ясно? — заявляет Чонгук осторожно и вместе с тем решительно, прежде чем его ладонь медленно опускается ниже и вновь касается ширинки его идеальных брюк. Исходя из реакции Джина, они скрывают что-то кошмарное, как минимум преступление против всего человечества, однако на самом деле в них нет ничего даже отдаленно напоминающего это. Всего лишь концентрация его желаний. Вызванные другим мужчиной запретные чувства. Чонгук пристально смотрит на него, немного сильнее напрягая пальцы и сжимая его твердый член через слои ткани. Весь напряженный, Джин не двигается и даже не дышит, смертельно сосредоточенный на этих касаниях и одновременно на глазах Чонгука, которые запрещают ему говорить. Как запрещают и попытаться сбежать, чего наверняка сейчас хочет его несчастное сердце. — В этом нет никакого ебаного конца света. Давай проверим, хочешь? Без всяких предупреждений Чонгук хватается за его ремень и со свистом вытаскивает его из зажимов. Джин испуганно шарахается еще дальше, однако Чонгук резко возвращает его назад. Их взгляды снова встречаются. И на этот раз Чонгук не разрешит ему отвернуться. — Дай угадаю, они сказали, что все это болезнь? — спрашивает Чонгук, в его голосе слышна насмешка, однако глаза невероятно серьезны. Горячая ладонь резко сжимает Джина, заставляя его шипеть. Чонгук не сводит взгляд. — Какое еще дерьмо они сказали? Что ты ничтожество? Что трахаться с мужиками это настолько ужасно, что ты в блядский ад попадешь? «Все твои чувства — просто ошибка, ты не должен их испытывать. Это неестественно и отвратительно. Джин, твои желания делают тебя отвратительным. И ты должен отказаться от них». Всеми силами игнорируя касания Чонгука и все его вопросы, вытаскивающие его душу, Джин пытается вырваться, отрицает влечение, приказывает выметаться вон. Чонгук прищуривается, но лишь ядовито усмехается в ответ на это. Ведь на него никакие приказы не действуют. — Что еще они сказали? — жесткий вопрос Чонгука повторяется, а пальцы сжимают за член сильнее, заставляя Джина дернуться. — Давай, расскажи мне все, я хочу посмеяться. Расскажи мне! Воспоминания кишат внутри головы червями, давят на мозги и выкручивают его, болезненно разламывая его душу на части. Джин приглушенно стонет, всем телом напрягается, извивается в ладонях Чонгука, вновь дергается в сторону, желая отстраниться. Даже если все его существо тянется к этому парню, хочет находиться рядом, хочет ощущать его касания. Чувствовать его тяжелый мужской запах. Чувствовать его грубые ладони и жесткие пальцы. Джин шипит, зажмуривается до светлых пятен перед глазами, дергается сильнее назад. Чонгук его возвращает, не разрешая отстраниться. Ведь иначе все демоны, живущие в его голове, непременно заставят его разломаться. — Расслабься, — низким голосом просит Чонгук, сильнее обхватывает его тяжелый член, гладит пальцами головку и сжимает ее жадно. Джин жмурится, дышит неровно и хрипло, жадно впивается в плечи Чонгука, ненавидя все, что заставляет его этим наслаждаться. Ведь этих вещей слишком много. И сидят они в нем слишком глубоко. «Вся твоя жизнь будет разрушена, если не исправишь это. И я здесь, чтобы вылечить тебя, помочь справиться, но и ты должен постараться, Джин». «Джин, ты все это выдумал, ты...» — Не слушай их, — шепчет Чонгук, двигая ладонью вверх и вниз, нежно ласкает и разминает, заставляя старшего рычать. — Не смей их слушать. Джин впивается пальцами в стол, его голова откидывается назад. Чонгук наклоняется и всасывает в рот сладкую кожу его шеи, вызывая блестящие искры перед его глазами. Изгибаясь, старший приглушенно стонет и цепляется за его плечи, сжимая пальцами настолько сильно, что мнется одежда. Чонгук закрывает глаза. Язык движется выше, затем возвращается к бледной шее, облизывая все ее чувствительные сантиметры. Кошмарно напряженные, но чертовски вкусные. Восхитительный мужчина в его ладонях вновь стонет, раздавленный этими чувствами, глубоко дышит и рычит, загнанный и совершенно испуганный. Чонгук не разрешит ему сломаться. Чонгук не позволит голосам в его разуме одержать верх. Джин нравится ему намного сильнее именно таким, когда потрясен, жаждущий внимания и ласки, выгибающий свое шикарное тело навстречу его рукам. И Чонгук с наслаждением использует это, даря ему еще больше приятных ощущений, против которых даже у сильнейших демонов Джина нет никаких шансов. «Джин... ты болен... ты...» — Не смей их слушать! — кричит Чонгук в его лицо, и Джин воет вместо ответа, осознавая, что все эти голоса действительно приглушаются, потому что Чонгук силой вытаскивает их, заставляет их все замолчать, отступить назад в темноту и начать растворяться в ней. Джин дрожит, смертельно напряженный, истощенный всеми своими сражениями, и Чонгук перехватывает его за талию еще сильнее, не разрешая упасть. Не разрешая бездонным ямам его души захватить его и утопить в этой черной воде, ядовитой, отравленной, навеки обрекающей его на одиночество. Джин даже не замечает, как плачет, пока горячая ладонь Чонгука распаляет его, движется вдоль его испуганного члена и заставляет забыть о всех кошмарах окончательно, которые больше не слышны в голове. Джин впитывает его касания, чувствует все движения пальцев, слышит шумное дыхание Чонгука на шее и растворяется в нем. В голове все звенит, кричит сигналом тревоги, включает аварийные режимы и сирены, однако затуманенный рассудок Джина выключает их вновь. Ведь сражаться он больше не хочет. Чонгук уже победил. Истекающий член дергается, жадно впитывает все чужие касания. Джин сильнее откидывает голову назад и мягко стонет, награждая Чонгука прекрасными звуками его желаний, настоящих и не скрытых за стенами его защиты. Чонгук невероятно рад их слышать. Распаляя старшего всеми силами, он жестко дрочит ему, на скорости двигая ладонью, языком доводит до грани, вылизывая изящную королевскую шею. Измеряя этим же языком его пульс, ощущая все его трепещущие вены, напряженные и толстые на его шее. Джин напрягает их критически на следующем стоне, как и на том, что следует за ним. Высокие и потрясающе громкие, они вырываются прямо из его души. Чонгук хищно и довольно усмехается, каждым дюймом тела ощутив то, как Джин стонет по-настоящему, искренне, как вибрирует в его ладонях в экстазе, как дрожит и какой великолепный. Чонгук просто не может с этим справиться. Как и Джин не может справиться с чувствами, накрывающими его пожаром. Вцепившись в его плечи всеми силами, Джин прячет лицо в его груди и сильно зажмуривается. Все мышцы живота напрягаются, и он резко дергается в спазме, прежде чем мощно кончить на пальцы Чонгука, одаривая его настолько шикарным стоном, что всего Чонгука прошибает молнией. Все звенит в голове, шумит далекими мыслями, которых не опознать, шипит помехами. Джин свирепо дышит, боясь раскрыть глаза и вернуться к реальности. Яростные пальцы продолжают смертельно сильно цепляться за плечи младшего, и он просто дышит, медленно восстанавливая адекватную скорость дыхания и биений сердца. Чонгук ничем не торопит его. Испачканные теплой спермой пальцы медленно отпускают член, взлетают немного выше и ласкают подушечками королевский живот. Истощенные мышцы напрягаются, вновь сжимаются из-за касаний, и Чонгук слегка усмехается, ощущая его жесткий пресс на кончиках пальцев. Капли спермы размазываются по коже, и Чонгук разносит их дальше, касаясь и королевской груди, которая все еще истерически вздымается из-за быстрого дыхания. Джин, определенно, чертовски ошарашен произошедшим, и младший дарит ему несколько минут тишины. Чонгук не деликатный и явно не отличается сочувствием, и все же Джин должен немного остыть. Чонгук мягко отстраняется через время, цепляет пальцем королевское лицо и приподнимает выше, заставляя их взгляды встретиться. Засохшие слезы на его щеках немного сверкают, как дорожки из бриллиантов. Чонгук прищуривается, замечая их, после чего приближается немного сильнее и оставляет легкий поцелуй на краю его челюсти. — Как непросто было их заткнуть, — признается Чонгук на выдохе, немного хрипло и шутливо, но его глаза серьезны. — Если они решат вернуться, просто скажи мне. Я раздам тебе пиздатые патроны против них. Джин шумно выдыхает, молча смотрит на этого дьявольского парня, который совершенно внезапно стал единственным человеком в его жизни, который действительно понял, что делать. Как спасти его. Однако даже это не отменит того, какой же он чертовски непослушный. — Слушай меня, — с привычной властью в голосе начинает Джин, как только понимает, что дыхание восстановилось и сердце больше не кричит внутри, критически сильно реагируя на Чонгука рядом. — Я не терплю неповиновение. Когда ты слышишь мои приказы, ты должен выполнять их. И если я сказал, что ты... Чонгук насмешливо вскидывает брови, выше поднимает руку и демонстративно облизывает пальцы. Джин осекается, прекращая говорить, и стеклянными глазами смотрит, как он глотает капли его спермы, слизывая с кожи. И что-то внутри него снова отзывается на это легким пожаром. — Ваши ебаные королевские замашки оставьте идиотам за дверью, — шепчет Чонгук, поднимая звериный взгляд. — Вы меня вызвали явно не для этого. Или же... вы просто хотели, чтобы я встал на колени? — Чонгук издает какой-то низкий звук, граничащий с рычанием, на который вся кожа Джина отзывается легкими покалываниями. Чонгук видит его реакцию, и приближается вновь, издевательски выдыхая горячий воздух прямо в его лицо. — В следующий раз, когда я встану на колени, будьте уверены, что я заставлю вас кричать сильнее, чем сегодня. Джина пронзает вспышкой тока, и он все силы прикладывает, чтобы остаться равнодушным. Чонгук же разводит руки и медленно отходит назад. Взгляд наследника следует за ним, но не останавливает. — Как захочешь проверить, просто скажи мне, — предлагает он, как-то слишком легко переходя к неформальному обращению, затем разворачивается к двери и выходит вон.

***

Мягкий ночной ветер щекочет волосы и кончики пальцев. Чонгук выходит из резиденции и накидывает на голову капюшон толстовки, затем сразу же вытаскивает сигареты из кармана, ведомый почти чудовищным желанием немного остыть и вернуть мозги на место. Мелкий дождь становится немного сильнее и скапливается в маленькие лужи на дороге. Чонгук идет по ним, даже не замечая, и прикуривает, несколько раз щелкая зажигалкой. Спасительная доза никотина заставляет его сердце немного притормозить. Блаженно прикрывая глаза, он жадно затягивается, надеясь действительно отвлечься, однако это чертово давящее чувство в животе никак не исчезнет. Чонгук шумно выдыхает дым и опускает взгляд на свой жалкий член, изнывающий где-то в джинсах. — Я не стану решать еще и твои проблемы, ясно? — язвительно спрашивает он и отворачивается, затягиваясь сигаретой. — Вызови нахрен эвакуатор, но на меня не рассчитывай. В мыслях сияет размытый образ краснеющего Джина, и он вынужден криво усмехнуться на эти воспоминания. Как смешно все-таки он надеялся, что распалит короля без последствий для собственного тела. Чонгук низко мычит, немного раздраженный этим, затягивается в последний раз и выкидывает остатки сигареты. Определенно, этот мужчина чертовски горячий. В следующий раз придется действительно постараться, если он надеется сохранить контроль. Ледяное сиденье мотоцикла заставляет все же прийти в чувства. Чонгук неприятно вздрагивает из-за его холода. Давящих мыслей слишком много в голове, однако он их все гонит прочь и резко заводит двигатель. Ревущий низкочастотный звук разносится по всей территории Дэльи, заставляя аристократов на крыльце оглядываться. Чонгук не смотрит на них, не желая никого видеть, как и наследника, который в какой-то момент казался настолько одиноким, что почти вызвал сочувствие. Мягкое раздражение пылает внутри, разогревает Чонгука и не позволяет сосредоточиться на холоде. И ведь так даже лучше. Развернувшись, он сильнее выкручивает газ и мчится через город, возвращаясь в пригородные кварталы. И все же даже на огромной скорости Джин вновь всплывает в памяти, когда мотоцикл летит мимо огромных черных зданий, двигаясь на север. — Блядство, — мрачнеет Чонгук, невольно вспоминая, каким же потерянным Джин на самом деле выглядел, даже когда все его желания красочно сияли на его лице. Светились на его коже красными цветами. Чонгук шумно выдыхает, пытаясь понять, какого черта его волнует состояние этого человека. Джин критически несчастен, даже когда прикрывается властными приказами. Чонгук совершенно не знает, в чем причина, но предполагает, что его действительно пытались исправить. Излечить насильно. Чонгук приходит к простому осознанию того, как же сильно его раздражает это. Ледяная дождевая вода отвлекает, ощущается каплями на щеках, и приходится понизить скорость, чтобы сохранить концентрацию на дороге. Разрушенная церковь вдали привлекает внимание, как только он пересекает границы кварталов и оказывается в пригороде. Здание виднеется сплошными металлическими и бетонными балками, вывернутыми вверх, на которые падает дождь. Оставшиеся стены первого этажа всюду разрисованы красными и черными красками. Чонгук притормаживает к концу улицы и останавливается окончательно возле церкви. Ледяной холод возвращается, словно ждет момента, чтобы заморозить его, вступая в реакцию с ветром, который треплет его куртку и немного задирает ее. Из-за ветра становится действительно намного холоднее. Чонгук выше поднимает голову и мрачно смотрит на церковь. Чудовищно одинокий вид наследника никак не исчезнет из памяти. «Все они ошибаются». Чонгук медленно закрывает глаза и шумно вдыхает разряженный свежий воздух. — В этом сраном мире не осталось ничего святого, да? — спрашивает он, словно пустота улицы или разрушенная церковь может что-нибудь ответить. Сильнее натягивая капюшон толстовки, он разворачивается, но через секунду порыв ветра жестко срывает его с головы. В очередной раз раздраженный тем, что не взял шлем, Чонгук включает двигатель с желанием вернуться к воронам, как вдруг слышит странные звуки, заставляющие вновь остановиться. Приглушенные детские крики слышатся эхом, как нежные голоса призраков из его прошлого. Чонгук внимательнее прислушивается, оглядывая пустой квартал. Разрушенные здания напоминают огромные железные сооружения из павшего мира, созданные явно не для цели стать людям настоящим домом. Чонгук мрачно оглядывает осколки стекла и мусор вдали. Выкручивает газ и мягко движется вперед, направляясь на север, словно решая, что крики ему просто привиделись. Как и остальные вещи, которые ему иногда мерещатся, вводя в легкое замешательство. И все же эти крики настоящие. Чонгук резко оглядывается, когда снова их слышит. Всматриваясь во все щели между домами, Чонгук ищет источник звука, ведомый каким-то тяжелым чувством внутри. Приглушенным ощущением каких-то далеких воспоминаний. Чонгук цепляется за них в голове, как вдруг действительно вспоминает нечто чертовски похожее. Именно таким же мрачным вечером однажды он кричал, спасаясь от всяких чудовищ, прежде чем его нашли вороны из Чергонн. И изменили его жизнь навсегда. Чонгук выше поднимает свирепый взгляд, ощущая, как все внутри начинает гореть. Визжащий ветер и дождь становятся сильнее, но ничто не остановит его. Вдали возникает перекошенный дом, часть которого заросла плющом и ветвями пышного дерева. Чонгук впивается в него взглядом и видит, как из мокрой листвы выскакивает мальчишка, несется к дороге на всей скорости, словно настоящее чудовище испугало его в этой темноте. Через мгновение за ним возникают очертания взрослого мужчины, методично идущего следом. Мальчишка кричит, испугавшись его появления, и дрожит даже издали, совершенно не зная, что делать. Громила вопит остановиться и швыряет в него камень. Вспышка боли взрывается в маленьком теле, едва камень попадает в его спину, и подкашивает его ноги в драных джинсах, заставляя свалиться в грязь. — Маленькая тупая сука, я же сказал не двигаться! — кричит мужчина, догоняя его и жестко наступая на живот, тем самым придавливая к земле. Издали он кажется настолько большим, что напоминает скорее грозовой фронт, нависший над пригородом. Мальчик зарывается пальцами в грязь и приглушенно плачет, однако тяжелая ладонь вмиг хватает его за волосы и рывком приподнимает, заставляя их взгляды встретиться. — Спрашиваю в последний раз. Как давно твой блядский папаша свалил из дома и как скоро вернется? Этот ушлепок задолжал столько бабла, что даже если я расчленю тебя и продам все органы, это все равно не погасит долг, ты слышишь? Чонгук слепо смотрит на них издали. И внезапно звереет. Вдоль квартала разносится злое рычание двигателя. Взревевший, мотоцикл кидается вперед и пересекает улицу за две секунды, прежде чем визжит тормозами. Мужчина вскидывает голову, словно не понимает, из каких преисподней доносятся эти кошмарные звуки. Чонгук не намерен ничего объяснять, как не желает и разбираться в дерьме, которое увидел. Выключив двигатель, он рывком спрыгивает с мотоцикла и направляется к громиле с настолько злым взглядом, что тот неосознанно отступает немного назад. — Честно говоря, у меня встает на кровь, окей? — признается Чонгук и внезапно нежно усмехается, вытаскивая нож из кармана. — И человеком оставаться в этом тупом городе нет никакой выгоды, но ты... вытряхивать информацию из детей это какой-то ебаный маразм. — Чего тебе нахуй надо? — мрачно спрашивает мужчина, но заметно, с каким опасением он смотрит на него, словно кожей чувствует, какой этот парень невменяемый на самом деле. Чонгук усмехается еще шире, позволяя некоторым из своих демонов вдохнуть немного уличной пыли. Как давно он их не выгуливал. Всего несколько дней, но они уже вопят во всю и клокочут, желая вцепиться в кого-нибудь и выпустить немного крови. — Крови, — шепотом повторяет Чонгук их приказ, замахивается и швыряет в него нож. Вскрикивая, как девчонка, громила жалко стонет и впивается в свое плечо, в которое влетел нож. В полутьме квартала никакой крови не видно, да и он в черном, однако Чонгук ее присутствие нутром чувствует. Втягивает носом уличный воздух медленно и шумно, словно пытается вдохнуть и запах крови, явно заливающей всю его руку под слоями одежды. Критически растерянный, он вскидывает на него взгляд и что-то приглушенно стонет, явно боясь даже смотреть на нож, не говоря о том, чтобы вытащить его. Чонгук вызывается помочь с этим. Ядовито усмехаясь, он медленно приближается и пальцами обхватывает рукоять ножа, но вместо всего на свете лишь сильнее вгоняет лезвие в рану. Истошный вопль разносится по всей улице, визжащий и оглушительный. Все демоны Чонгука вмиг заходятся приятным мягким рычанием, невероятно довольные лицезреть все это и слышать. — В следующий раз дважды подумай, прежде чем гнаться за детьми, пытаясь испугать их, — шепчет Чонгук в его лицо, ласково скользя ладонью по щеке, на которой чувствуются слезы. — Ведь в темноте могут прятаться монстры и похуже, чем ты. Выстанывая из-за кошмарной боли, придурок что-то шипит вместо ответа. Чонгук прислушивается, затем рывком вытаскивает нож, раскрывая рану еще шире. Вляпавшись в грязь из-за потери равновесия, он шипит и воет, как раненая шавка, прежде чем вновь подняться и начать медленно отступать назад. Чонгук внимательно следит за ним, их взгляды сцеплены, однако мужчина бесконтрольно моргает и дергается, не вынося этой дикой боли. Чонгук слышит, как он шепчет что-то явно неприятное, затем разворачивается и исчезает за пышными деревьями, оставляя капли свежей крови на дороге. Как смешно в таком состоянии пытаться сохранить лицо. Чонгук совсем не впечатлен. Кровь смешивается с грязью и черными лужами, в которых отражается лунное сияние. В них же заметно и смертельно испуганное детское лицо, смотрящее вниз. Чонгук медленно переводит на мальчишку взгляд, видит, как он мелко дрожит, чертовски испуганный из-за всей этой картины. Люди вроде Чонгука не должны находиться рядом с детьми, это он понимает прекрасно, и все же сейчас Чонгук больше не опасен. Как минимум из-за того, что этот мальчик как-то слишком сильно напоминает ему самого себя десятилетней давности, в тот день, когда его тоже спасли вороны. Чонгук не хочет даже предполагать, что заставляет его сочувствие возвращаться из мертвых. Иногда он и правда становится сентиментальным из-за своих воспоминаний. Возможно, именно эта сторона его души и заставляла его защищать всех этих людей, включая Чимина или Инхёна. — Извини, если напугал, но люди вроде этого придурка понимают только язык насилия. И ты... — начинает говорить Чонгук, опуская взгляд ниже, и осекается. Внимание останавливается на тонких чужих руках, вернее, на одной из них. Ведь она наполовину отсутствует. Чонгук вновь смотрит на его лицо. «Вряд ли ему стоит объяснять, какие бывают люди, он явно и сам все знает». Грязные темные волосы немного спутаны, из-за них не видно его глаз, и все же мальчик поднимает голову немного выше, слыша обращение к себе. Блестящие глаза похожи на две маленькие бусины. Чонгук прищуривается, желая просто оставить его, как вдруг видит, что мальчишка хочет что-то сказать. Выше поднимая голову, он наконец смотрит на Чонгука, но детский шок, вероятно, не позволит ему сейчас говорить. И его нельзя винить за это. Чувства внутри его маленького тела явно очень сильные, сражаются между собой и не дают мыслям собраться, а страхам развеяться. Чонгук дает ему немного времени, переводя внимание на нож и вытирая его о края своей влажной куртки. И слышит приглушенный ветром, слегка дрожащий голос: — Кто ты? Испуганный вопрос настолько тихий, что может показаться ненастоящим, однако Чонгук прекрасно знает, что он реален. Встречаясь с ним взглядами, он немного молчит, не зная, стоит ли отвечать. И все же правильное решение приходит само, вместе с сильным порывом ледяного ветра, который вновь срывает капюшон с его головы и развевает чернильные волосы. — Я ворон, — отвечает Чонгук, и это простое маленькое слово оседает на впалых щеках мальчика мягко и нежно, как ветер, ласкающий его ресницы. Чонгук вновь цепляет пальцами капюшон и накидывает его на голову, скрывая лицо. Черные глаза, однако, все еще остаются видны, сияющие в тени его очертаний. Именно их младший запоминает сильнее всего. — Все скоро изменится. Вороны спасут этот павший город. Вспоминай это, когда тебе страшно. Страх отступит, если будешь помнить, что ты не один. Чонгук разворачивается и исчезает в темноте вместе с ревущим мотоциклом, и мальчишка смотрит ему вслед, пока дождь не становится настолько сильным, что скрывает очертания всех домов на улице.

***

Вороны как всегда заняты делом, когда Чонгук возвращается. В разных залах они чистят оружие, сверяются с картой города по приказам Юнги и выискивают тайные укрытия всяких уличных преступников, в которых спрятаны ценные вещи и припасы, всегда необходимые им в довольно больших количествах. В доме царит полумрак, но движение никогда не прекращается. Вороны не сидят на месте. Их движущиеся очертания видны даже издали и напоминают лишь тени, но все настоящие. Чонгук задерживает взгляд на некоторых из них, остановившись возле черной лестницы. И чувствует, что его болезненная идея воскресить Чергонн начинает действительно исполняться. Чонгук задумчиво отводит взгляд, невольно вспоминая моменты из прошлого, когда сидел в темноте своей дряхлой квартиры и лишь мечтал сделать это. Все казалось слишком сложным, невероятным и просто нереальным. Как тяжело было решиться на первый шаг. И все же, как только он действительно сделал это шаг, все бесконечные мечты начали медленно оживать. Чонгук разворачивается, выдыхая, и направляется вглубь дома через мрачные коридоры. Вороны кланяется ему по дороге, и он отвечает им кивком, поднимаясь наверх. Северная комната принадлежит ему, считаясь его личной. В комнате справа живет Юнги, и Чонгук замечает легкий искусственный свет, который сочится из-под двери. Вспоминая, что они хотели обсудить некоторые важные дела клана, он негромко стучит и медленно приоткрывает ее. Юнги чистит пистолет, опираясь о пыльный железный стол, заваленный инструментами и записями о делах воронов. Чонгук различает на его лице расслабленность, чистое спокойствие и даже задумчивость, которые в любые другие моменты заметить сложно. Всегда напряженный и довольно мрачный, этот парень производит впечатление человека, который всегда помнит все о своей жизни, включая и худшие вещи, наполняющие ее, которые и заставляют его быть напряженным. Чонгук молча кивает ему вместо приветствия, и Юнги отвечает тем же, однако его лицо остается спокойным в приглушенном свете маленькой лампы. Чонгук действительно заглядывается на это, прежде чем опускает взгляд и замечает, чем он на самом деле занимается. Юнги заканчивает чистить пистолет на коленях, затем откладывает его на край железного стола и внезапно принимается чистить второй, который немного отличается от первого. В приглушенном свете комнаты они выглядят почти одинаковыми, и все же что-то в них оказывается разным. — Их два, — замечает Чонгук и щелкает зажигалкой, создавая единственный резкий звук в тишине, если не считать мерный гул их генератора на улице, который всегда слышен во всем доме. Юнги коротко усмехается, не отрываясь от своего занятия. — Я всегда использовал два пистолета раньше, — признается он. — В какой-то момент просто отказался от второго, но правда любил использовать именно два. Во время нашего последнего нападения я нашел такой же «дигл», как и тот, которым сейчас стреляю. Я должен просто немного модифицировать его, чтобы он стал настолько же хорош, как и мой. Чонгук заинтересованно склоняет голову, продолжая следить за ним, и сильнее затягивается сигаретой, выдыхая маленькое облако белесого дыма. В полутьме Юнги напоминает тень, и два пистолета словно продолжают очертания его рук, делая их намного длиннее и острее издали. Чонгук понимающе кивает, осознавая, что это, кажется, его особенность, которую не может использовать никто другой. Юнги станет явно сильнее и лучше во время их следующих нападений. — Что нужно для модификаций? — спрашивает Чонгук, заканчивая с сигаретой. — Я могу с этим помочь? — Все инструменты я давно привез, нужно просто немного времени, — отвечает Юнги, покачивая головой, и вновь опускает взгляд на пистолеты, словно пытаясь оценить, насколько хорошо их начистил. Чонгуку они даже на расстоянии кажутся идеально чистыми. — Я хочу сделать его легче, это несложно, я справлюсь. Но спасибо, что спросил. Вместо ответа Чонгук несильно кивает, оглядывая парня в последний раз, давит сигарету в его черной пепельнице и разворачивается к двери. — Через полчаса выезжаем, да? — спрашивает Чонгук напоследок, вспоминая их расписание на ближайшее время, которое они вдвоем составили пару дней назад. Юнги переводит взгляд на свои записи и кивает. — Банды на западе еще не поняли, кто навел шум в последний раз, и мы должны это использовать. Чувствую, дальше все станет только сложнее. — Я сложностей не боюсь, — отвечает Юнги и рывком вставляет в пистолет заряженный магазин, который приятно и негромко щелкает, словно подтверждая его слова. Чонгуку нравится этот звук. — Машины тоже готовы, мы их оставили через пару кварталов отсюда. Их не видно за мостом и деревьями. Возьмем грузовик, да? Чонгук вспоминает их видавший революции старый грузовик, который Сонто нежно прозвал «черепок» или же «череп» из-за грязного молочного цвета и слишком затемненных стёкол, из-за чего кажется, что внутри действительно чернота. И он станет отличным вариантом, если вороны не хотят привлекать внимание. Какой-нибудь кадиллак Вироццо выделялся бы намного сильнее просто из-за того, что машины должны соответствовать нищим кварталам. Чонгук коротко кивает и выходит за двери. Возвращаясь в зал, он идет к лестнице, минуя некоторых воронов, которые вновь кланяются, когда он проходит мимо. И встречает среди них Гунва — его заношенная голубая джинсовка сильно выделяется, ведь остальные парни предпочитают надевать черные вещи. Чонгук кивает ему и жестом просит идти следом. Из-за частых дождей и вечных драк его одежда сильно испортилась. Войдя в дальнее северное помещение, Чонгук расстегивает куртку и швыряет ее на кровать, затем снимает толстовку через голову, оголяя спину. Гунва прислоняется плечом к стене и присвистывает, замечая его синяки, ставшие теперь довольно бледными и размытыми, однако их все еще можно заметить. — Из всех в этом доме ты самый важный для клана, — негромко напоминает Гунва, скрещивая руки на груди. Чонгук оглядывается с мрачным выражением, тянется к чистой одежде и надевает другую толстовку. Из кармана джинс выпадает испачканный кровью нож. Гунва опускает взгляд и с сомнением смотрит на него. — Чергонн и его идеи будут продолжать жить, пока живешь ты. Воронам легко разлететься в разные стороны, если ты умрешь. Их никто не поведет дальше. Чонгук ничего не отвечает, вытаскивая ремень из шлеек на джинсах, и вдевает его в другие, которые выглядят чище. Давление ответственности мягко опускается на его плечи. Из-за напоминаний, какие цели он преследует и как много сил на них нужно иметь, дышать становится немного сложнее. И все же он считает, что все выдержит. Как минимум пока люди в этом доме верят в него. — Я просто хочу, чтобы ты всегда был осторожен, — заканчивает Гунва, вновь замечая его синяки и маленькие старые шрамы. Идущие по икре его правой ноги, они исчезают где-то возле колена, и их видно, пока младший надевает новые джинсы. Гунва помнит эти шрамы, потому что их получил Чонгук, которому было десять. — Как старший хён, я просто переживаю, знаешь. И потому что ты... иногда все больше напоминаешь мне его. Чонгук застегивает ремень, но замирает на мгновение, парализованный его словами. И всеми этими болезненными картинками в голове, которые вдруг появляются вслед за ними. Как всегда, это действует на него слишком сильно. Кажется, даже намного сильнее, чем может вынести его жалкое сердце. — Как скоро я сдохну, решать не мне, и ты это знаешь, — отвечает Чонгук, оглядываясь на старшего. Голубая джинсовка на нем выглядит и правда слишком старой. Чонгук разворачивается к пакетам с вещами, находит в них джинсовку похожего цвета и отдает хёну, встречаясь с ним взглядом. — Люди не умирают своей смертью в этом паршивом городе. Это просто данность. Я стараюсь быть осторожным, это правда, но если завтра меня пристрелят, так тому и быть. — заканчивает Чонгук. — Не смей скучать по мне, хён. Я этого не заслуживаю. И это ты тоже прекрасно знаешь. Гунва смотрит на него без всякого выражения, но пальцы немного дрожат, взявшие его джинсовку. — Идем, — кивает Чонгук на двери, поднимая упавший нож, и возвращает его в скрытый карман на джинсах.

***

Гюрса сильнее хватает черные полиэтиленовые пакеты и вытаскивает их из квартиры, стараясь не представлять, что они разорвутся в любой момент. Издали слышатся приглушенные голоса соседей и крысиный писк. Гюрса зацикливается на этих звуках на несколько секунд, медленно преодолевая грязные ступени лестницы. Через пыльные окна и дыры в фасаде внутрь проникает немного солнечного света, но сегодняшний день слишком мрачный, чтобы осветить все лестничные пролеты. Гюрса почти вслепую движется вниз, слышит, как под ногами раскалываются брошенные шприцы. Черные пакеты цепляются за них, и мгновение кажется, что сейчас они точно разорвутся, но этого не происходит. Гюрса шумно выдыхает, сильно измотанный, и вытаскивает их из здания. Солнечный свет действительно слишком блеклый, и при таком освещении его дряхлый «фольксваген» выглядит менее жалким. Гюрса распахивает багажник и закидывает в него полиэтиленовые пакеты, после чего разворачивается к зданию, желая забрать оставшиеся. И видит маленькие капли крови, ведущие к машине через весь двор, как крошечные следы его преступлений, мучительных и вовсе не изысканных на самом деле. Гюрса прищуривается, осознавая, что из-за крови эта машина завоняется окончательно. Вонь всюду преследует его, как призрак, шлейфом тянется за ним по улицам, остается на подошвах ботинок, словно приклеивается к ним чем-то настоящим. И все же нет сильной разницы, ведь он все равно хотел отогнать ее подальше и найти модель немного лучше. Как минимум с более вместительным багажником. Вернувшись домой, он наклоняется и прихватывает остальные пакеты, намертво завязанные посреди ванной комнаты. Смрад медленно выветривается благодаря настежь раскрытым окнам и вони чистящего средства. Гюрса вытирает капли пота с лица, цепляется взглядом за ржавчину в опустевшей ванне. Сильные моющие средства почти заставляют голову вращаться, приглушая мысли и желания, заставляя помещение перед глазами мутнеть. Гюрса отворачивается и тащит пакеты дальше. Двигаясь через коридор своей квартиры, цепляется за раскиданные на полу инструменты и маленькую пилу, которая в полутьме выглядит черной. Лезвия немного сверкают, даже если она вся в грязи. Гюрса осторожно переступает все это и идет дальше, стараясь не замечать, как сильно ноют мышцы на самом деле из-за всего, что он сделал этим утром. Через две минуты оказавшись в машине, он включает двигатель вместе с радиоприемником и находит любимую радиостанцию. Классическая музыка разливается по всей машине, и его паршивое из-за усталости настроение становится немного лучше. Через полчаса добравшись до неприметной пригородной свалки, Гюрса вытаскивает пакеты из машины и швыряет в горы раскиданного мусора. Ядреный смрад заставляет немного поморщиться. Вдали шныряют дети и бездомные, копошатся в мешках и растаскивают автомобильные запчасти, сваленные в дальней куче. Гюрса равнодушно следит за ними, размышляя, в какой момент кто-нибудь из них найдет расчлененный труп студента, который он здесь оставил. Из-за представления их кошмарно испуганных лиц он мягко усмехается. Возвращаясь к машине с ноющей болью в спине, он останавливается в нескольких шагах от капота, чувствуя, как в кармане оживает мобильный. В такое время ему может звонить лишь один человек. Гюрса закатывает глаза, вспоминая его лицо, и вслепую принимает вызов. — Дам десять процентов за это дело, — заявляет Дюнхан, рассказывая о маленьком задании для него на сегодня. — Вышлю фото и примерные координаты дома. Найди этого говнюка в северных кварталах и все сделай чисто. Гюрса лениво разглядывает засохшую кровь под ногтями. — Двадцать, — предлагает он. — Или выполню другой заказ, за который мне отвалят больше. При всем уважении, я вам не мальчик с остановки, за мелочь не работаю. Из динамиков слышится раздраженный выдох, однако Дюнхан прекрасно понимает, что человека с навыками Гюрса найти непросто. — Идет, — шикает он и резко отключается. Гюрса язвительно усмехается и выключает экран. — Какая же вы истеричка, ваше величество, — скучающе шепчет он, прежде чем поднять взгляд, мысленно высчитывая ближайшие маршруты в нищий северный квартал.

***

Дряхлый пригородный дом почти развален, но какая-то сила вынуждает его крышу держаться, как и эти грязные заплесневелые стены, наполовину заросшие плющом. Северный квартал Сойля никогда не выглядит лучше, и все же это зрелище заставляет что-то внутри него неприятно сжиматься. Гюрса вспоминает, в каком доме провел детство, и на лице появляется неприятная мрачная ухмылка. Их дом, расположенный в совершенно другом месте, выглядел почти так же из-за этого чертового плюща. Через внушительные трещины в окнах всегда залетал ветер, и внутри было смертельно холодно, как только наступала зима. Впрочем, каждой зимой он свято верил, что следующую проведет в месте получше. Ведь прослушивание в элитную школу балета обещало все изменить. Всех демонов изгнать из его жизни и подарить будущее, о котором он смел мечтать лишь по ночам. Как же легко было в это верить. Сказка всегда приятна, вот только иногда она может в секунду стать кошмаром. Гюрса оглядывает здание и выходит из машины, захлопывая дверь. Каким же сентиментальным он иногда становится, оказавшись в нищих кварталах. В доме виден включенный свет, который иногда мигает из-за перебоев электричества. Маленький передний двор зарос сорняками, всюду валяются осколки стекла и пивные банки из железа. Мусорные контейнеры переполнены, и несколько пакетов уже вывалилось на землю. Гюрса медленно движется к входным дверям, обходя контейнеры, и останавливается напротив металлических табличек с именами. Взгляд проносится по каждому и останавливается на имени, которое назвал Дюнхан. Гюрса задумчиво прищуривается. Четвертый этаж, последний, под самой крышей. Верхние этажи всегда сдаются намного дешевле. «Как же нищие любят влезать в долги, прекрасно зная, что отдавать будет нечем». Гюрса идет вверх по пыльной лестнице, ведь входные двери оказались раскрыты. Видит еще больше использованных шприцов на ступенях, но отворачивается, не желая верить, что пришел зря. Вряд ли этот ушлепок решил свести счеты с жизнью, даже если на него объявили охоту люди наследника. Гюрса выдыхает, остановившись напротив дальней двери на четвертом этаже. Вся грязная и покрытая царапинами, как из-за когтей настоящего зверя, она совершенно не производит хорошего впечатления. Влезать в долги к аристократам — еще более глупая идея при таком раскладе. Гюрса размышляет, как поступить, затем просто поднимает руку и вдавливает кнопку звонка. Высокий писк слышится из-за двери, разнесенный по всей квартире, ведь стены здесь явно из пенопласта. Медленно разминая запястья, скорее по старой привычке, Гюрса прислушивается, как вдруг замирает. Изнутри слышатся приглушенные голоса, которые явно спорят, прежде чем вдоль стен разносится шумный звук падения. Гюрса закатывает глаза, понимая, что открывать ему никто не станет. Развернувшись, он делает несколько шагов назад, вновь поворачивается и рывком вышибает дверь. Вступая в липкий мусор на входе, он морщится, но движется вперед, преследуя чужие голоса. Изнутри слышится крик, высокий и явно испуганный. Гюрса идет дальше, резко заглядывает в первые комнаты, но они все пустые. — Ким Сонгю, я слышу, что вы здесь, — нараспев протягивает Гюрса, переводя внимание на двери дальних помещений. — И лучше вам не прятаться. Входя в легкий дым коридора, напоминающий туман, но совершенно точно являясь лишь сигаретным дымом, он идет дальше и почти вслепую распахивает следующие двери. Именно они и скрывают хозяина квартиры. Гюрса разгоняет пальцами дым и замирает, увидев его, прежде чем резко кидается к стене. Сонгю кричит вместе с выстрелом, который выпускает из пистолета, затем стреляет снова. Пуля врезается в стену и оставляет дыру в бетоне. Ошметки старых обоев и штукатурка вмиг разлетаются в стороны, создавая еще больше пыли. — Выметайся из моего дома! — кричит Сонгю, размахивая пистолетом, и продолжает стрелять почти вслепую, ведь из-за собственного дыма ничего не видит. Гюрса является из этой дымки через секунду, как призрак, и единственным отточенным движением вышибает пистолет из его ладони. Сонгю отшатывается назад по инерции, явно не ожидая, что вошедший решит идти напролом, но и отойти далеко ему не разрешают. Гюрса делает еще шаг и рывком впивается пальцами в его шею. Резко вдыхая, мужчина выпячивает глаза, ответно впивается в его руку, пытается разжать хватку, однако даже не догадывается, какой сильный у того захват. — Какой ты смешной, аж в глазах потемнело, — признается Гюрса, цокая языком, находит взглядом лежащий пистолет и драматично вздыхает. — Гильзы из него часто в рот вылетают, знаешь, можно и пораниться. Зачем прячешь игрушки для взрослых, раз даже палить не умеешь? Вместо ответа Сонгю лишь некрасиво корчится, выкручивается в разные стороны, всеми силами пытаясь вылезти из захвата. Гюрса резко возвращает на него взгляд, сжимает еще сильнее и рывком толкает назад. Как-то слишком глупо оступившись, мужчина комично взмахивает руками и валится на пол. Гюрса весело улыбается, делает шаг и жестко пинает его лицо подошвой кроссовка. Высокий стон заполняет комнату, взлетая вверх по всем стенам. Кровавые брызги пачкают пол, смешиваясь с каплями слюней, которой тот исходится в надежде восстановить дыхание. Гюрса закатывает глаза и бьет снова, слыша еще более потрясающий стон, из-за которого даже кончики пальцев слегка немеют. — Да чтоб тебя! — приглушенно шипит Сонгю, вытирая ладонями грязное лицо, но лишь сильнее размазывает по нему капли крови. — Я все вам сказал еще в прошлый раз... через неделю я получу бабки и все отдам... это просто... — Я не коллектор, — обрывает Гюрса и резко бьет его снова. — Я наемник, ясно? Сонгю яростно кричит все бранные слова, которые может вспомнить, давится собственной слюной, но вырывается еще злее, ведомый не только гневом, но и страхом, присущим только нищим при виде коллекторов. Гюрса отступает назад и желает вновь придушить его, но замирает на половине шага. — Отпустите папу! — слышится внезапный крик за спиной, разбавленный тихим рыданием. Гюрса резко оглядывается. И видит около двери мальчишку лет четырнадцати, который медленно опускается на колени, дрожащий из-за сильной истерики, однако плачет совсем не как подросток. Какие-то вещи в нем кажутся странными, неправильными, словно неподходящие парню его возраста. Гюрса приглядывается и видит, что на самом деле ему явно больше четырнадцати. И все же эти огромные глаза, красные из-за слез, выглядят совсем детскими, как и его дрожащий высокий голос, создающий в помещении сильное эхо. Гюрса просто смотрит на него, испытывая непонятные чувства. И не замечает, как Сонгю кидается на него сзади, но теперь с ножом. Вспышка боли пронзает плечо, как молния. Гюрса шипит, шарахается назад, разворачивается и вновь вышибает из его ладони оружие. Гнев закипает внутри, разносится вдоль всего тела мягким пожаром, вынуждает его взгляд почернеть. Весь этот цирк стоило прекратить с самого начала. Вновь свалив мужчину на пол жестким ударом ноги, Гюрса наклоняется и цепляет отлетевший нож. — Вместо долга сынок твой сгодится, — вслух размышляет он на шумном выдохе, ощущая, как по коже стекает кровь, но не обращая на нее никакого внимания. Черный взгляд впивается в Сонгю, желающий заметить на его лице страх, но вместо него внезапно видит презрение. — Да пожалуйста, — выплевывает Сонгю, шумно дыша, и его лицо искажается омерзением еще сильнее, словно он вспоминает что-то мерзкое. — Все бабки на этого сраного сопляка уходят, никакие счета не оплатишь, пока возишься с этим немощным. Я буду смертельно рад избавиться от него, понял?! Гюрса прищуривается. — Папа... — слышится вновь его голос за спиной. Гюрса оглядывается и в легком замешательстве видит, как парнишка закрывает глаза и как-то нервно дергает правым плечом. Бессознательно или же в истерике. — Папа... давай пойдем... я хочу зефирки... — Да закрой же свою сраную пасть! — рычит Сонгю, всячески пытаясь вывернуться из захвата Гюрса, но словно взбешенный из-за сына намного сильнее, чем из-за него. — Давай, ты сказал, что он сгодится, так забирай его к чертовой матери! Или я нахрен сам прикончу его! Распилю на части и на черном рынке продам, как свинью. Бесполезный тупой придурок, да я его... Гюрса хмыкает и вновь бьет его ногой, заставляя заткнуться. — Прекращай визжать, или я сам распилю тебя. Бабки где? Сонгю рычит, сильнее выкручивается, затем снова получает за это. Гюрса начинает скучать. Всхлипы около двери затихают, через минуту вновь становятся громче. Какой-то частью мозга Гюрса к ним прислушивается, даже не осознавая этого полностью. Всего лишь какой-то пацан, подумаешь. Гюрса недовольно оглядывается на него в очередной раз, словно размышляя, действительно ли он может сойти вместо долга. И внезапно замечает еще одну вещь, которая кажется в нем совершенно неправильной. В каком-то смысле почти чудовищной даже, если помнить, что это всего лишь мальчишка. — И где остальное? — с легким интересом спрашивает Гюрса, кивая на его руку, которая ампутирована почти до локтя. Какие-то грязные тряпки прикрывают ее наполовину, словно обманывая тем, что кисть там все же есть, однако Гюрса прекрасно знает, как выглядят ампутированные конечности. И внезапно ему действительно становится интересно, что же за дерьмо творится в этом доме. Гюрса резко возвращает внимание на Сонгю, который вконец вымотался вырываться. Какое удивление — с его лишним весом он должен был устать еще вчера. — Лечить его пытался чужими деньгами, значит, — не спрашивает Гюрса, затем переступает через него и направляется к дальним ящикам. Зацепившись за них кончиком ножа, раскрывает каждый по очереди, но внутри находит один мусор. И грязные шприцы. Гюрса задумчиво их оглядывает: — Или ты сливал все на жалость к себе? — Инвалида терпеть мало радости, — шумно выдыхает Сонгю, вспотевший, шепчет проклятия, напрочь игнорируя плачущего сына. — Как только начнешь жить с одним из них, сразу это поймешь. Медленно поднимаясь с пола, он зажимает ладонью лицо, которое все еще кровоточит из-за ударов. Взгляд его мечется по комнате и вдруг испуганно кидается на высокий черный комод, сверху заваленный всяким хламом. Гюрса следит за направлением его глаз и хищно усмехается. Сонгю кричит, что денег нигде нет, однако его испуганный и нервный вид прекрасно дает понять обратное. Остановившись возле комода, Гюрса скидывает на пол все вещи, грязные и вонючие тряпки, всякие инструменты и упаковки лекарств. Внутри комода оказывается еще больше мусора, среди которого шныряют тараканы. Гюрса стряхивает их, лезет ладонями глубже и внезапно нащупывает несколько мятых свертков. Яростные вопли Сонгю подтверждают, что находка ценная. Через половину комнаты он вновь пытается кинуться на него. Гюрса мягко и профессионально уворачивается, из-за чего мужчина валится в гору вонючего хлама. Гюрса же возвращается к дверям, вытаскивая на ходу мятые купюры, пересчитывает их и понимает, что как минимум половина долга оплачена. Мальчишка внезапно выше поднимает голову, как только Гюрса проходит мимо, и смотрит на него заплаканными красными глазами. Без какого-либо страха на этот раз, словно в какой-то момент решил, что может стать сильным, даже если это невозможно в его положении. — Вы плохой человек, — полушепотом говорит мальчик, заставляя Гюрса замедлиться. Частицы осознанности в его глазах смешиваются с чем-то совершенно другим, непонятным и далеким, и все же теперь он кажется намного бесстрашнее, словно что-то внутри придает ему решимости. — И ворон накажет вас за это. Вороны спасут... всех. Гюрса резко останавливается. Весь напряженный и дрожащий, мальчишка резко отворачивается, словно его решимости хватило лишь на то, чтобы сказать это. Закрыв глаза, он прижимается сильнее к дряхлой стене, словно надеясь слиться с ней воедино. Гюрса прожигает его взглядом, не двигаясь, слышит его шумное дыхание даже на расстоянии двух шагов. И понимает, что это именно то, что он должен был найти в этом жалком северном квартале. Изнутри помещения доносятся вопли Сонгю, который вновь кричит о том, как сильно ненавидит этого парня, из-за чего тот прижимается к стене еще сильнее. Выходя на свет из горы воняющего мусора, Сонгю гневно сжимает кулаки, явно намеренный прикончить его. Гюрса хмыкает, оглядывается и рывком швыряет в него нож. — Через неделю вернусь, приготовь бабки, — напоминает он, заканчивая их разговор на его криках, затем опускает взгляд на мальчишку и хватает за шиворот. — Идешь со мной, пацан.

***

Все кажется сильно размытым, когда он медленно раскрывает глаза. Все сливается воедино, как краски, которые кто-то перемешивает, прежде чем вновь разъединиться на части. Вдыхая немного сильнее через нос, он моргает еще несколько раз. И помещение приобретает более четкие очертания. Вместо всего привычного и знакомого Чимин видит совершенно чужие серые и темные тона, которые складываются в очертания дивана, жесткого ковра, черного столика, нескольких металлических стульев и целое разнообразие черно-серых подушек, выставленных в идеальный ряд на кровати. Именно на той кровати, на которой он и расположился. Чимин резко вскакивает, и через миг половину тела пронзает кошмарная боль. Зажмурившись, он низко и приглушенно стонет, ощущая, как вся кожа вспыхивает пламенем. Замирая без всяких движений почти на минуту, он просто размеренно дышит, давая боли понять, что она победила, и лишь через минуты две она отступает, позволяя вновь медленно раскрыть глаза. Чимин тихо дышит, приглядываясь, и первым делом раскрывает одеяло, которым накрыт, надеясь выявить причину боли. И видит несколько слоев идеально завязанного бинта на своем бедре, дающего понять, что под ним прячется довольно большая рана. Чимин сильно прикусывает губы, пытаясь вспомнить, что произошло и какого черта он делает в чужом доме. Как вдруг воспоминания вспыхивают в голове лавиной, из-за чего он вынужден снова закрыть глаза. «И кто тебе, маленькая шваль, разрешил вспоминать Санги?» Чимин шумно выдыхает и морщится, вспоминая кипящей злостью голос Чонгука, прежде чем тот вытащил нож откуда-то из своей задницы и вогнал в его бедро. Воспоминания настолько яркие, что призрачная боль возвращается, словно Чонгук ранит его второй раз. Чимин переводит дыхание, всеми силами концентрируясь на том, что этот ужасный момент теперь в прошлом. Сейчас важно просто не делать резких движений. Чимин шумно сглатывает, изгоняя прочь все мысли и воспоминания, в которых совершенно не хочет больше копаться, открывает глаза окончательно и вновь обращает внимание на черно-серые предметы, окружающие его. Вместе с идеальными белоснежными стенами эта комната кажется пугающе чужой. Чимин никогда прежде не просыпался в таких шикарных местах. Исключая отели, в которые Хосок изредка приглашал его на ночь, не желая ехать в свои апартаменты через весь город. «Хосок». Чимин замирает в чистейшем ужасе, внезапно вспоминая, чем закончился тот кошмарный день. Валяясь на полу собственной жалкой квартиры, он из последних сил, почти теряя сознание из-за потери крови, вытащил мобильный из кармана и позвонил на первый попавшийся номер. Вне всяких сомнений, им оказался номер главы Ингерро. И теперь он лежит в его шикарных апартаментах, где раньше был всего раз, но и тогда налитый кровью член Хосока перед его лицом не позволил рассмотреть весь декор. Мягко облизываясь, Чимин оглядывается, ощущая, как его распирает кошмарный интерес и вместе с тем немного страха. Из-за всего, что напоминает ему, какой он чужак в этих стенах на самом деле. Чимин разглядывает высокие потолки, маленькие современные лампы, подушки всех оттенков серого вдали и шикарный черный диван, который выглядит настолько чистым, словно его вылизали языком. Чимин склоняет голову набок, представляя, как много шлюх этот диван видел до него. И это заставляет его резко отвернуться, сильнее сжимая пальцами мягкое одеяло. Здравый смысл напоминает, что это нормально и в порядке вещей, ведь глава Ингерро — не его парень, не просто человек из соседнего квартала, с которым он иногда трахается. Чимин грустно усмехается. Даже при всех его стараниях и той силе, с которой он пытался ему понравиться, глава Ингерро остается человеком из другого мира, имеющий полное право смотреть на него как на всех остальных своих шлюх, одновременно с ним трахая и еще двадцать таких же, как он. Именно эти мысли еще сильнее вводят его в замешательство, ведь он окончательно прекращает понимать, какого черта проснулся в этом доме. Вдали распахиваются двери — бесшумно, однако последующие мягкие шаги по ламинату дают понять, что кто-то вошел. Чимин напряженно вглядывается в большой зал, не разделенный дверью с этой комнатой. И видит, как в нем появляется высокий мужчина в черном, один из головорезов Хосока, держащий что-то в ладонях. Чимин прекращает дышать, едва понимает, что он принес поднос еды. — Все верно, он пришел в себя, — вмиг докладывает амбал через наушник связи, оповещая кого-то на той стороне. Чимин все еще не двигается. — Господин Пак, вы не должны вставать, пожалуйста, не двигайтесь. Я принес вам ужин, его недавно разогрели. Вам помочь поесть? «Господин Пак?» Чимин настолько растерянный, что мужчина явно теряется тоже, пытаясь понять, что сказал неправильно. — Господин Чон сказал, что приедет позже, — объясняет он дальше, затем приближается и с невероятной осторожностью опускает перед ним поднос. Вкусный запах мгновенно вытесняет все мысли. Чимин шумно вдыхает, даже не пытаясь вспомнить, как давно ел в последний раз. Громила же тактично отступает назад и внезапно кланяется. — Если вам нужна помощь, обращайтесь, я всегда за дверью. Господин Чон велел заботиться о вас, пока его нет. Чимин вновь забывает о еде. «Какого дьявола он несет вообще?» Всевозможные вопросы распирают его изнутри, однако Чимин силой останавливает себя, решая, что все спросит, как только Хосок вернется. И все же даже вскользь брошенное «господин Чон велел заботиться о вас» действует на него настолько сильно, что внутри все сжимается. Дрожащими пальцами обхватывая палочки для еды, Чимин силится не расплакаться, как девчонка, из-за невероятно приятных слов, которых раньше даже не мечтал услышать. Хосок не просто вывез его из дома, обработал рану и перевязал ее, но и позволил остаться здесь, а теперь ему приносят ужин лишь по его приказу. Чимин давится едой, словно это поможет не развалиться на части прямо здесь. И вкус настолько потрясающий, что он неосознанно прикрывает глаза. Как же дьявольски давно он не ел настоящих овощей, а не тех дешевых, которые продают в пригороде. Чимин запивает все свежевыжатым соком и действительно не верит, что это не какой-нибудь издевательский сон. Через примерно час дверь распахивается второй раз. К этому времени Чимин еще немного поспал, включил тихий плазменный телевизор на стене и даже смог медленно дойти до ванной комнаты, опираясь на того самого мужчину, который ранее приносил еду. И сейчас, вновь оказавшись на огромной кровати, он вскидывает голову и с интересом прислушивается. Вдали звучат решительные шаги, и даже по ним он легко может узнать человека, который приехал, явно отказавшись от большинства своих важных дел. Всегда двигаясь решительно и без сомнений, Хосок производит впечатление влиятельного человека, обладающего силой и огромной властью, которую все остальные часто слышат даже на расстоянии. Каждый раз, когда он идет, Чимин невольно задерживает дыхание, плененный звуками его хищных шагов и приглушенным серьезным голосом, которым он раздает приказы, на этот раз говоря мужчине оставаться снаружи и никого больше не впускать. Чимин облизывается, волнуется его приближением, их встречей, которая наконец состоялась. Чимин прекращает дышать окончательно, когда шаги слышатся совсем рядом, и против воли расплывается в мягкой усмешке, как только наконец видит Хосока, идущего через большой зал и поднимающего взгляд, чтобы встретиться с ним глазами. Чимин совершенно беспомощен перед тем, какие сильные чувства этот властный мужчина вызывает в нем, лишь взглядом заставляя поверить, что все произошедшее дерьмо ничего не значит на самом деле. — Детка, не спишь? — спрашивает Хосок с полуулыбкой, распаляющей Чимина изнутри, и приближается к его кровати, прежде чем вытягивает ладонь и мягко касается пальцами его волос. Чимин без всяких слов смотрит на него, каждой клеточкой тела ощущая это прикосновение, нежное и совершенно непривычное. И едва не трескается, не верящий, что глава Ингерро действительно прикасается к нему таким образом. — Я был сильно занят, но отменил несколько встреч, чтобы приехать. Честно говоря, ты чертовски испугал меня, малыш. «Испугал?» Чимин решает, что просто ослышался. И его растерянное молчание заставляет мягкое лицо Хосока немного потемнеть. — Как ты знаешь, я серьезно отношусь к вызовам, которые чужие кланы мне бросают, пытаясь вывести из себя, — мрачно признается Хосок, и на контрасте с его тоном эти нежные прикосновения заставляют Чимина растеряться еще сильнее. — Люди вечно выслеживают моих близких, пытаясь причинить мне боль или шантажировать, но я это дерьмо не терплю. Именно поэтому ты должен сказать мне, кто это сделал. Возвращаясь к реальности, Чимин медленно осознает его слова. И темные воспоминания вновь накидываются на него, заставляя резко отвести взгляд. «Клёвая идея, правда?» Раздраженный и рычащий голос Чонгука вынуждает его поморщиться. Хосок прекрасно это замечает, как всегда видит и остальные вещи, которые его подчиненные любят скрывать от него. И просто не может оставить это без внимания. — Детка, кто это сделал? — негромко спрашивает Хосок второй раз, обхватывая лицо Чимина теплыми ладонями и склоняясь над ним сильнее, чтобы внимательно посмотреть в его глаза. Близость такого рода вновь срывает дыхание младшего, однако на этот раз Чимин понимает, что просто обязан ответить. Иначе этот человек решит, что он что-то скрывает от него, и это легко станет катастрофой. — Какой... какое животное ранило тебя? Чимин на мгновение закрывает глаза, изнутри распаленный его искренним беспокойством, которое кажется как никогда настоящим. — Извини, я не хотел, чтобы ты переживал или отвлекался от дел, — негромко отвечает Чимин, встречаясь с ним взглядами. Хосок внимательно смотрит на него, и под его пристальным вниманием что-то внутри Чимина и правда трескается. Ведь его волнение связано с тем, что кто-то пытается его шантажировать. И явно никак не связано с состоянием Чимина напрямую. — Я виноват, я допустил это, вляпался в неприятности. Но я обещаю, это не касается тебя или твоего бизнеса. Люди из моего окружения даже не знают, что мы иногда встречаемся, и никто бы не напал на меня, пытаясь навредить тебе. Извини, ты... можешь не волноваться. Хосок внезапно усмехается, и это заставляет Чимина замолчать. — Я счастлив слышать, что в городе не нашлось придурков, которые снова поперли против меня, — честно отвечает Хосок, и его лицо немного смягчается, но вновь становится серьезным. — Им бы я оторвал все руки, но... это ничего не меняет, детка. Какой-то кретин посмел обидеть моего мальчика, и я это дерьмо так не оставлю. В голове Чимина, кажется, происходит маленькое короткое замыкание, перемешивающее все мысли. В наступившей пустоте ничего не найти и не опознать. Виднеются лишь мрачные глаза Хосока, смотрящие на него, как два раскаленных гневом демона, и Чимин действительно не знает, как понимать это. Все время ощущая себя просто его шлюхой, он совершенно растерян при мысли, что может значить для него что-то большее. Изнутри вырываются тысячи вопросов, но Чимин может озвучить лишь самый глупый: — Что?... Хосок прищуривается, явно делая скидки на его состояние, на количество лекарств, которые действительно ему вкололи, и решает быть намного терпимее с ним, чем с остальными. Наклоняясь еще ниже, он мягко приглаживает его лицо ладонями и почти нежно улыбается, смотря в его маленькие блестящие глаза: — Я за своих людей всех в порошок стираю, и твоя милая мордашка к ним тоже относится, разве ты не знал? — спрашивает он со снисходительным выражением, цепляя пальцами подбородок Чимина и приподнимая его лицо вверх. — И если какой-нибудь говнюк начинает нарываться, это значит, что я должен вмешаться и напомнить ему его место в этом городе. Наглядно показать, что нападение на некоторых людей приводит к последствиям. В том числе к смерти. Все должны это знать, если хотят проснуться на следующий день. Что, ты не согласен? Чимин сильнее поджимает полные губы, прекрасно понимая, что должен все рассказать. Выдать всю правду, того проклятого человека, который явно слетел с катушек после смерти Санги и всей войны, которая и на его жизни оставила след. Человека, который прежде казался если не близким другом, то как минимум не чужим, ведь их соединяли многие общие воспоминания, включая и людей, которые были рядом. Все это превратилось в пыль. Чимин прекрасно почувствовал это в момент, когда ледяное лезвие ножа вспороло его кожу, а по ноге потекла горячая кровь. Весомая причина прекратить считать его хоть кем-то. Весомая причина признать, что Чонгук ему больше никто, и переживать из-за него дальше нет никакого смысла. И все же что-то его останавливает. Имя почти готово вырваться изо рта, как и весь рассказ о произошедшем. Чимин закрывает глаза. «Блядский Чонгук пырнул меня ножом». Весь красочный рассказ распирает младшего на части, однако он всеми силами держит рот закрытым. Ведь как только скажет это, в тот же момент подпишет Чонгуку смертный приговор. — Извини, я правда виноват, — выдыхает Чимин, вновь находя его взгляд, и несильно улыбается в надежде не дать их разговору превратиться в слишком серьезный. — Не переживай, хён, этот говнюк еще получит, что заслужил. Я просто не хочу... впутывать тебя. И отвлекать. Ты же всегда мне говорил, что очень занят и не можешь пинать каждого встречного. Вместо ответа Хосок задерживает на нем взгляд, затем как-то слишком нежно улыбается, вновь вырывая из-под Чимина землю. — Иди ко мне, — просит он вместо всего остального. Чимин несильно приподнимается, позволяя старшему откинуть одеяло и забраться к нему на кровать. Приглушенный запах мужского одеколона вмиг заставляет его вдохнуть глубже, впитывая этот аромат, позволяя ему задержаться на языке и проникнуть в него, впитаться в его тело. Хосок придвигается еще ближе, немного усмехается и обхватывает его ладонями за талию, прижимая сильнее к себе, но сохраняя в своих действиях осторожность. Ножевое ранение не прощает резких движений, и он прекрасно помнит это, запрещая Чимину двигаться. И все же младший замирает по совершенно другой причине. Ведь прежде глава Ингерро жестко швырял его на простыни, к тому времени оставшись без одежды, и ни капли осторожности в его движениях не было. Чимин вспоминает все случаи, каждый их потрясающий секс, разгоревшийся боем на кровати или на любой другой поверхности. И никак не может вспомнить ни одного случая их объятий, которые не предполагали сексуального напряжения. Чимин просто не верит, что этот человек может обнимать его без всякой причины. — Я правда испугался, — признается Хосок негромким и серьезным тоном, выше поднимая взгляд, и мягко приглаживает волосы Чимина, заглядывая в его глаза. Чимин не двигается и даже не дышит, кажется, плененный его темным взглядом и этим чудовищно странным моментом между ними. — Я приказал всем прочесать квартал, в котором тебя нашли. Я надеялся найти этого урода, хотя даже не знал, как он выглядит, потому что ты уже был без сознания и ничего сказал. Я просто... — Хосок шумно выдыхает, отводя взгляд. Чимин поражен его искренностью. — Я хотел все кишки из него вытащить. Эти дерзкие твари из пригорода не имеют права даже пальцем прикасаться к тебе, ты слышишь? Вместо всяких слов Чимин хочет просто расплакаться, настолько давно мечтающий услышать что-то подобное. Все клеточки тела кричат ему признаться, ведь это сблизит их еще сильнее. Чимин ведь всегда этого хотел. И все же он ничего не говорит. Чонгук оказался настоящей занозой в заднице, и прикончить его с помощью людей Ингерро оказалось бы как никогда просто, однако вопреки всему Чимин принимает решение расправиться с ним своими силами. В конечном итоге Чимин прекрасно знает его слабые места, и именно эти раны он с наслаждением вскроет, как только встретит Чонгука в следующий раз. Боль распространяется вдоль раны, как только он пытается двигаться, и это заставляет его вновь остановиться. Чимин лишь осторожно тянется к нему, чертовски медленно, и зарывается лицом в приятно пахнущую шею старшего. Как странно ощущать спокойствие рядом с ним, когда нет ни шуток, ни легких издевательств, ни сексуальных взглядов и горячих касаний. Чимин в ужасе понимает, как сильно ошибался, считая, что человек вроде Хосока не способен на все это. Ведь именно его ладони сейчас обхватывают его чуть сильнее и прижимают к себе, накрывая его спину пушистым одеялом. Ведь именно его дыхание, мягкое и щекочущее, чувствуется в волосах. И эти же волосы он мягко целует и приглушенным шепотом говорит, что Чимин должен поправляться. — Я останусь еще ненадолго, а ты засыпай, — шепотом просит Хосок, приглаживая спину Чимина настолько нежно и медленно, что младший задерживает дыхание. — Когда проснешься, меня не будет, но я вернусь позже. Через несколько дней, наверное, сможешь выйти отсюда, но сейчас я хочу, чтобы ты остался, ты понял? Чимин боится даже открывать глаза, словно этот потрясающий сон вмиг закончится. — Да, хён, — отвечает он из последних сил, проглатывая непрошеные слезы и надеясь, что старший их не заметит. — Я... спасибо. Хосок мрачно усмехается вместо ответа и еще сильнее прижимает его к себе, позволяя окончательно расслабиться. И действительно поверить, что все реально.

***

Черные стены его личного помещения в резиденции выглядят бесконечными в темноте, или же ему это просто кажется из-за того, как долго он продолжает на них смотреть. Квадратные часы возле двери показывают одиннадцать вечера. Джин переводит на них взгляд, следит за тикающей секундной стрелкой, которая считает первые минуты к полуночи. И не может даже пошевелиться. Или же просто не хочет, всеми клетками души боясь вспомнить, что происходило в этом помещении этим утром. Какое еще непростительное дерьмо вытворил Чонгук, как сильно он напрашивается на чудовищные методы казни, как глубоко проник в его сердце и голову, из-за чего его стоило выгнать намного раньше. Вероятно, задолго до этого дня. Когда еще Джин не начал осознавать, что вытащить этого демона из-под кожи ничем не выйдет. И никакие чертовы лекарства не сделают это за него. Не выдерживая этих мыслей, он шумно выдыхает, но остается неподвижным. Лекарства, разбросанные по всему помещению неосторожным движением Чонгука, сейчас вновь сложены в высокий флакон и спрятаны в ящик. Клинеры в резиденции прекрасно знают свое дело. Как только Джин отсюда вышел, они мгновенно привели все в порядок. И за это он предпочитает злиться на них еще сильнее. Ведь никакой мнимый порядок не заставит его забыть, как чудовищно сильно и жадно Чонгук его схватил. Как впился в него жестким поцелуем, как завалил на этот проклятый стол. Как обжигал его шею дыханием. Всюду оставил следы, которые теперь ничем не вымыть из кожи и памяти. Все они впитались в его него и прожгли дыры лучше всякого пламени. Джин сильнее напрягается, не открывая глаза, издевательски вспоминает все детали их встречи и лишь выдыхает носом, всеми силами стараясь не сорваться. В этих стенах терять контроль запрещено. Как запрещены и остальные бесчисленные вещи, включая и все, что он позволил Чонгуку сегодня. В последнее время Джин потрясающе справляется с тем, чтобы нарушать правила. И все же он прекрасно знает, как исправить это. Вытащив мобильный из кармана, Джин смотрит на выключенный дисплей, затем резко включает и находит Чонхёна в списке последних вызовов. jin: вывези чонгука как можно дальше и скажи никогда не возвращаться. Джин стеклянными глазами смотрит на текст сообщения. Дрожащие пальцы намерены нажать на «отправить», но сердце как никогда им противится. Истошно воет внутри, изматывает криками, разгоняется и кричит еще громче. Джин прикрывает глаза, отчаянно пытаясь заставить мозги и сердце исполнить приказ. «Отправить». — Это правильно, — шепчет Джин отражению большого зеркала, даже если не смотрит на него. Приглушенный из-за хрипов голос падает еще ниже, пока не становится едва слышимым. — Это... правильно. Джин редко позволяет себе импульсивные решения. И все же Чонгук, как всегда, даже в свое отсутствие выкручивает его наизнанку, давая понять, что правила резиденции на него не распространяются. Как и все остальные правила их ебаного мира. Чонгук никому не подчиняется, никого не слышит и не воспринимает всерьез. Включая и смертельно испуганное сердце Джина, на которое Чонгук смотрит с равнодушием, словно действительно не понимает, какого черта оно так вопит каждый раз, едва он возвращается. «Не смей их слушать». Джин обреченно прикрывает глаза. И выключает экран. Не выдерживая, вскоре рывком поднимается. Включает его снова и звонит Чонхёну, однако с приказом сделать совершенно не то, что планировал. Вопящее сердце кричит еще сильнее, разогнавшись в груди, но на этот раз Джин его игнорирует. Решительность разливается по венам, нагревает его изнутри, заставляет сильнее сжать мобильный. И вопреки всему озвучить то, чего он хочет на самом деле. Даже если завтра из-за этого весь мир разрушится. В конечном итоге Джина не испугать концом света, ведь он внутри него давно состоялся.

***

Кровавые капли слетают на землю, пачкают его лицо, остаются на щеках и на волосах, но он никак не остановится. Гнев затапливает все, к чему прикасается, плещется внутри него ядовитыми волнами и вскипает, пуская наружу огромные пузыри. И заставляет продолжать. Кисти горят пламенем из-за напряжения, как и пальцы, которыми он сжимает чужой воротник, прежде чем разжать и вновь замахнуться, обрушивая на него еще больше своей ярости. Чистой и даже животной, невероятной, разрушающей все на его пути, как ядовитый дым. И даже вдохнуть нельзя. Все пропитано им, все отравлено. Каждый вдох легко станет последним. Как и каждое их движение, направленное на вред людям, которых он теперь защищает любой ценой. Им всем стоило думать, прежде чем что-то делать. Чонгук останавливается лишь когда чувствует, как чудовищная боль заливает все мышцы, давая понять, что он больше не поднимет руки. В грязи валяются лохмотья, которые раньше были одеждой, и кровавое месиво из мозгов и мяса, которое раньше было чьей-то головой. Чонгук шумно дышит, смотря на изуродованного человека, который явно больше не встанет. И едва сам может стоять. Чертовски дрожащие пальцы давно занемели и не двигаются. Ресницы сильно слипаются из-за крови, попавшей на его лицо, и он почти чувствует, какая она горячая и все еще свежая, остывающая на его коже. Вскидывая ладонь, он резко вытирает лицо, всеми силами игнорируя болезненные волны, приказывающие прекратить наконец двигать руками. Вместо этого он вытирает кровь, но лишь сильнее размазывает ее по щекам. Кровь смешивается с грязью и потом, однако он не различает запахов, но относительно призрачно может представить, как сильно воняет, голыми руками забив человека до смерти. — Чонгук, — слышится приглушенный голос Юнги откуда-то издали, словно их разделяет целая пропасть, даже если в реальности старший стоит за его спиной. Чонгук не оглядывается. И ничего не отвечает. — Все закончилось, слышишь? Вместо ответа Чонгук стоит в молчании еще около минуты. Затем медленно разворачивается, идет мимо Юнги и остальных воронов, направляясь к мотоциклу вдали, и включает двигатель. Истощенные драками руки дрожат еще сильнее, давая понять, что с мотоциклом он не справится, однако его это не волнует. Чонгук просто хочет закончить этот выезд. Им не всегда везет сделать все чисто. Иногда кровь разливается рекой, и с этим можно только смириться. Вороны провожают его взглядами, переглядываются между собой, напряженно поглядывают на Юнги, как на старшего из них, но и он молчит, с легким сожалением глядя на мокрый мотоцикл. И на разорванный труп, который Чонгук оставил, просто потому что на другом его плече вместо ангела сидит еще один демон, который явно никогда не отговаривает его от вещей, которые приходят к нему в голову. Час назад они ворвались на территорию чужой преступной банды, желая выкрасть их припасы и оружие. Вороны хотели задавить их числом, заставив признать поражение и остаться в живых, пожертвовав им часть того, что они имели. Все хотели попытаться избежать насилия. Однако Чонгук, определенно, имеет огромные проблемы с гневом. Как и с пониманием того, как сильно его иногда разносит, стоит лишь кому-то проявить немного дерзости. — Возвращаемся, — говорит всем Юнги, оглядывая воронов и кивая на машины, забитые припасами и выкраденным оружием. И действительно не собирается никак комментировать произошедшее. — Чонгук вернется позже. Вороны кивают, оглядываются на мотоцикл Чонгука, некоторые из них даже хотят подойти, однако строгий взгляд Юнги запрещает им делать это. Без сомнений, этого парня сейчас лучше оставить в покое. Мелкий дождь становится сильнее, размывает грязь по дорогам, омывает каплями его лицо, смывая остатки крови. Чонгук закрывает глаза, но не двигается, даже когда слышит звук выезжающих машин, которые возвращаются в обитель воронов. Чонгук хочет развернуться и последовать за ними, но какая-то сила заставляет его остаться. Вновь посмотреть на оставленные здесь мертвые тела, вернуться взглядом к тому, которого он лично прикончил. Чонгук ничего не чувствует при виде него, кроме пустоты. Санги оказался действительно прав, как всегда, когда предупреждал, что улицы этого города отнимают столько же, сколько и дают. Вероятно, именно они и отняли его сердце, вытащили из груди и просто забрали, не спросив разрешения. Чонгук смотрит на трупы и как никогда сильно ощущает его отсутствие. Мягкая вибрация в кармане заставляет немного отвлечься. Чонгук дрожащими пальцами вытаскивает мобильный и вчитывается в пришедшее сообщение. sehun: давай поговорим. встретимся возле «осколков железа». Чонгук действительно не хочет никого видеть, включая и этого человека, но в конечном итоге Сехун давно искал встречи с ним. В последние месяцы времени на них все меньше. Чонгук шумно выдыхает и выкручивает газ, направляясь в северные части города.

***

Сехун замахивается и отвешивает Чонгуку жесткий удар прямо в лицо. Через десять минут после его сообщения это явно не то, чего младший ожидал, согласившись встретиться. Кожа мгновенно вспыхивает пожаром, окрашиваясь в красный. Инерция заставляет отшатнуться назад. Чонгук прикрывает глаза на мгновение и шумно вдыхает, ощущая, как искры праведного гнева вскипают внутри и поджаривают его, как в адском пламени, заставляя рассудок помутнеть. И все же он не должен терять контроль. Как минимум сейчас. За последние двадцать четыре часа он делал это слишком часто и натворил немало вещей, которых не хотел. И все же сдержаться непросто. — Я впечатлен, — низким и глубоким голосом признается Чонгук, оглядывая старшего взглядом, прекрасно дающим понять, в каком он бешенстве. Кончики пальцев медленно проходятся по воспаленной щеке, затем его ладонь опускается вниз. Но не его глаза. Чонгук даже не моргает, выжигая взглядом лицо Сехуна, и это заставляет старшего еще сильнее нахмуриться. — Больше никогда, сука, так не делай. Сехун еще сильнее впивается пальцами в ладони, сжимая их настолько жестко, что они почти белеют из-за напряжения. — Санги ничего не значил для тебя? — резко спрашивает он. Чонгук прищуривается, оценивая его мрачным взглядом. Болезненное для него имя влетает прямо в грудь, как выстрел, но он напрягается всем телом, не позволяя ему себя ранить. Защита из бетонных стен и железа, выстроенная внутри него и призванная защитить его жалкое сердце, не должна разрушиться из-за одного выстрела. Чонгук криво усмехается, давая понять, что это не работает. Никакой крови. Сехун не ранит его таким глупым вопросом. — Я любил его, — медленно отвечает Чонгук. — И ты прекрасно это знаешь. — Как и мы все, — шипит Сехун, сжимая кулаки еще сильнее, словно в любой следующий момент может сорваться. Чонгук внимательно следит за ним. — Вот только ты среди нас единственный, кто ебал все вещи, которым Санги нас учил, раз можешь вогнать ебаный нож в человека, которого раньше защищал! В попытках понять, о чем он, Чонгук немного склоняет голову, прежде чем ответ становится очевиден, ведь находится на самой поверхности. Взбешенное состояние Сехуна красочно объясняет все. Чимин — в нем вся причина. Им явно удалось поговорить сегодня. Как только дело начинает касаться этого парня, Сехун становится крайне эмоциональным, что Чонгук давно заметил. И следует пресечь это как можно раньше. Сехун не имеет права обвинять его в вещах вроде этой. — Встречался с Чимином, значит, оно и видно, — выдыхает Чонгук и приподнимает брови, давая старшему понять, насколько это глупо. Сехун напрягается до кончиков пальцев, вцепившись в него взглядом. — Чимин сам нарвался, ты должен знать это. Как раз из-за упоминания Санги я его и порезал. Вспомни это в следующий раз, как захочешь напомнить мне его имя. Я и в тебе еще одну дырку сделаю. Из-за обжигающего гнева Сехун почти прекращает дышать, однако прикладывает все оставшиеся силы в надежде сохранить контроль. — Не смей больше прикасаться к Чимину, ты понял? — низким из-за ярости голосом говорит Сехун, почти шепчет или же рычит, выплевывая эти слова и всем на свете давая понять, как много вещей Чимин значит для него. — Иначе, клянусь дьяволом, ты пожалеешь. Ледяной воздух на улице начинает немного искриться, раскаленный горячим дыханием старшего и его черными глазами, которые лучше всяких слов предостерегают Чонгука, намекают закончить их разговор и просто согласиться. И все же этого недостаточно. Чонгук не из числа людей, которых легко запугаешь. И Чонгук явно не привык никого жалеть, даже если перед ним его хён, который был рядом в самые темные дни его жизни. Как только человек перед ним вспоминает Санги, желая ранить Чонгука, он должен знать, что последует за этим. — Как трогательно, хён, — цинично отвечает Чонгук, и его лицо вновь озаряется мрачной усмешкой. Ведь он прекрасно знает, как сделать больно, заставив Сехуна пожалеть, что начал обсуждать все это. — Чимин, правда, не вернется к тебе даже после этого. Чимин в принципе не вернется, знаешь, даже если ты из кожи вон выпрыгнешь, стараясь ему показать, как сильно он тебе важен. Какая жалость, что ты даже через полгода надеешься на это. Чимин не вернется, хён. Даже в полутьме вечернего квартала можно заметить, как лицо Сехуна искажается болью. Чонгук знает, на что надавить. Впиваясь пальцами в ладони еще сильнее, старший на мгновение закрывает глаза, пораженный его кошмарными словами, которые на самом деле являются правдой, неуместной его сердцу. И понимает, что больше не может сдерживаться. Чонгук ранил Чимина, ранил его самого, и жалеть его после всего этого не остается никаких сил. Сехун медленно вдыхает вечерний воздух, находясь на краю обрыва своего самообладания. И через секунду, ведомый болью, делает шаг в эту пропасть, отрезая все пути назад. Ведь просто не может иначе. — Все мы долгое время молчали, но... это ведь из-за тебя он поперся в квартал Чунпхэ в тот день, — медленно говорит Сехун, раскрывая глаза. — И остановился именно в том баре, который потом расстреляли аристократы. Чонгук каменеет. Взгляд мгновенно становится стеклянным, дыхание рвется на выдохе и замирает. Сердце замедляется, как на ржавых рельсах, прежде чем сжимается настолько сильно, что все тело пронзает вспышкой боли. Чонгук молча смотрит на Сехуна, чудовищно медленно осознавая, что он на самом деле сказал. Всеми клетками души пытается верить, что ему все послышалось. — Что? — шепотом спрашивает Чонгук, медленно вдыхая, но весь воздух словно налился свинцом и не проникает дальше горла. Испачканные чужой кровью пальцы начинают дрожать. Чонгук напрягает их, сжимая, вновь пытается вдохнуть, но не может. — Что ты нахуй несешь? — В смерти Санги ты виноват, Чонгук, — медленно повторяет Сехун, совершенно равнодушно и холодно. Чонгук испуганно делает шаг назад. Мягкие выстрелы он может пережить, ведь его сердце действительно защищено, но когда в него летят огромные снаряды, это оказывается смертельно. Все вокруг становится громче. Ледяной ветер усиливается. Разгоняясь между дряхлыми домами, мчится вдоль пустого квартала и низко воет, создавая в тишине совершенно жуткие звуки. Как из глубины пропасти, кишащей кошмарами, в которой Чонгук внезапно оказался. Как же там темно, непроглядно и холодно. Как же нечем дышать. Чонгук хрипло вдыхает, цепляясь отчаянным взглядом за Сехуна, но его силуэт расплывается перед глазами, вытягивается во все стороны и становится едва различимым. Как чудовище, созданное из жидкой лавы или воска. Расплывается по всей дороге, прекращая напоминать человека. Чонгук дышит сильнее и намного чаще, всеми силами втягивая проклятый воздух, но не может дышать. — Больно, правда? — спрашивает кто-то издали, стоящий слишком далеко. Как на другом конце планеты. — Чонгук, ты не единственный, кто умеет причинять людям боль, ты понимаешь? Я не хотел тебя ранить, но ты меня к чертям вынудил. Всегда помни, что люди могут защищаться, если решишь использовать их слабости. И они тоже используют твои против тебя. Чимин этого дерьма не заслуживал, просто признай, что ты слишком... Все чернеет. Чонгук рывком разворачивается, наконец понимая, что задыхается. И слушать дальше нет смысла. Все звуки отдаляются, сливаются воедино и начинают напоминать лишь бессмысленный шум. Как старое испорченное радио, громкость которого выкручена на максимум. Все шипит помехами — изнутри его головы и снаружи. Все окружающие предметы и здания пульсируют, и он действительно прекращает их нормально видеть. И все же какая-то чудовищная сила несет его дальше. Чонгук решительно идет вперед, совершенно не видя дороги, и слышит лишь истерично кричащее сердце, которое разгоняется в десять раз, словно хочет вылететь из груди ракетой. «В смерти Санги ты виноват, Чонгук». Внезапно спотыкаясь о собственные ноги, Чонгук падает в грязь. — Чонгук, — слышится тот же голос, но внезапно смертельно испуганный. И он явно приближается. — Черт возьми, ты... Чонгук! Бесполезные короткие вдохи разрывают грудь, онемевшие легкие жадно всасывают вечерний воздух, но заставляют его лишь хрипеть и кашлять. Как же темно. И как сложно дышать. Чонгук пытается рывком подняться, взмахивает руками, но равновесие теряется окончательно. Весь мир кренится в сторону и в итоге опрокидывается. Голова падает вниз. Грязная дождевая вода из лужи заливает лицо, впитывается в его волосы, наполняет рот, которым он истерически пытается дышать, бесполезно втягивая воздух. Какое глупое занятие. Какое смешное. Все заливается черным. Чонгук больше не может полагаться на зрение — только чувствовать. И он чувствует, как где-то в кармане оживает мобильный, пуская вибрации по ноге, даже если рассудок не обращает на них никакого внимания. junghyung: через полчаса на границе сондона. это приказ короля. Чонгук не может прочесть сообщение, потому что не может дышать. Вцепившись в воротник его мокрой куртки, кто-то чертовски сильно его встряхивает, словно хочет вытряхнуть из него всю душу. Кричит в его грязное лицо что-то ужасно громкое и бессмысленное. Какой придурок. Чонгук сказал бы заткнуться, но не найти на это силы. Вдали что-то светится, внезапно загоревшись. Чернота медленно расступается, совсем немного и совершенно неожиданно, прежде поглощающая все, к чему прикасалась. Какое странное чувство. Чонгук слепым взглядом смотрит вперед, замечая этот легкий свет. Истощенный рассудок воспринимает его за иллюзию. Издевательские очертания Санги, которые он смертельно хочет сейчас видеть. Как же сильно хочет. Из оставшихся сил Чонгук раскрывает глаза немного сильнее, вглядываясь в этот свет, и мозги предательски дорисовывают знакомый силуэт, но это вовсе не он. Искаженный, это всего лишь свет автомобильных фар, который приближается, прежде чем слышится резкий звук открывшейся двери. И чужой голос, совершенно не похожий на прошлый. Сехун прячется за стеной ближайшего здания, испугавшись машины, которая явно принадлежит аристократам. Вытирает мокрые из-за слез щеки и отходит еще дальше, пытаясь осознать, во что превратил этот кошмарный вечер. Чонхён выскакивает из машины и кидается к Чонгуку, крича остальным громилам проверить окрестности.