Чергонн

Черный автомобиль медленно заезжает за железные ворота. Чонхён слышит, как двигатель выключается. Могильная тишина в салоне наступает резко и чувствуется неприятной, но разбавляется тихим дыханием Чонгука рядом. Чонхён переводит на него взгляд, прекрасно зная, что тот заснул. Весь напряженный и грязный, в насквозь мокрой одежде, он прижимается головой к стеклу. Чонхён хочет заглянуть в его лицо, но не может, ведь его прикрывает капюшон толстовки. И по какой-то причине снимать его не хочется. Чонхён вдоволь насмотрелся в его испуганные глаза, пока они ехали в дом наследника. Всю дорогу этот Чонгук, кошмарно дрожащий, почти не мог дышать, и пришлось задействовать все силы и навыки, чтобы заставить его успокоиться. Чонхён переводит взгляд на опустошенную бутылку виски, лежащую в машине. Чонгук выпил все. Чонхён не хочет знать, что произошло, но понимает, что в этом замешан тот парень, которого они видели в полутьме. Чонхён приказал всем прочесать квартал, осмотреть ближайшие здания, но он просто испарился. Слегка раздраженный этим, Чонхён прикрывает глаза и потирает переносицу. Возможно, это кто-то близкий для него. Чонгук прикончил бы врага без малейших колебаний, но этот человек явно еще живой. И он сделал что-то, или же сказал, что в конечном итоге привело Чонгука к панической атаке. Чонхён возвращает на него взгляд. Джин испытывал панические атаки несколько лет назад, как только сеансы конверсионной терапии стали происходить чаще. Чонхён действительно знает, как помочь людям справиться с ними и что он должен делать. И все же сегодня он всем телом чувствовал, что Чонгук потеряет сознание, никак не реагирующий на его попытки помощи. Смертельно напряженный, он выглядел как человек, сердце которого сейчас остановится. Чонхён шумно выдыхает, вспоминая все эти ужасные моменты, прежде чем он нашел в машине алкоголь. Именно крепкий виски заставил Чонгука заснуть, исключая все остальное, чем Чонхён пытался вразумить его. Часы на запястье показывают слегка за полночь. Внушительных размеров особняк наполовину тонет в темноте, освещаемый уличными лампами с восточной стороны сильнее, чем с западной, ведь там расположены несколько пышных деревьев. Чонхён оглядывает громил у двери, охраняющих дом, и понимает, что должен вывести Чонгука из машины. Джин приказал привезти его. Вновь смотря на него, Чонхён медлит, боясь прикасаться. Чонгук кажется смертельно измотанным, выжатым до последней капли крови. И внутри старшего зарождается сильная вина, как только он все же поднимает ладонь выше и мягко касается его плеча. — Чонгук, идем, — шепотом просит Чонхён, но прикасается слишком мягко, чтобы вообще это почувствовать. Чонгука лучше не трогать в таком состоянии, но они ведь не могут остаться в машине навсегда. — Чонгук... слышишь? Чонгук приоткрывает глаза, но не смотрит на него. Истощенный взгляд опускается на его колени, обтянутые драными джинсами, которые тоже промокли, пока он лежал на земле. Чонхён придвигается ближе и осторожно приобнимает его, словно без слов говоря, что все наладится. Чонгук никак не реагирует, даже когда он вытаскивает его из машины и помогает идти. Машина остановилась в нескольких метрах от главных дверей дома, но расстояние до них кажется огромным. Чонгук идет чертовски медленно, всеми силами заставляя непослушные ноги двигаться. Грязная одежда и его кроссовки оставляют всюду темные капли, как только они оказываются внутри, среди высоких потолков и роскошных белых стен. Разводы грязи остаются в холле, как маленькая история о человеке, который рассыпался на части, двигаясь наверх. Через десять минут Джин выходит на второй этаж и замечает все эти следы. Изначально зная, что Чонхён нашел Чонгука на земле где-то в пригороде, он пытался приготовиться к тому, каким увидит его, но, смотря на эти разводы и капли, он приходит лишь к мысли о том, как сильно не готов к их встрече. Чонхён ожидает его возле высоких черных дверей, ведущих в одну из королевских комнат. Джин взглядом просит объясниться и вместе с тем ничего не говорить. Он действительно не готов к правде жизни Чонгука. — Я оставил его там, но он довольно плохо выглядит, — признается Чонхён мрачным голосом, заставляющим Джина нахмуриться. — Честно говоря, я не знаю, что произошло, но у Чонгука была паническая атака. Чонгук задыхался, когда я нашел его, и он ничего не сказал. Я решил, что ему стало плохо и он просто упал, но... кто-то довел его. Джин прищуривается. — Найди того, кто это сделал, — приказывает он и разворачивается к двери, через которую почти чувствует присутствие Чонгука. — И оставь нас. Скажи остальным не подниматься. Чонхён кивает и почтительно кланяется, прежде чем оставить его в полутьме длинного коридора, возвращаясь на первый этаж. Джин остается у двери, слыша его приглушенные шаги, затем длинные пальцы смыкаются на ручке, как на оружии, использовать которое не желает ни мозг, ни сердце. Взгляд опускается на грязные разводы и вновь находит их. Исчезающие за этой дверью, они кричат никому сюда не входить, не притрагиваться к руинам, скрытым за грязной одеждой, порванной и неприятно пахнущей. Чонгук воплощает собой разрушения, изнутри и снаружи одинаково кошмарные — это даже через закрытые двери чувствуется. Джин остается возле двери, мысленно настраиваясь на то, чтобы вновь встретиться с ним. И в итоге приходит к мысли, что никакого времени на это не хватит просто из-за того, что дело касается Чонгука. Мягко приоткрывая двери, Джин оказывается в полутьме широкого помещения, залитого легким лунным сиянием. Из-за темноты ничего не увидеть. Все сливается в единое черное пятно, видны лишь опущенные до половины жалюзи на больших окнах. И очертания человека, застывшего возле кожаных диванов, которые тоже выглядят лишь черными пятнами во мраке. Джин прищуривается, ожидая, когда зрение привыкнет к темноте. И как только это происходит, он внезапно понимает, что лучше бы продолжал ничего не видеть. Каменная спина Чонгука сливается с мраком и кажется совершенно неживой, как очертания человеческой статуи. Высеченный из гранита или застывшего цемента, он даже не дышит на первый взгляд. Изорванная одежда свисает вниз мокрыми лохмотьями, что неправда тоже — на самом деле его куртка всего лишь повисла с одного плеча вниз. Влажная черная ткань немного сверкает из-за лунного света, отражая мягкие блики. Красиво и кошмарно в то же время. Джин долго смотрит на него издали, и на каждом вдохе лишь сильнее пропитывается ощущением его одиночества, которое почти можно заметить с ним рядом. Чонгука словно все оставило, во что прежде он искренне верил, чем дорожил и что бережно хранил в груди, не разрешая никому этого касаться. Чонгук и правда выглядит одиноким. Затопленный этим одиночеством вместе с грязью, которую разнес по всему полу, как только вошел. Чонгук именно таким ему всегда и казался. Грязным и совершенно одиноким, о чем никогда никому не рассказывал, но что все в нем всегда видели. — Чонгук? — полушепотом окликает его Джин. Чонгук не отвечает. Джин пытается осознать, что с ним произошло, но в голове продолжают звучать слова Чонхёна, напоминающие, что Чонгук задыхался. Именно это заставляет его приближаться медленно, осторожно и бесшумно. Издали Чонгук выглядит сплошной черной статуей, но вблизи все становится еще хуже. Вещи грязные и мокрые, плечи опущены, спина действительно выглядит каменной. Черные волосы прикрывают лицо, искусанные губы напряжены. И никакой жизни нет в его взгляде, наполовину прикрытым за челкой волос, что мгновенно замечает Джин, как только обходит его и останавливается в жалком полуметре напротив. Чонгук смотрит вниз. Ни единый мускул на его лице не двигается, даже не колышутся ресницы, когда он моргает. Вероятно, это один из тех редких случаев, когда при виде этого демона Джин не испытывает дрожи внутри. Всякий раз, зарождаясь где-то среди его костей и мягких тканей, она становится символом его предвкушения. Чонгук снова вытворит что-то безумное, заговорит запрещенным для него тоном, решит сделать шаг навстречу и взглядом затопит его. Вытащит его душу из тела, обхватит ее пальцами и размажет по своим ладоням. Джин всегда ожидает этого. Каждый раз, как только их взгляды встречаются в Дэльи, едва они пересекаются в королевских залах или начинают разговаривать. Джин привыкает видеть в нем демона, неподвластного никому, включая и всех королей, которые когда-либо существовали. И все же Чонгук с этим опущенным взглядом и каменной спиной, который выглядит как манекен, оставленный в его спальне, вдруг кажется кем-то совершенно другим. Джин никогда не встречал его раньше. Лишь в день, когда они с Чонхёном нашли его на территориях клана Ингерро — тот Чонгук тоже был кем-то другим. Из Джина вырывается что-то похожее на «весь в грязи и в дерьме, как всегда». Вместо этого он говорит: — Весь мокрый. Чонгук шевелится, но всего на дюйм, словно какие-то маленькие части его сердца реагируют на голос Джина, но все остальное тело им сопротивляется. Критически маленький шаг Джина сокращает расстояние между ними. Затем он взмахивает пальцами и прихватывает куртку младшего, чтобы она не свалилась на пол через мгновение. Чонгук явно ощущает прикосновение, явно замечает его, — это становится ясно по его глазам, которые дергаются, но даже после этого он не двигается. И ничего не говорит. Джин решает, что это плохой знак. Чонгук всегда реагировал на него. Всегда испепелял своим демоническим взглядом, всегда с подозрением следил за его действиями. Но он даже не возражает сейчас, позволяя забрать его куртку. Джин приглушенно выдыхает, осознавая, что случилось что-то кошмарное. И все же не в его характере выпытывать правду. Джин всегда считал, что это ниже его достоинства. «Давай снимем все это». Как никогда Джину хочется немного привести его в порядок. Заставить надеть чистые вещи, принять теплый душ, в котором он явно нуждается. И все же он ничего не говорит. Ведь ничто не заставит Чонгука выглядеть лучше, даже если внешне он станет напоминать человека. Чем-то живым и болезненным внутри Джин понимает, что проблема на самом деле внутри него, а не снаружи. — Это я виноват, — внезапно шепчет Чонгук. Джин хочет переспросить просто из-за того, что не верит в услышанное. Чонгук никогда не признавал своей вины в чем угодно из всего, что делал. Но никакие вопросы больше не могут вырваться из него — Джина напрочь парализует видом Чонгука, который вдруг меняется, окончательно прекращая напоминать парня, которого он знает. Боль на его лице превращает его в кого-то совершенно незнакомого. Чонгук морщится настолько сильно, что становится уродливым. Все черты его лица искажаются. И Джин действительно не может ничего больше спросить. — Все это моя вина, — рычащим полушепотом повторяет Чонгук, затем резко поджимает губы, как только нижняя начинает дрожать. Джин ничего не говорит, но смотрит на него без отрыва. И видит, как все кошмарные эмоции захватывают его со всех сторон. Как еще сильнее искажается его лицо. Как напрочь срывается его дыхание и превращается в глухие всхлипы. Как дрожащие пальцы размыкаются, будто челюсти капкана, и сжимаются в кулаки. Весь контроль испаряется на глазах. Чонгук начинает дрожать. Искаженное лицо становится еще уродливее, и Джин просто не выдерживает. Вскидывая руки, он приближается и решительно обхватывает его дрожащее тело, прижимая к себе чертовски сильно и жадно. Как никогда раньше. Чонгук дергается, не ожидая его прикосновений, цепенеет на мгновение. И внезапно двигается — его пальцы впиваются в королевский пиджак, а тело подается вперед, чтобы прижаться к нему с кошмарной силой и жаждой. Всхлипы слышатся резкими, но приглушенными, пока он пытается их контролировать. Цепкие пальцы сжимают пиджак Джина еще сильнее. И ни единого слова больше не слышно, словно никакие объяснения им вовсе не нужны. Джин не выпускает Чонгука из объятий, и они просто стоят в полутьме, как два застывших призрака. Все на свете кричит, как сильно нельзя отпускать его. Это станет кошмарным решением, которого Джин не позволит себе. Мягкая ладонь прижимает его еще ближе, через время начинает медленное движение вдоль его спины, желая немного пригладить. Без слов сказать, что все наладится. Даже если не прямо сейчас. Все обязательно наладится. Джин прикрывает глаза, ощущая, как Чонгук отдается во власть своей истерике, но ничем не пытается его остановить. Всем иногда нужно сделать это. Иначе эмоции просто разорвут его на части. Чонгук приглушенно воет, как раненое животное, затем начинает глухо рычать, прежде чем из него вырывается страшный вопль, заставляющий Джина почти дернуться. Какая-то кошмарная сила разрывает Чонгука прямо здесь, растаскивая части его сердца в разные стороны. Джин не может это видеть. Чувствовать это всем своим телом, потому его ладонь движется дальше вдоль его спины, желая забрать хоть каплю его чудовищной боли. Именно в этот момент что-то внутри Чонгука раскалывается окончательно. Оглушительно трескается и с грохотом валится вниз — через все его тело. Через все мышцы и органы, цепляясь за них и разрушая тоже. Как будто огромное высотное здание в его груди посыпалось из-за взрыва динамита, заложенного в глубоком подвале. И Чонгука оглушает этим взрывом. Впиваясь пальцами в белоснежный пиджак еще сильнее, он истерически сжимает его, и ткань почти рвется. И это, несомненно, Джин может прекрасно чувствовать. Как и горячие влажные капли на своей шее, в которую Чонгук зарылся лицом, смертельно напряженный и дрожащий. Вонь грязной одежды слышится как никогда сильно и отчетливо, но ничто сейчас не заставит его отпустить этого парня. Не вынудит его ладони разжаться. Джин обхватывает его еще сильнее, нахмурившись, и понимает, что никакая земная сила сейчас не заставит его оставить Чонгука одного. Все на свете больше не имеет значения. Чонгук выглядит совершенно разбитым и измотанным, словно пережил то, что всегда ломало всех остальных людей. Вжавшись в грудь старшего, он все еще дрожит, охваченный болью и истерикой, настолько жалкий даже издали, что его нельзя узнать. Джину не нравится это зрелище, но он как никто другой понимает, что люди не железные. Их можно разорвать. Из них можно все вытащить. Без исключений, и единственный вопрос лишь в том, какие инструменты для этого использовать. Вслушиваясь в тяжелое дыхание Чонгука еще примерно вечность, старший ожидает, пока он вернет немного контроля. Затем, прекратив наконец слышать его рваные выдохи, медленно отстраняется. Как только понимает, что объятия сделали то, что должны были. Через мгновение, не говоря ни единого слова, Джин разворачивается и идет к двери, жестом приглашая следовать за ним. Чонгук неровно выдыхает, проследив за изящным движением его запястий. И направляется следом без всяких мыслей. В голове невероятно пусто после его касаний, близости и королевского запаха, и он просто идет за ним через темные коридоры, совершенно не пытаясь разобраться в произошедшем. Как и в том, какие чувства в нем вызвала их близость. Все чертовы мысли заперты где-то невероятно глубоко внутри. Чонгук сейчас просто не может думать. Джин решительно движется вниз по лестнице и выходит в широкий холл первого этажа. Горничные и охрана отворачиваются, едва заметив Джина, и оставляют помещение в его власти, словно не имеют права находиться рядом с ним в этой части здания. Их мелькнувшие силуэты исчезают за стенами и полупрозрачными занавесами окон. Чонгук замечает их, затем оглядывается на Джина. И внезапно его дыхание становится еще тише. Возле шикарной лестницы возвышается огромный белоснежный рояль. Джин медленно приближается к нему, словно на каждом следующем шаге хочет остановить себя. И замирает возле скамьи. Клавиши рояля раскрыты и идеально чистые даже издали. Чонгук пытается понять, что происходит, но лицо наследника остается совершенно бесстрастным. Джин словно ничего не чувствует, но это явно неправда. Чонгук действительно не понимает, зачем они здесь, но все сомнения рассеиваются, как только Джин вытягивает руку и нежно касается клавиш. Мягкий звук заполняет все помещение, приятный и вместе с тем какой-то невыносимо давящий. Чонгук ощущает, как он проникает в него на следующем вдохе, как расползается по стенкам горла и впитывается в них, как что-то настоящее. Болезненное, заполненное вечным одиночеством. Люди испытывают подобное лишь в самые кошмарные дни своей жизни. Чонгук смотрит на Джина без отрыва и не может понять, как он единственным касанием заставил рояль издать этот кошмарный звук. Страшный и вместе с тем потрясающий. Звук прекращается, когда Джин отстраняет руку. Часть его души явно хочет развернуться и вынести его тело из зала, но все остальные части врастают в пол и не согласны двигаться. Могильная тишина ощущается тяжелой, давящей, словно предвещает мелодию, к которой ничто в этом здании не готово и явно не выдержит. Чонгук внимательно следит за Джином, но он даже не колышется еще некоторое время. Затем вдруг распахивает полы пиджака и опускается на скамью. Какое же легкое и одновременно чудовищно тяжелое действие для него. Чонгук пытается понять, что происходит, но мысли вновь исчезают, как только длинные королевские пальцы снова касаются клавиш. Чонгук просто прекращает думать. И дышать прекращает тоже. Изящные пальцы вдавливают несколько клавиш, и низкие глубокие звуки разносятся вдоль зала, заполняя все помещение тяжелым эхом. Затем пальцы перемещаются, но всего на дюйм, и вновь опускаются на клавиши. Следующий звук кажется немного мягче, но все еще довольно низкий и напряженный. Как будто звучащий из самого его сердца, из той темноты и одиночества, в котором оно привыкает жить последние годы его жизни. Или даже целые десятилетия. Чонгук смотрит на него и всей кожей ощущает то, что передают его пальцы без всяких слов и объяснений. Все, что невыносимо давит на него. Именно так, как и он давит на клавиши, даже если его касания все еще нежные. Через несколько аккордов Джин одергивает руки и опускает их на колени, словно мелодия причиняет ему настоящую боль. Чонгук щурится, вглядываясь в его лицо на расстоянии, но Джин остается отрешенным и даже равнодушным издали. Всего лишь иллюзия на самом деле. Как только он немного шевелится, это становится ясно как никогда. Кажется, что сейчас он просто встанет и закончит на этом, но внезапно Джин закрывает глаза. И вновь поднимает руки. Взлетая над черными клавишами, они изящно парят в пространстве и опускаются, начиная играть то, что навсегда впечатано Джину в памяти. Чонгук прекрасно это видит и чувствует. Ведь никакой человек не может играть с закрытыми глазами, если не выучил мелодию наизусть, не впитал ее в свою душу и тело, не ощутил ее всеми своими костями и нервами. Люди просто не умеют так играть. Королевские пальцы начинают быстрее двигаться, задевая высокие ноты, затем возвращаются к более низким, создающим в зале невероятное эхо. Все стены словно сжимаются, весь кислород заканчивается, застывая на середине горла Чонгука, не желая проникать дальше и позволять ему дышать. Ведь это зрелище просто нельзя вынести. Джин играет быстрее, сильнее, эмоциональнее. Взлетающие руки опускаются на клавиши, приглаживая их, затем перемещаются к другой части рояля. И вновь назад. Джин сидит на скамье с идеальной осанкой, никуда не наклоняется и не морщится, но за плотно закрытыми веками разгоняется шторм. Безумный, неистовый и страшный. Выворачивает его, вытаскивает из него все то, что он как можно глубже пытался спрятать, закрыть в груди на тысячи замков и попытаться сделать вид, что этого нет. Все это вываливается наружу. Все до единой капли находит выход из его души, стремится через сердце и руки в реальный мир, выскальзывает и опускается на клавиши через кончики его пальцев. И превращается в мелодию. В мелодию, которая рассказывает обо всех его кровоточащих ранах. Именно о тех, которые не заживают ни через месяц или год, ни через тысячу лет. Раны вроде этих не заживают никогда. Весь Джин, кажется, состоит из них. Чонгук не привык верить людям, даже замечая их раны. И все же он не может оторвать взгляда. Джин рассыпается на части, но вновь срастается назад — рояль почти искрится из-за его касаний. Этими нежными и легкими полустонами, мягкими и приглушенными криками, которые пальцы Джина из него вытаскивают, заставляя кружить эхом в зале. Чонгук все смотрит на него, и кажется, что действительно давно не дышит. Ведь мужчина за роялем просто великолепен. Именно сейчас, в момент оголения его души, его наихудших страхов и всех воспоминаний, которые кишат в нем червями, прорываясь наружу всеми силами. Все они находят спасительный выход из тюрьмы его тела. Кристальная слеза срывается с королевской челюсти и падает на клавиши. Как снаряд. Джин ничего во всем мире не замечает, поглощенный мелодией, которой отдается без остатка. Изящные пальцы движутся дальше. Вжимают клавиши со страшной силой, затем вновь ласкают подушечками, словно извиняясь за грубость. Чонгук заворожен этим зрелищем. Прекрасным и одновременно заставляющим его испытать ужасное одиночество. Джин кажется отдаленным, словно между ними разрастается километровая пропасть, кишащая всеми его кошмарами. И в тот же момент Чонгука настигают его собственные, словно этой игрой на рояле Джин распахивает и его ржавые ставни на окнах, прежде защищающие его жалкое сердце от всяких чудовищ. Им легко вырваться именно сейчас. Изо всех сил зажмурившись, Чонгук вспоминает время, проведенное на улицах, возле мусорных контейнеров, крысиного визга и вони. Из-за нее всегда в голове звенело. Ледяной ветер играл с его курткой и джинсами. Вылизывал выпирающие кости его рёбер и лопаток. Язвительным шепотом напоминал о наивной детской жизни, которая для Чонгука закончилась раньше, чем для остальных детей. Вместо нее пришли взрослые вещи, и все из них были страшными. Как настоящие монстры. Чонгук их видел, ощущал их зловоние. Всегда чувствовал за своей спиной. Джин оказывается таким же. Кошмары его жизни были из другой касты чудовищ, но и они всегда были с ним. Всегда преследовали его, дышали пламенем в спину и пугали в темных коридорах. В бесконечных залах и комнатах королевской резиденции, которую он никогда не считал своим домом. Именно там жили самые страшные его монстры. И его музыка рассказывает все это. Распахивает глаза, Чонгук слышит, какой кошмарно тяжелой становится мелодия. Клавиши словно налились свинцом. Джин опускает голову, его черные волосы прикрывают лицо и глаза, но он весь поглощен этими звуками. Высокими, надрывными, иногда почти плачущими. Рояль приглушенно стонет и вскрикивает, затем вновь мягко шепчет ноты, которые почти сливаются с тишиной, прежде чем она вновь обрывается. Из-за очередного крика этих клавиш. Из-за очередного «я сожалею» или «я чертовски сильно ошибался во всем, что делал», «как все мои решения привели меня сюда?». Джин говорит все это и спрашивает, не используя голос. И его вопросы остаются висеть над головой. Кошмарной тяжестью бетонных плит, давящих на него каждый следующий день. Чонгук не может их видеть, но прекрасно чувствует. Мелодия становится медленнее, превращаясь в более мягкую, и через несколько секунд все заканчивается. Королевские пальцы двигаются в последний раз, прижимая клавиши на несколько секунд дольше, затем исчезают, опускаясь Джину на колени. И как только тишина действительно наступает, Чонгук понимает, как же это было громко. И отчаянно. Как никогда раньше. Джин смотрит вниз примерно вечность. И говорит: — Я играл это почти десять лет назад в последний раз. Человеку, которого я любил. На следующий день мой отец казнил его в залах Дэльи. Чонгук медленно вдыхает. Циничное сердце по какой-то совершенно безумной причине реагирует на это. Как странно. Все вещи, в которые он свято верил половину своей жизни, оказываются вдруг искажены. Чонгук словно смотрел на мир через кривое зеркало. — Из-за чего? — спрашивает он. Тяжелая тишина немного затягивается между ними. Джин продолжает смотреть на рояль, словно мысленно его игра еще не закончилась. Затем выдыхает и медленно поворачивается Чонгуку. Как только их взгляды встречаются, становится ясно, что он действительно плакал. Чонгука прошивает эта мысль насквозь. Даже дышать он начинает медленнее, несмотря на то, что сейчас Джин выглядит как всегда. Чувства не скрыть так просто, как ни старайся. — Этот город не для всех одинаковый, — медленно отвечает Джин, на что Чонгук мрачнеет еще сильнее, вслушиваясь в его голос. — Как ты и сказал, испытывать чувства к мужчинам не должно приравниваться к болезни или каким-то отклонениям. В резиденции Дэльи на это другое мнение. Я был воспитан иначе, чем ты. Резиденция внушила мне многие вещи, я верил в них годами, и если проходит так много времени, они просто врастают в тебя. Впитываются в кожу и кости. Их ничем оттуда не вытащить. Если же попытаешься, то заплатишь за это по высокой цене. Иногда этой ценой становится жизнь человека, которого ты любишь. Медленно поднявшись со скамьи, он движется к Чонгуку, и все внутри младшего отзывается на это волнами льда. И одновременно пожара. Их взгляды все еще друг на друге. — Люди считают, что наследник аристократов больше не умеет любить, — рассказывает Джин дальше, и на его лицо опускается легкая и почти снисходительная усмешка. — Пожалуй, они правы. Я больше не люблю людей. «Ведь моя любовь убивает все, к чему прикасается». — Я никогда не помню чужие смерти, но его смерть запомнил навсегда, — рассказывает Джин дальше, прекратив усмехаться. Чонгук внимательно смотрит на него, не осознавая, что задержал дыхание. И все же запах наследника проникает в него даже несмотря на это. Их близость нарушает все границы. Все запреты заставляет замолчать и исчезнуть. — Я решил, что никто больше не умрет из-за меня, потому что я не дам отцу повода. Но ты... — Королевские пальцы поднимаются выше и касаются лица Чонгука, приглаживая контуры его челюсти. Чонгук молчит, но смотрит на него не моргая. — Как только ты пришел, я понял, какой ты сложный. Как смотришь на всех, как режешь взглядом. Всех воспринимаешь как свиней. И даже на меня так смотрел, верно? Чонгук прищуривается. — Я не... Королевская ладонь взлетает выше и закрывает его рот, запрещая говорить. Как и себе запрещая смотреть на его губы, о которых на самом деле Джин знает и думает намного больше, чем должен. — Я замечаю намного больше, чем ты думаешь, мое положение в обществе вынуждает меня быть внимательным, — негромко продолжает Джин, все еще держа ладонь на его лице. Легкое дыхание Чонгука опаляет его пальцы. И ощущается дыханием пламени от сгоревшего леса. Джин несильно сглатывает, пытаясь концентрироваться на его глазах, но едва может. — И все же... даже твое несносное поведение... «...заставляет меня хотеть раздеться перед тобой, а не прикончить». — Все это говорит о том, что и ты прошел через кошмары, — говорит Джин дальше вместо всего на свете. — Как и я, ты прекрасно знаешь, какой высокой может быть цена за любое решение. И все же это не конец. Все это в конечном итоге остается с нами. Внутри нас, но ничего не заканчивает. Вина во мне... как и вина в тебе... неважно за что. Вина должна учить нас, а не означать, что все кончено. Чонгук смотрит на него пристально, внимательно, этим тяжелым взглядом прося говорить дальше и одновременно замолчать. Все это слишком для него. Чонгук никогда не смотрел своей вине прямо в глаза, потому что просто не знал о ней, но как только она стала правдой, он смертельно испугался. Боится и сейчас. И все же эти слова, произнесенные Джином, делают немного легче, словно растворяют часть его чудовищной боли. Чонгук позволяет ему растворить немного. Даже если в конечном итоге все равно начнет в ней захлебываться, в этом ядовитом океане вины. Здесь же, вслушиваясь в мягкий королевский полушепот, он не станет о ней думать. Как и не станет вспоминать все остальное. Весь мир может немного замедлится, даже должен. Иначе Чонгуку ни с чем не справиться. Джин, по правде, не может справиться тоже. Из-за их близости. Размышляя о собственных словах, он вспоминает и то, зачем изначально сюда пришел. И что вынудило его вытащить свои страхи Чонгуку на обозрение. Суджо действительно стал последним, кто слышал мелодию, которую Джин играл годами. Чонгук словно медленно занимает его место, на котором прежде, как он думал, осталось лишь выжженное поле, где ничего больше не вырастет. Весь этот несносный парень, совершенно ужасный в своих манерах и решениях, слишком дерзкий и раздражающий, вопреки всему на свете влияет на него слишком сильно. Все спрятанные глубоко внутри желания вытаскивает на поверхность. Джин их все отрицает, старательно делая вид, что все это неправда, но в реальности неправдой оказывается лишь одно. Ему больше нечем сражаться против него. «Пожалуйста, прекрати». Джина всего выворачивает от противоречий. И все же никакого оружия у него действительно не осталось. Как только выпущен последний патрон, а враг еще не повержен, ведь все выстрелы были мимо него, остается единственное, что можно сделать. Выйти на поле боя и принять поражение. В страхе и одновременно предвкушении Джин медленно опускает ладонь вниз. И в тот же момент движется вперед, сокращая расстояние между ними, которого теперь и вовсе не остается. Как и сил делать вид, что запасные патроны еще есть в кармане. Джин выворачивает эти карманы, совершенно пустые, и оголяет душу вместе с ними, лишь взглядом говоря «больше у меня ничего нет». Их губы встречаются в жарком, раздраженном поцелуе, пальцы впиваются в одежду и сжимают с кошмарной силой. Джин шумно выдыхает. Изнутри рвется жалкий протест, но растворяется под напором Чонгука, забирающим все остатки его мыслей. Чонгук шипит в поцелуй, прикусывает кончик его языка, мстительно и в злости, но и он сдается своим желаниям. Чонгук проигрывает тоже, вместе с ним, ведь на войне победителей нет.

***

Гелендваген вопит мощным двигателем, двигаясь на север, затем притормаживает и сворачивает на запад. Квартал аристократов проносится мимо и слегка расплывается перед его глазами. Чонгук различает отражение машины в витринах магазинов, когда она пролетает мимо. Сойль ночью всегда кажется более живым. Джин, кажется, смертельно сосредоточен. Изящные пальцы сжимают руль, мрачный взгляд направлен четко вперед, а лицо выглядит даже слишком серьезным для него. Чонгук ничего не спрашивал, оказавшись в машине, после его властного «идем за мной», как только их жаркий поцелуй внезапно прервался. В попытках найти ответ Чонгук опускает взгляд и смотрит на свои руки, лежащие на коленях. Именно ими он впивался в королевский пиджак и едва отпустил, когда Джин отстранился. Как же сложно ему отпускать его в последнее время. Чонгук искренне взбешен этим, и одновременно совсем не знает, что с этим делать. Мерседес заворачивает к популярному клубу «Вильетта» и останавливается на парковке для вип-клиентов. Чонгук легко запомнил это место с прошлого раза. Именно здесь королевский наследник, закончив разговор с партнерами клана, отлучился наверх вместе с какой-то девушкой. И вернулся позднее с таким выражением лица, словно вся его жизнь ему приснилась. — Идем, — командует Джин, выходит из машины и щелчком пальцев подзывает тощего паренька из числа прислуги, желая отдать ключи. Бархатный голос произносит что-то похожее на «стёкла протри», но не удостаивает его и взглядом. Парнишка же кланяется перед ним настолько низко, что еще немного и коснется носом земли. Громилы на входе расступаются моментально, и кланяются настолько же низко, но Джин и на них не смотрит. Все это в очередной раз кажется Чонгуку диким. Как и то, что он не среди них. Какая-то настолько же дикая причина, которую он не может осознать, позволяет ему ощущать себя на стороне Джина, в его компании, двигаясь вслед за ним через широкий зал клуба. Камеры на стыках стен мигают красным. В баре отсвечивают бутылки с алкоголем, переливаются синим и фиолетовым, переходящим в розовый из-за прожекторов наверху. Людей действительно много, даже слишком, но Джин решительно идет вперед и ни на кого не обращает внимания. Чонгук цепляется плечами за танцующих людей в зале, за сумасшедше пьяных и кричащих в такт музыке, но идет дальше, не разрешая себе отставать. Иначе потеряет Джина из виду, даже если это кажется невозможным и почти смешным. Человек вроде наследника аристократов всегда неуместно выделяется среди людей. Двигаясь еще дальше и проходя через железные двери, разграничивающие клуб и отстраненные комнаты отдыха, Джин внезапно приваливается плечом к стене и заглядывает в один из кабинетов, дверь которого оказывается приоткрыта. Изнутри слышится легкая музыка и едва заметный сладкий аромат, напоминающий спелые вишни. Чонгук останавливается рядом и краем взгляда замечает что-то вроде гримерки. Сильно накрашенные девушки поправляют макияж перед большими зеркалами. Их наряды для выступлений похожи на цирковые платья, но слишком короткие, не оставляющие места воображению. Чонгук снова переводит взгляд на Джина, желая спросить, что они здесь делают, но вместо объяснений старший кивает кому-то в комнате. Через минуту к ним выходит одна из девушек, но выглядит она старше остальных. Чонгук отступает назад. И в тот же момент взгляд ее проницательных глаз скользит вдоль всего его тела, а губы растягиваются в легкой оценивающей усмешке. Чонгук немного теряется из-за ее внимания, но женщина изящно взмахивает пальцами и вгоняет его в еще большее замешательство: — Какой красавчик, — кивает она, и внезапно ее пальцы стремятся к его лицу с желанием прикоснуться. — Но можно кое-что подправить... Чонгук шарахается назад, и ее ладони замирают в нерешительности. — Кью, прекращай, — мягко одергивает ее Джин и усмехается, качая головой, словно без слов говоря, что трогать этого парня не стоит. Чонгук швыряет на него гневный взгляд, прежде чем их глаза встречаются. И вновь какая-то дикая причина позволяет ему немного расслабиться в его присутствии. Джин контролирует ситуацию. Это ясно по его глазам и тому, как он продолжает прижиматься плечом к стене, словно ненадолго превращаясь в другого человека. Возможно, дело в этой женщине. Чонгук замечает, или же скорее чувствует какую-то связь между ними. Джин никогда не смотрит мягко на людей. Чонгуку становится интересно, что их связывает, и его любопытство приглушает раздражение после того, что к нему пытались прикоснуться. — Извини, малыш, это профессиональная привычка, — выдыхает женщина, используя одну из своих обворожительных улыбок, на которую явно ведутся все мужчины. Исключая геев. Чонгук ведется лишь наполовину, но злиться все же прекращает. Кью же, как Джин ее ранее назвал, вновь переключает на него внимание: — Итак, красавчик, ты ведь не ради моего благословения его сюда привел? Джин молча смотрит на нее некоторое время, прекратив усмехаться. И говорит: — Дай ключи. Разговаривая загадками, они совершенно не посвящают в разговор Чонгука, оставляя наблюдать за ними в сомнениях и подозрениях, однако стоит признать, что кое-что давно стало очевидным. «Вильетта» пользуется репутацией совмещенного борделя. Все не настолько жестко, как в настоящих борделях, но и здесь есть специальные комнаты для отдыха. Чонгук переводит взгляд на Джина, и правда читается в его глазах. Джин явился сюда за этим. Вместе с ним. Сердце приглушенно воет в груди, как мощный генератор. Кью вытаскивает ключи из кармана и протягивает их вперед. Чонгук различает среди них железный номерок с цифрой «20» и выпирающий логотип клуба. Джин вертит их мгновение, затем сильно сжимает в ладони, и брелок наверняка нагревается из-за тепла его рук. Чонгук медленно моргает, бессознательно представляя это. Изнутри к горлу поднимается легкое волнение, смешанное с непониманием происходящего, даже если какая-то часть его мозга все понимает прекрасно. Джин, во всяком случае, явно не станет ничего объяснять. Развернувшись, он движется вглубь здания, направляясь к приватным комнатам. Кью провожает его нежным взглядом и, заметив, что Чонгук остался стоять в нерешительности, мягко усмехается и кивает, словно предлагает следовать за ним. Чонгук слепо смотрит на нее. Видит движения ее головы, которая напоминает голову куклы, прикрученную на шарнирах к тонкой шее. Их нужно трясти около минуты, чтобы голова потом вот так дергалась. И вместо глаз у них всегда пуговицы. Чонгук резко дергает собственной головой, напрягая шею, и разворачивается, прежде чем двинуться по следам Джина, разрешая полутьме коридора поглотить его. Джин идет на север примерно двадцать ярдов, затем заворачивает направо и останавливается напротив внушительной черной двери. Стальная ручка слегка блестит в полутьме. Решительно вставляя ключ в замок, он проворачивает его и входит внутрь помещения. Мягкая подсветка из потолка освещает его плечи. Остановившись посередине комнаты, он замирает, но ничего не говорит, словно объяснять происходящее нет никакого смысла. Чонгук мрачно оглядывает его, войдя следом. И совсем не понимает, что движет этим человеком на самом деле. Внутри что-то шепчет, что это страх быть обнаруженным, очевидным, искренним в стенах собственного дома, который они покинули полчаса назад. Чонгуку не нравятся эти мысли. Джин не должен бояться своего же дома. И все же его напряженная спина, которая остается неподвижной не меньше минуты, прекрасно дает понять обратное. Через вечность молчания Джин шумно выдыхает, и этот мягкий звук становится единственным в полутемной комнате. Чонгук все продолжает на него смотреть, как-то бессознательно отказываясь переводить взгляд дальше и замечать огромную кровать с черными подушками. Всем на свете ясно, зачем людям нужны приватные комнаты. Чонгук тоже знает, но думать о них отказывается. Ведь этот Джин, обтянутый страхами любого контакта с мужчинами, просто не может пригласить его в это место. Именно ради того, чтобы отпустить свои страхи. Даже если всего на несколько часов. — Извини, — слышится его внезапный мрачный голос, разбавляемый тишину комнаты. Мягкий свет делает его плечи немного шире. Голова вдруг опускается, почти исчезает с его шеи, когда он прикрывает лицо ладонью, продолжая стоять к нему спиной. Возможно, чтобы потереть переносицу или вытереть глаза. Чонгук мрачно следит за движением его силуэта. Как всегда, этого человека не понять ничем. Джин всегда делает то, что хочет, и почти никогда ничего не объясняет, если не чувствует в этом необходимости. И все же сейчас в воздухе чувствуется намного больше его искренности. — Кью единственная, кто знает о моей жизни почти столько же, сколько знает Чонхён, — негромко признается Джин. — Как ты понимаешь, этого достаточно, чтобы в клане решили казнить ее, потому о наших встречах никто знать не должен. Каждый раз, когда я приходил... Кью всегда хотела привести мне парня. Я всегда отказывал. Высокое положение в картеле вынуждает меня сохранять определенный образ. И совершать определенные действия. Я делал вид, что трахал ее девочек, и платил ей по несколько тысяч баксов за молчание. Кью знала, что полчаса со мной означало для них полчаса отдыха. Для меня же оно превращалось в полчаса мыслей о том, какое я ничтожество и неправильный, раз мой несчастный член не встает даже на самую прекрасную из них. Чонгук прищуривается. — Выходя на улицу, я клялся себе продолжать и никогда не соглашаться на ее идею привести парня, — рассказывает Джин дальше, прежде чем его голос заметно искажается из-за усмешки. Без всяких сомнений, он усмехается, но без веселья. — И я бы продолжал притворяться, пока это просто не прикончит меня, но ты... — Джин внезапно оглядывается и смотрит прямо на Чонгука, и его черные глаза похожи на две бездонные ямы. — Как только ты поцеловал меня, я понял, что больше не могу притворяться. Даже если очень постараюсь. Не выдерживая их сцепленных взглядов, Джин решительно приближается и останавливается в жалком полуметре от него. Разогретый поток воздуха приходит вместе с ним и приглаживает щеку Чонгука заметным теплым касанием. Чонгук мрачнеет еще сильнее, смотря на него без отрыва. Медленно осознает каждое произнесенное им слово, однако здравомыслию здесь не место. Вместо вопросов или ответов, оправданий или попыток обмануться он просто смотрит на короля и понимает, что ничего не скажет. Оказавшись наедине с Джином и его оголенными страхами, не станет делать вид, что ничего не понимает. И не станет врать, что тоже не пытался обмануться, как только поцеловал его. «Как только я поцеловал тебя, я знал, что захочу сделать это снова, даже если всё во мне отрицало это». Вопреки всему Чонгук молчит, и невысказанная правда давит на горло, словно воплем наружу рвется, но он сглатывает несколько раз, загоняя ее назад. Чонгук едва помнит, что Джин остается его врагом, вместо всего на свете ощущая его близость всем своим проклятым телом. Королевский одеколон привычно сладкий и едва чувствуется. Джин не из тех, кто выливает его на себя тоннами, желающий запомниться людям благодаря своему запаху. Определенно, он прекрасно чувствует границы в таких вещах. Как и во всех остальных. Являясь воплощением всего королевского, изящного, невероятно роскошного и запретного, он становится тем, кому не нужно ничего доказывать остальным, — как и Чонгуку напротив него, — доказывать, что тот чертов поцелуй не имел ни шанса оказаться последним. Джин все еще смотрит на него, словно пытаясь разглядеть в нем новые черты. Чонгук же внезапно вспоминает, как Джин плакал несколько дней назад, едва он пытался вновь поцеловать его. И это воспоминание действует на него оглушительно. — Что они сделали с тобой? — резко спрашивает Чонгук. Джин прищуривается, словно гадая, сколько правды он знает. — Кто именно? Вместо ответа Чонгук приближается, делая последний шаг вперед, и расстояние между ними исчезает окончательно. Замирая в жалких двадцати сантиметрах, не дальше, он втягивает носом его запах. Именно ими Джин пахнет. Всеми чужими запретами, вещами, которые делать не должен, о которых Чонхён пытался сказать. Все они сейчас ясны как никогда. Именно сейчас, когда этот самый Джин, едва Чонгук приближается, задерживает дыхание и застывает на месте, словно признает Чонгука опасным. Как и любого парня, который оказывается слишком близко. Всему этому обязана быть причина. Вцепившись в него взглядом, Чонгук намерен выяснить это здесь и сейчас. Иначе все закончится ничем. — Все эти люди, которые пытались тебя исправить, — полушепотом говорит Чонгук, не сводя с него взгляд и прекрасно замечая, каким бледным становится Джин, всячески пытаясь скрыть свои настоящие чувства. — Скажи мне. Что они к чертям сделали? Джин долго смотрит на него, едва дыша из-за их близости, затем опускает взгляд. «Все, чтобы разломать меня». «Все, чтобы я решил, что не заслуживаю любви». Болезненная правда остается неозвученной, но блестит тяжелым кошмаром на его лице. Чонгук приближается, ведомый страшным желанием забрать все это, но Джин рывком делает шаг назад. И расстояние между ними возвращается. Этой огромной пропастью, и нет ни шанса оказаться на одной и той же стороне. — Даже не можешь поцеловать меня, — мрачно замечает Чонгук. — Или не хочешь? Джин прикрывает глаза с совершенно несчастным видом. — Как у тебя все просто, — шепчет он вместо правды. — А что сложного? — дерзко спрашивает Чонгук, вскидывая брови. — Расскажите мне, ваше величество, что же нахуй сложного в том, чтобы засунуть ваш потрясающий язык мне в рот? Оглушительно сглатывая слюну, старший едва сохраняет равновесие, даже просто представив это. Все тело настолько напряжено, что сейчас разорвется вместе с его дорогим костюмом, словно в нем спрятана граната. И ничего больше не останется. Впрочем, на каждом выдохе остается все меньше сил бороться с этим, как и терпения, ведь этот невыносимый Чонгук давит и напирает на него, даже не прикасаясь, из-за чего Джин давно весь горит изнутри. — Давай, скажи мне, — давит Чонгук еще сильнее, не жалея. — Или ваш ебаный королевский зад слишком хорош, чтобы даже отвечать мне? — За языком следи! — рявкает Джин, но осекается, слишком поздно понимая, как же двусмысленно это звучит. Мрачное выражение Чонгука озаряет легкая усмешка. Джин не видит ее, но может прекрасно чувствовать. Как и все остальное, связанное с этим парнем, который вытаскивает его из шкуры всеми этими ужасными словами. Как же непросто даже находиться с ним рядом. Полутьма притупляет зрение, размывает перед ним очертания огромной кровати, на которую даже смотреть нет никаких сил. Джин переводит дыхание, силой возвращая контроль. Мысленно приказывает себе оставаться рациональным. Вспомнить, какое положение имеет в обществе и сколько всего остается для него под запретом. Даже если всего этого критически сильно хочет его сердце. Даже если полчаса назад он уже целовал его. Как только появляется шанс, все страхи готовы вернуться. — Все ясно, я и не сомневался, честно говоря, — издевается Чонгук низким и глубоким голосом, но взгляд не сводит, взбешенный лицемерием короля. — Как я и думал, вы просто не можете. — Слушай меня, ты... — Джин разворачивается, не выдерживая этой сцены, как никогда желающий поставить этого мальчишку на место. И в тот же момент Чонгук, сократив расстояние, впивается в его королевские губы. Внезапно и чертовски жестко, с давлением и на скорости, заставляя Джина по инерции отступить назад. Из головы вмиг все исчезает. Вкус их поцелуя, как и раньше, невероятный. На языке взрывается смешение их общего желания, которое они делят на двоих. Их влечения, которым они друг к другу невыносимо притягиваются. Джин приглушенно стонет, обалдевший этим, и Чонгук использует момент его растерянности. Врываясь языком глубже, он горячо выдыхает в поцелуй, ладонями обхватывает за спину и впечатывает в себя его тело, заставляя их едва не слиться в единое целое. И как же идеально они сливаются, находят контакт своими телами, бедрами, как части конструктора, который лишь по ошибке когда-то разъединился надвое. В жалкой попытке прервать их поцелуй Джин отступает назад, но Чонгук делает еще больше шагов вперед и толкает его к стене. — Чонгук, — вырывается из старшего на выдохе, в единственный момент, когда они отстранились, но Чонгук вновь целует его, запрещая говорить дальше. Ведь ничего хорошего он не скажет, значит, пусть замолчит. В венах словно разливается мягкая лава. Чонгук не разрешит ему говорить, как и не разрешит больше притворяться. Все это остается в прошлом, в этих секундах, которые уже прошли, когда Джин еще имел шанс обмануть их обоих. Чонгук с диким наслаждением забирает последнюю возможность сделать это, вжимаясь в него бедрами настолько сильно и жестко, что из Джина вырывается еще один потрясающий стон. Их не приглушить ничем. Чонгук язвительно усмехается во время поцелуя, прижимает его еще сильнее к стене, опускает одну ладонь и резко хватает за бедро, приподнимая, заставляя обхватить себя ногой. И этим же увеличивая давление на его пах. Явно понимая, что он делает, Джин дергает головой настолько резко, разрывая их поцелуй, что его шея наверняка вспыхивает болью. — Чонгук, нет, прекрати, — шепчет он испуганно, истерически, впивается пальцами в его плечи и отталкивает, вмиг охваченный всеми своими страхами, которые кидаются на него похлеще Чонгука, в секунду захватывая контроль. — Я не должен, нет... н-нет... а-ах! Вместо ответа Чонгук вжимается в него, заставляя в полной мере ощутить давление своего члена даже через джинсы. Возбужденный и злой, криво усмехается, рывком перехватывает его руки, запрещая отталкивать себя, и проезжается членом по его ширинке еще раз. Вызывающе и как никогда жестко. Все внутри Джина отзывается на это кошмарной вспышкой тока. И он дергается, словно его правда поразило разрядом, но сильные руки Чонгука не разрешают отстраниться. Мощные бедра намертво прижимают его к стене, и этим же заставляют все мысли Джина устремиться вниз. В эпицентр его желаний, все из которых он называет ужасными. И все же настоящими. — Я же сказал им не верить, — напоминает Чонгук, распаляя его одним лишь взглядом, и вновь усмехается, но продолжает смертельно сильно его держать. Ведь сейчас он как никогда серьезен. — Просто замолчи и разреши мне разобраться с ними, раз ты сам не можешь. Испуганный взгляд старшего кидается к нему ракетой, ведь Джин совершенно не представляет, что этот дьявол задумал. И как только ответ находится, дышать становится еще сложнее. Разжимая пальцы, Чонгук резко опускается на колени. Вцепившись в королевский ремень, быстро расстегивает его и хватается за ткань белоснежных брюк. Джин распахивает рот с желанием сказать все на свете, выругать его, напомнить его место, напомнить о разнице между ними и непослушании, но вместо всего этого лишь низко стонет, как только Чонгук срывает его брюки вниз. Черный взгляд младшего проходится по идеальной коже на его коленях, затем возвращается на внушительный королевский член, выпирающий из белья. Джин приглушенно рычит, всеми силами делая вид, что его это не касается, но не может притворяться. Как оказалось, силы на притворства у него всегда есть, но Чонгук не намерен сдаваться, не оставляя ему никаких шансов на вранье. Вновь поднимая взгляд, Чонгук издевательски встречается с его глазами. Затем срывает его белье вниз, сжимает его горячий член, подается вперед и обхватывает головку губами. Джина парализует намертво. Как в замедленной съемке, он просто смотрит, как этот чертов Чонгук прикрывает глаза, расслабляет горло и рывком насаживается на член, вбирая в рот явно больше половины. Кошмарный ток под кожей вышибает из него потрясающий низкий стон, каких даже он сам никогда не слышал. Зажмурившись, Джин резко откидывает голову назад, впечатавшись затылком в стену, но даже не замечает. Весь поглощенный моментом, этими невероятными ощущениями, тем, какой горячий у Чонгука язык и как предательски он движется, лаская его член, он едва дышит. Как и едва помнит, где находится. Все искрится в этой полутемной комнате, заливается вспышками. Джин не стонет — это больше напоминает отчаянный вопль, который вырывается из его души, настолько испуганной и сжавшейся в ком, что больно даже дышать. И вместе с тем невыносимо приятно из-за осознания, как сильно ему это нравится. Как же чертовски он в этом нуждался. Именно с этим человеком, именно с Чонгуком, что вытащит из него душу вместе с этим бесконечным враньем, которого настолько много в нем, что давно разрывает. Чонгук втягивает щеки и жадно ему отсасывает, заставляя всю комнату вращаться у Джина перед глазами. Джин шумно дышит, цепляясь пальцами за стену, но остается стоять лишь благодаря чужим ладоням, которые смертельно сильно его держат. Влажный язык скользит вдоль члена, ласкает его и приглаживает, словно обнять пытается, пока Чонгук не начинает насаживаться еще сильнее. Джин жалко стонет, выгибаясь навстречу этим кошмарным пыткам, слышит, как пошло слюна хлюпает на языке Чонгука, слышит, каким шумным становится его дыхание. И ничего больше нет в его голове. Совершенно никаких мыслей, лишь этот миг, пока он дрожит в коленях, разгораясь на языке Чонгука пожаром. Как никогда свободный от всех своих кошмаров. Высоко промычав, Чонгук резко отстраняется и обхватывает его член ладонью, начиная мощно дрочить и поднимая взгляд, чтобы с явным высокомерием и жаждой взглянуть на короля. — Давай, попытайся соврать мне еще раз, — дерзко предлагает он, но дрочит еще сильнее, заставляя сердце Джина биться на дикой скорости. Чонгук язвительно усмехается, легко замечая все его истинные желания, и ускоряет движения, а голос понижает до хрипоты, не оставляя никаких шансов его игнорировать: — Или признай, как сильно хочешь выебать меня в рот, чтобы у меня в голове звенело. Джин отвечает на это лишь шумным дыханием, но блестящий взгляд не сводит. — Что скажешь? — резко продолжает Чонгук, прикладывая еще больше давления. — Хочешь меня, я прекрасно вижу, но боишься это признать. Даже в глаза мне долго не смотришь. Что же тогда так стоит, а? — Чонгук выкручивает его взглядом сильнее, чем своими действиями. — Признаешь правду или будешь продолжать мне врать? Королевские глаза внезапно чернеют, изо рта вырывается приглушенное рычание, и даже взгляд прекращает быть испуганным. Чонгук смотрит на него с интересом, прежде чем тот срывается, не вынося всех этих вещей и слов, которые Чонгук себе позволил. Всего этого ни в каком рассудке не выдержать. Джин шипит, рывком хватает его за волосы и дергает к стене, вынуждая развернуться. Чонгук рвано выдыхает, ударившись головой, но не успевает ничего сказать, как вдруг его грубо насаживают на член. — Не выводи меня, — животным рычит Джин и начинает остервенело двигаться, вбиваясь в его горло на дикой скорости. Чонгук давится, закрыв глаза, взмахивает руками и цепляется за королевские бедра, но остановить и не пытается, слыша невероятную ярость в его голосе. Впрочем, Джина не остановить ничем. Вцепившись в волосы Чонгука смертельной хваткой, он рывками насаживает его, совершенно не жалея. Мощные бедра двигаются почти жестоко, не разрешая ни дышать, ни думать, лишь слышать негромкое рычание короля и пошлые звуки, с которыми влажный член исчезает глубоко в его горле. Челюсти вмиг вспыхивают болью, пальцы начинают неметь, как и корни волос, за которые Джин его дергает. Не ожидая такого давления, Чонгук пытается немного замедлиться, но это вызывает у короля еще больше гнева. — Шире рот раскрой, — хрипло приказывает Джин, пуская в вены Чонгука настоящее электричество, и его почти замыкает изнутри и снаружи, заставляя всем телом ощутить этот властный приказ. Исполняя его желание, Чонгук старается как никогда раньше, но Джин вдруг загоняет член в него до основания и останавливается. — Что, дерзить мне уже не можешь? — слегка отдышавшись, спрашивает Джин, с интересом оглядывая красные щеки Чонгука, который даже глаза открыть не пытается. Взмокшие черные волосы прикрывают его лицо, хаотично и почти красиво, а губы, вечно выплевывающие всякие гадости, растягиваются вокруг его члена, обхватив с каждой стороны. Чертовски прекрасное зрелище, понимает Джин почти бессознательно, испытывая дрожь при виде такого Чонгука, и напрягает пальцы в его волосах еще сильнее, натягивая его на себя. — Умеешь же быть послушным и молчать, если правда захочешь, посмотри-ка, — шепотом издевается Джин дальше, все еще не двигаясь, и Чонгук дуреет окончательно, — какой хороший мальчик. Чонгук дергается и мычит, пытаясь ослабить давление. Джин вынужден все же отпустить его. Вырвавшись и разбрызгивая слюни, как игривый щенок ротвейлера, Чонгук шумно дышит, пытаясь прийти в себя, но король не дает много времени. Вновь наматывая черные волосы на кулак, Джин врывается в его горло и начинает трахать еще сильнее, выпуская настолько сладкий стон из груди, что у младшего внутри все немеет. Вспышки перед глазами ничем не приглушить и не замедлить. Как и вопли его сердца, оглушающие и столь отчаянные, что их едва можно вынести. Джин закидывает голову назад и жадно вращает бедрами, трахая горло Чонгука и ощущая, как член скользит еще дальше. Впечатляющий и явно королевский, он растягивает его губы, и выглядит это не менее хорошо, чем чувствуется. Джин смотрит на него в бреду и гадает, видел ли раньше этот мальчишка достаточно больших членов, чтобы к ним привыкнуть. Или же он каждый раз вот так пускает слюни, которые красиво и почти мило стекают вниз с его лица. Вновь замедляясь, словно испытывая к нему немного жалости, Джин рассматривает выражение его лица, на котором сияет идеальное смешение злости и желания. Чонгук дышит рывками, хрипло и свистяще, даже не пытаясь вытереть слюни. Колени на полу, на которые он опирается, сильнее разъезжаются в стороны и явно напряжены. Джин ниже опускает взгляд и видит, как смертельно возбужден этот парень, но вопреки всему Чонгук не прикасается к себе, словно испытывая какое-то извращенное удовольствие из-за того, как долго остается нетронутым. Джин желает кончить лишь при мысли о нем, но прекрасно знает, что не сможет. Все не настолько просто. «Девять штук в день, или пожалеешь сильнее, чем сегодня». Воспоминания кидаются на него из темноты, заставляя немного вернуться на землю, вспоминая лекарства, отданные ему отцом, и все остальные вещи, которые действительно сильно влияют на его сексуальные качества и желания. Джин несильно вздрагивает из-за неприятных мыслей. И все же Чонгук, стоящий перед ним на коленях, не разрешает всем его демонам вырваться из этой темноты. Взглядом пронзая, как кинжалом, он смотрит на старшего этими черными глазами, жаждущими его тела. И Джин просто не может это игнорировать. Кого угодно сможет, вероятно, но только не этого парня. Внутри становится ощутимо легче и теплее, как только кошмары и запреты вновь сливаются воедино за его спиной. Их сюда не звали. Чонгук, однако, должен стараться еще больше. — Раз ты продолжаешь нарываться, ты должен знать, что в постели я очень требовательный, — заявляет Джин, и его серьезный тон дает понять, что он не шутит. — И придется постараться, если правда хочешь меня раздеть. Чонгук криво усмехается вместо ответа, игнорируя ноющую боль в скулах. Их взгляды встречаются. И это вновь распаляет пространство между ними. «Вот же индюк напыщенный». — Иначе будем трахаться в одежде? — спрашивает Чонгук с этим ужасно дерзким видом, приводящим Джина в бешенство, но вместо извинений вновь выбрасывает язык изо рта и резко хватает его за бедра, желая завершить начатое. Джин с жаром выдыхает, не ожидающий его инициативы, но стоит привыкнуть, что этот парень непредсказуем большую часть времени. — Впрочем, мне насрать, а теперь кончи мне в рот, даже если ради этого придется выбить мне зубы. Я не против, но и дважды просить не буду. Джин хочет удивленно возразить, но может лишь приглушенно застонать вместо ответа, как только горячий язык младшего возвращается и жадно обхватывает головку члена, начиная как следует издеваться и ласкать ее. Крепко закрыв глаза, Джин вскидывает ладонь. Взлетая над черными волосами Чонгука, она вслепую находит их и сжимает смертельно сильно, вмиг подстраиваясь под хаотичные движения его головы и возвращая себе контроль. Чонгуку нравится его контроль. Джин осознает это как-то слишком внезапно, вовсе не ожидая: просто видит, как сильно этот парень изводится на своих покрасневших коленях, с этим красным лицом и резкими жестами, выдающими его возбуждение. Джин видит, как он все еще не касается своего члена, который словно решил игнорировать, зацикленный лишь на том, чтобы вот так потрясно отсасывать. Не выдерживая, Джин приглушенно стонет и чувствует, что почти на грани, и его движения превращаются в сплошное безумие. Чонгук давится, хрипловато рычит, но не пытается остановить, сильнее выгибая шею и позволяя врываться в черноту своего горла на любой скорости. Слюни вновь капают вниз, разлетаются в стороны, собираются на краю его мягкой челюсти. Измотанный, Джин собирает их пальцем, а другой рукой приглаживает его взмокшие волосы, открывая полный вид на его напряженное лицо. Какой же он красивый. Какой сильный и какой настойчивый. Как чертовски старается даже через боль. Всеми силами цепляясь за этим мысли, за его звенящий образ и их единое дыхание, Джин разрешает себе еще больше сладких стонов. Вся комната ими давно заполнена, как и звуками их шлепков. Их влажных тел, которые сливаются воедино раз за разом, не в силах никак насытиться. Член выскальзывает изо рта, но снова врывается в него. Чонгук прижимается ближе, всеми силами его заглатывает, и он исчезает внутри до последнего сантиметра. В голове все кричит и вращается. Вместо мыслей там лишь тяжелый туман, похожий на дым от сигнальной ракеты. Джин следит за ним неотрывно, и желание большего явно может разорвать его. Раскидать ошметки его жалкого сердца по всем стенам, оставить кровавые капли на полу и на люстре. Зажмурившись, Джин приглушенно стонет в очередной раз, и его лицо становится таким напряженным, словно он сейчас заплачет. Чонгук прекрасно это видит. И Джин вдруг резко отстраняется и обхватывает член ладонью, преследуя сладкий оргазм, который совсем рядом. Чонгук жадно следит за ним, облизывая губы, которых даже не чувствует. Язык кажется каменным и словно чужим, но он и не замечает, сосредоточенный на Джине и его шумном дыхании, на его глазах, которые закатываются вовсе, и на выразительных длинных пальцах, желающих привести его к освобождению. И все же времени проходит больше, гораздо больше, чем время, за которое он должен был кончить. Чонгук смотрит на него в легком замешательстве, сквозь звон в ушах различая звуки его отчаянной дрочки, как вдруг Джин распахивает глаза. Их взгляды встречаются. И Чонгук видит, каким несчастным выглядит этот мужчина на самом деле. «Какого черта?» — Чонгук, смотри на меня, — приказывает Джин дрожащим полушепотом, впиваясь пальцами в его волосы и удерживая его голову приподнятой, другой ладонью продолжая дрочить, жестко и отчаянно, с застывшей болью во взгляде, которой с каждой секундой становится больше. Чонгук замечает слезы, маленькие и блестящие, как спрятанные в уголках глаз бриллианты, в любой момент готовые скатиться вниз по щекам. Однако Джин не моргает, не позволяя им это. — Чонгук, не смей отводить взгляд. Вместо ответа Чонгук мрачнеет и придвигается еще ближе, словно может чувствовать, что он сам не справится. — Давай это мне, — выдыхает он и перехватывает его ладонь, отстраняя ее и забирая контроль. Джин шумно дышит и резко зажмуривается, словно вмиг забывая о своих словах. Из него вырывается отчаянный стон, как только язык Чонгука вновь касается оголенной кожи. Член кажется почти алым, настолько напряженный и жаждущий разрядки, болезненно покачивается и дрожит, обласканный Чонгуком, его вниманием, но словно хочет чего-то большего. И Чонгук без единых сомнений дарит ему это. Все, что может дать, всячески игнорируя болезненные ощущения в горле и челюсти. Вновь заглатывая его почти до основания, он жадно отсасывает, двигая головой и прикладывая столько усилий, что все на свете просто исчезает, расстворяясь дымом где-то вдали. Все замедляется, растягивая эти моменты и позволяя слышать лишь приглушенные стоны короля и собственные хлюпающие толчки головой. Чонгук не остановится. Джин просто обязан получить это чертово удовольствие, и неважно, что конкретно сейчас ему мешает это сделать. Чонгук не остановится, как не позволит и сомневаться в своих желаниях. Джин выглядит как никогда жаждущим, и он не оставит его в этом состоянии, даже если ради его оргазма придется выдавить из себя всю душу и швырнуть остатки его черным глазам на растерзание. Именно это в конечном итоге и приводит его туда, куда старший настолько отчаянно стремился. Именно то, как Чонгук продолжает стараться, несмотря ни на что и не задавая вопросов. Выстанывая, как раненое животное, Джин дрожит, дергается из последних сил, насаживая Чонгука на член, и внезапно наконец кончает в него. Чонгук слегка дергается лишь из-за неожиданности, но продолжает исправно двигать головой, распаляя короля еще сильнее, заставляя видеть звезды на вдохе и выдохе. Вымученный стон граничит с криком человека из концлагеря. Из-за этого мерзкого звука Чонгук вздрагивает сильнее, чем раньше, но все еще не заканчивает, вынуждая Джина рвано дышать и в экстазе закатывать глаза. Королевские пальцы беспорядочно запутываются в его волосах, сжимают и натягивают, желая отстранить его и одновременно заставить прижаться еще ближе. Через время Джин медленно отпускает его, разжимая пальцы, которые почти занемели, и становится внезапно очень ласковым: — Все хорошо? — шепчет он. Чонгук шумно дышит, пытается усмехнуться в ответ, но морщится из-за легкой боли. Нижняя челюсть действительно слегка занемела, висящая на его черепе явно из последних сил. Закрыв рот, Чонгук ощупывает ее пальцами, но вдруг Джин отмахивает его ладонь и прикасается сам. Королевские пальцы приглаживают кожу, нежно проходятся у Чонгука под челюстью, где кожа особенно мягкая и восприимчивая к чужим касаниям. Восстанавливая дыхание, Чонгук лишь прикрывает глаза, концентрируясь на этих касаниях и впитывая их все. Оглушительный звон в голове немного стихает, и его лицо расслабляется. Джин внимательно смотрит на него сверху, замечая все детали, как и его состояние в целом. Без сомнений, он чертовски вымотал Чонгука всем этим. Именно это и заставляет его испытывать немного вины. Мягко выдыхая, Джин приглаживает его влажные волосы, немного поправляет их за ушами, слыша, как он все еще шумно дышит. Извинения рвутся наружу, как и остальные вещи, которые он просто обязан сказать. И все же язык не двигается в сторону правды. Джин молчит, и этот момент ощущается давящим, но давление испаряется, как только Чонгук раскрывает глаза и вновь смотрит на него. В его черном взгляде Джин видит слишком многое. Возможно, даже намного больше, чем может вынести. И как же удивительно, что Чонгук сейчас не выглядит явным социопатом, которым без сомнений является на самом деле. Каждый раз, когда они настолько близко, и каждый раз, когда Чонгук разрешает ему взять контроль, это словно чем-то меняет его, на время превращая в другого человека. Джин совершенно не знает, что должен испытывать при этой мысли, но вдруг понимает самое важное. Чонгук ему таким чертовски нравится. — Я и не знал, как красиво ты будешь смотреться на коленях, — негромко признается Джин, как только сердцебиение вконец стихает, но из-за собственных слов вновь становится сильнее. Чонгук мрачно усмехается: — Я еще в прошлый раз сказал, что заставлю тебя кричать, как только встану на колени. Из Джина вырывается нечто похожее на «все мои ожидания ты оправдал, и даже намного больше, ведь ты как минимум не бросил меня, как только мой чертов член отказался признавать мои желания». Однако он не озвучит это, даже если смертельно захочет. Искренние разговоры вроде этого все еще остаются ниже его достоинства, и его королевское воспитание приглушает их, словно заставляя проехаться по его чувствам катком и раздавить в итоге. Чонгук переводит дыхание, опуская взгляд. Вспоминает про собственный заброшенный член, изнывающий внизу и давящий на ширинку его джинс настолько сильно, что это даже больно. Игнорируя его, он поднимается и вытаскивает помятые «мальборо» из кармана в надежде вернуть мозги на место. Вывалившись на пол при первых же толчках Джина, они просто обязаны вернуться назад. Иначе случится еще больше вещей, которым он никогда не сможет найти оправданий. «Какой молодец, трахнулся с врагом, давай еще и разденься перед ним, ниже тебе падать некуда». Чонгук приглушенно рычит на свои мысли, найдя взглядом дверь скорее бессознательно, и смотрит на нее, затягиваясь сигаретой. Джин замечает направление его взгляда, и вмиг его лицо озаряется испугом. Искренним, настоящим, как боязнь одиночества. Боязнь остаться здесь, после всей этой близости, с воспоминаниями о которой он явно не справится один. Чонгук оглядывается как раз вовремя. Именно в момент, когда тот не ожидает, из-за чего просто не успевает вернуть себе контроль. И это заставляет Чонгука шутливо изогнуть брови, что вгоняет старшего в еще большее замешательство: — Даже не надейся, что меня можно выгнать раньше времени, — выдыхает Чонгук вместе с дымом, натягивая еще более дьявольскую усмешку на свои скулы, прежде чем снова морщится из-за боли. — Блять, как же раздражает. Джин смотрит на него, даже не представляя, чего ожидать, пока он медленно расправляется с сигаретой и давит ее в хрустальной пепельнице возле зеркала, которую издали даже не увидеть из-за приглушенного освещения. Вернувшись из этого мрака, Чонгук направляется к нему, вцепившись взглядом, который теперь сводить не собирается. Джин бессознательно отступает чуть назад, но забывает, что позади лишь стена, в которую ранее он вжимал этого парня. И его внезапно накрывает мысль, что теперь этот парень решит вжать его в нее, как в первый раз. Или же куда-нибудь еще. И явно не спросит разрешения. Все в голове кричит оглушительной сиреной, едва Чонгук приближается, и все существо Джина желает избежать их контакта. Их очередной близости, которую не сможет ни забыть, ни игнорировать, ни справиться с ней. Всем своим существом он хочет отвернуться, вновь позволяя страхам овладеть им, но просто не может. Чонгук парализует его этим взглядом, и он действительно замирает без всяких движений, способный лишь на то, чтобы видеть, как Чонгук идет на него. Джин просто стоит, как испуганный олень в свете фар, на которого несется машина. И прекрасно знает, что его размажет этой машиной. Разнесет его жалкое тело по всей дороге, переламывая кости, и ничего не останется. Джин не останется в живых. И все же его руки взлетают выше, как только Чонгук приближается, и впиваются в его черные волосы вместе с тем, как их губы встречаются, смертельно желающие слиться воедино. Джин оказывается как никогда беспомощен перед этим сладким видом смерти.

***

Черный кадиллак припаркован на пересечении центральных кварталов, стоящий неподалеку от бара «Исуи», принадлежащего аристократам. Вывеска сияет розовым, мягко переходящим в синий. За широкими окнами первого этажа развешаны декоративные цепи, но и через них можно разглядеть людей внутри. Их не слишком много сегодня. Возможно, из-за неприятной погоды, в которую никуда выезжать и не хочется. Ледяной дождь продолжает идти, начавшись четырнадцать часов назад, и никак не закончится. Мелкие капли падают на стекло «эскалейда» и медленно сползают вниз, оставляя жирные линии. Вироццо следит за дождем и видит, как красиво сине-розовая вывеска отражается в уличных лужах. Через десять минут после остановки он все еще не вышел из машины, даже если прекрасно знает, что должен был приехать не сюда. Кадиллак как-то сам остановился здесь. Возможно, потому что именно здесь он впервые поцеловал старшего наследника Дэльканто, когда тот, не рассчитавший количество выпитого алкоголя, едва мог стоять и разговаривать, и на вид казался настолько несчастным, что сжимались все кости. Медленно опуская взгляд, Тэхён сильнее сжимает пальцами мобильный. Четыре звонка за последние несколько часов не привели к результатам. Джин остается вне сети. Чудовищное желание вновь услышать его голос разламывает Тэхёна пополам, изрезав когтями его идеальный черный костюм. И все же он убеждает свое жалкое сердце, что дело вовсе не в том, что он соскучился. Аристократы хотели встретиться, и Тэхён каким-то шестым чувством понимает, что за этим стоит что-то важное. Джин, возможно, и не знает, и он хочет как минимум предупредить его. Дон не назначает личных встреч без весомых причин. Виц еще сильнее сжимает пальцы, затем вновь вводит пароль на экране и смотрит на историю своих звонков, которые остались без ответа. Чаще всего Джин не игнорирует его, особенно если звонков было больше одного. И его молчание сейчас заставляет Тэхёна действительно волноваться. Ледяной дождь продолжает идти, и в памяти непроизвольно возникает другой дождливый вечер. Красивые синие хризантемы немного дрожали в руках Тэхёна, и он бесконечно оглядывался, ожидая приезда короля. Джин встретил его мягким взглядом, который всегда появлялся, стоило им назначить встречу, не связанную с делами картеля. И все же тот вечер стал исключением. Джин заметил цветы, и его лицо изменилось. Виц ощутил его напряжение и сказал, что нет ничего странного в том, чтобы подарить мужчине синие хризантемы. Однако для самого Джина этот подарок значил намного больше, чем Тэхён мог даже представить. Джин не взял их, но весь последующий вечер скрытно на них поглядывал. Виц замечал все эти взгляды, но не собирался давить на него, решая, что он имеет полное право отказаться. И он не знал, что на самом деле Джин отказывался не от цветов, а от человека, в которого превратился бы с ними в руках. Человека, которым он смертельно хотел быть и которого ненавидел в то же время. Воспоминание рассеивается, как только Тэхён сильно моргает, приглаживая волосы. Взгляд возвращается на молчащий телефон, совершенно мертвый в его ладони. Джин перезвонит позже, мысленно решает он, больше не собираясь его тревожить. Чувства уважения к этому человеку никогда не было слишком мало в его груди. Тэхён всегда уважал его решения, и сейчас всеми силами уважает его право на одиночество или беззвучный режим его мобильного, на который он тоже имеет право. Выдыхая, он опускает ладонь еще ниже, смирившись с тишиной машины. И через секунду телефон вдруг оживает, щекоча пальцы нежной вибрацией. Виц дергается и неверяще смотрит на экран, изнутри разогретый надеждой увидеть знакомое имя, однако это вовсе не Джин. Черные символы складываются в совершенно другое имя, и он приглушенно выдыхает, прежде чем принять вызов. — Через десять минут возле черного выхода из «Гильгоста», — информирует его человек, отвечающий за большинство важных встреч с главой аристократов. Тэхён выдавливает короткое «все ясно» и отключается, заводит двигатель и оставляет сияющую розовым вывеску «Исуи» позади, которая превращается в насыщенный синий. Как и те самые хризантемы, красивые и отвергнутые несчастным взглядом короля. Через десять минут приехав в отведенное место, Виц выходит из машины, видит припаркованный на обочине «роллс-ройс» и направляется к нему, стараясь не слишком нервничать. Ким Донхан не вызывает его без повода, но если делает это, их встречи всегда происходят в Дэльи, и малейшие изменения заставляют что-то внутри него мягко вибрировать в ожидании неприятностей. — Ваше величество, рад встрече, — произносит Тэхён и уважительно кланяется перед раскрытой задней дверью «роллса», прежде чем оказаться внутри. Мягкий запах кожаных сидений и величия вмиг окутывает его, но со стороны он остается совершенно расслабленным, готовый к любым приказам. Ким Донхан немного поворачивает голову и смотрит колючим взглядом, который в полутьме салона немного сверкает, словно что-то блестящее отражается в его глазах. Тэхён замечает документы в его грубых ладонях и понимает, что разговор явно станет серьезным. — Я благодарен Комиссии за содействие и помощь в контроле города, — начинает мужчина негромким и властным голосом, немного хрипящим на выдохе. И протягивает ему документы. — Здесь все изменения, которые ожидают Дэльканто в ближайшее время. Внимательно ознакомься с ними и действуй как посчитаешь нужным. Я не вправе приказывать Комиссии что делать, но я надеюсь на помощь. И сотрудничество. Как и всегда, во имя избежания конфликтов. Власть Дэльканто рискует пошатнуться, но мы останемся сильными. И если другие решат воспользоваться нашим положением, это следует пресечь моментально. Лучше всего даже заранее, не допуская ненужных проблем. И смертей. Внимательно смотря на него, Тэхён осторожно принимает документы, помеченные маркером «секретно» и большой печатью аристократов. Изнутри поднимается еще больше волнения, останавливаясь где-то на середине горла. Ким Донхан смотрит долго и бесстрастно, но весь его вид кричит о том, как все серьезно. Дэльканто ожидают сильные изменения. Как представитель Комиссии Вироццо понимает — это не значит ничего, кроме как передачи престола одному из его наследников. — Все верно, — отзывается мужчина, словно читая мысли, даже если Тэхён остается бесстрастным. — Держите все в секрете до определенного времени, поскольку даже мои сыновья еще ничего не знают. Впрочем, результатов церемонии здесь нет. Им обоим придется сильно постараться, чтобы заслужить даже возможность стать следующим королем. Однако важно обезопасить Дэльканто от вторжения извне на время проведения всех испытаний и церемонии, а также некоторое время после, пока наследник будет привыкать к новым обязанностям. Я рассчитываю на помощь Комиссии. Взамен гарантирую соблюдение всех правил с нашей стороны, как и раньше. — Все ясно, — отзывается Тэхён и сильнее сжимает документы, даже если по какой-то чудовищной причине его пальцы немеют от одного лишь прикосновения к ним. — Я все сделаю. — Ваш отец вами гордится, даже не сомневаюсь, — произносит мужчина напоследок и на мгновение приподнимает ладонь, словно хочет дотронуться до него или пожать руку, как всегда делал с его отцом после напряженной недели. Но в последний момент опускает ее и отворачивается. — Всего хорошего, Вироццо. Выбравшись из шикарной машины, Виц отходит немного назад, видит, как «роллс» уезжает, и лишь после этого позволяет себе шумный выдох. Внутри словно все заледенело. Тэхён приглаживает пиджак и вновь смотрит на документы, которые теперь спрятаны в его портфель. Внезапные картинки напряженного лица Джина вспыхивают перед глазами, как молния. Прекрасно понимая, что не имеет права рассказывать то, что услышал, он все еще хочет предупредить его. Как минимум сказать, что намечается что-то серьезное, даже если этого критически мало на самом деле. Ведь Джин, как он чувствует, чертовски не готов к этой должности. Впрочем, уступить место Дюнхану он явно не готов тоже. Выдыхая немного пара из-за холодного воздуха, он вытаскивает мобильный из кармана и проверяет входящие вызовы. Джина нет среди них, и он сражается с желанием позвонить ему снова, но вместо этого разворачивается и возвращается в кадиллак.

***

Грохочущий розовый крайслер движется медленно, словно за стеклом проплывает тигровая акула, приехавший в пригородный квартал немного за полночь. Вдали слышатся приглушенные крики и звуки разбитого стекла, словно кто-то вышвырнул из окна бутылку «агониса», дешевого химического пойла, на вкус похожего на бензин. Четыре минуты назад Намджун проехал два пункта торговли этим жидким дерьмом, который распространяют исключительно в бедных кварталах. Ведь нищим не по карману хороший алкоголь. Впрочем, как и все остальное, что оказывается недоступным для них. Намджун не желает разделять с ними такую жизнь, но деньги заканчиваются, потому он давит на педаль газа сильнее, проезжая еще несколько дряхлых домов. В конце улицы виднеется очередное полуразрушенное здание. Намджун внимательно оглядывает его издали и выключает двигатель. Выяснить настоящий адрес Чонгука, в котором настолько заинтересован глава Ингерро из-за его прошлого, не оказалось чем-то сложным. И все же Намджун пытается представить, каким образом сможет вытащить из него информацию. В голове раздражающе пусто. Это явно не настолько просто, как ему хочется. Вне сомнений, если Чонгук действительно встречал Йоггуна раньше, любые попытки общения закончатся плохо. Намджун шумно выдыхает на эти мысли, но все равно дергает дверь, желая найти его сегодня. Иначе деньги действительно закончатся, и глава Ингерро не даст больше ни цента, ведь бесполезным людям он не платит. Вглядываясь в дряхлые дома, Намджун пытается понять, какой из них окажется верным, как вдруг замечает тощего паренька вдали. Потрепанная одежда выглядит явно старой даже на расстоянии. Клетчатый шарф прикрывает нижнюю часть лица, но сползает ниже из-за порыва ветра. Парнишка переступает с ноги на ногу, словно давно стоит здесь и уже сильно замерз. Бликующий уличный свет освещает худощавые плечи, и его тень вытягивается на несколько метров назад. Вытаскивая сигареты из кармана, Намджун прикуривает и сильно затягивается, продолжая следить за ним. Парнишка что-то гневно печатает в телефоне, затем прикладывает его к голове, явно пытаясь кому-то звонить, и вновь опускает вниз, яростно сжимая в ладони. Выдыхая дым, Намджун приближается, осторожно и медленно. И вдруг слышит его гневный полушепот: — Тупой ты козлина, Чонгук. И в тот же момент слышит приглушенные листвой шаги Намджуна и резко оглядывается. — Чонгука ждешь? — спрашивает Намджун, прищуриваясь с заметным интересом и не желая тратить время зря, при этом внезапно замечая, что парнишка выглядит намного младше, чем он представлял, пока следил за ним издали. Большие глаза немного блестят, щеки довольно плюшевые, даже если он чертовски худой. И эти невероятно драные вещи, кроссовки, заклеенные изолентой на носках, которые явно порваны. Все это выдает в нем подростка. Намджун не выдерживает и криво усмехается, приходя к единственной мысли, появившейся в его голове: — Ух ты, я и не знал, что Чонгук трахает детей. Вопреки ожиданиям парнишка не пугается и не вздрагивает из-за жесткого тона и голоса, который Намджун всегда использует при общении с людьми нищих кварталов. Их он всегда отпугивает, заставляя видеть в нем силу, которая может оказаться разрушительной. Этот мальчишка явно не такой. Вскидывая ладонь, он едко усмехается и вдруг показывает ему «фак»: — Иди нахуй, старпёр вонючий. Намджун давится дымом, потеряв дар речи, и его почти выворачивает от смеха, ведь чертовы щенки из пригорода никогда не пытались ему дерзить. Даже если были значительно сильнее и выше или держали оружие. Сопляк же явно безоружен, но и это не останавливает его от хамства. Как и от следующей язвительной усмешки, которая вдруг появляется на юном лице, красочно давая понять, что он не рад его компании. Намджун хрипло посмеивается, удивленный, что даже усмешка заставляет его выглядеть младше своего возраста. Намджуну кажется, что ему едва исполнилось семнадцать. Возможно, семнадцать. — Я всего лишь искал Чонгука и решил, что ты его знаешь, раз стоишь здесь и взглядом дверь царапаешь, — выдыхает Намджун с облачком дыма, затянувшись и прекратив наконец смеяться. Всеми силами стараясь быть серьезным, он даже напрягается, но ничего не может поделать с тем, как его смешит этот дерзкий пацан. — Как давно ты его видел? — Какую часть из «иди нахуй» ты не понял, мудила? — раздраженно спрашивает парнишка, всеми силами стараясь выглядеть старше. — Чонгук кого попало не приглашает, и если ты приперся без приглашения, он тебя не ждет и выгонит точно так же, как я. В последний раз затянувшись, Намджун криво усмехается и засовывает руки в карманы куртки, раздавив сигарету подошвой. — Значит, ты по приглашению? — интересуется он, оглядывая парня внимательным взглядом и замечая достаточно вещей, чтобы понять, что и ему здесь не рады. — Честно говоря, твой дрожащий из-за холода голос и красные щеки говорят мне, что тебя тоже не приглашали. Похоже, ты ждешь давно, и это значит, что мы на одной стороне. Ищем Чонгука ради разговора, как минимум я, и должны найти его любой ценой. Если да, предлагаю сотрудничать. Скажи мне, где можно его найти в обычное время, наверняка есть какие-то места, где он всегда ошивается. Я найду его, приведу и... — Самый умный блять? — обрывает пацан, вскидывая брови с настолько взбешенным видом, что снова становится смешно. — Рассказывай это дерьмо своим шлюхам, сука! Выметайся нахер! Я сам найду его и прикончу к чертям, намного раньше тебя! Огорченно выдыхая, Намджун должен признать, что все же он не слишком ребенок, раз не ведется на все это. Но следующий взгляд на него все меняет. Намджун внезапно замечает красные отметины на его шее, когда шарф сползает еще ниже, и мрачные синяки на запястьях, пока он дергает руками, эмоциональный и взбешенный его враньем. Все картинки в голове складываются воедино. Дрожащий голос у него появился явно не из-за холода, как и все эти раны. Вместе с его отвратительной манерой общения, которая на самом деле всегда появляется у детей, терпящих насилие со стороны взрослых, с которым они никогда не могут справиться. Всхлипывая, словно желая подтвердить его догадки, парень отворачивается и сильнее закутывается в свои драные шмотки, ничем не спасающие от холода даже на вид. С сомнением оглядывая его снова, Намджун выдыхает и в конечном итоге сдается. Всем в этом паршивом городе известно, как сложно мириться с насилием, особенно если ты еще недостаточно сильный и взрослый, чтобы защититься. — Чонгук защищает тебя, — выдает Намджун, даже не спрашивая. — Каждый раз ты приходишь к нему, когда становится невыносимо, и можешь забыть все о своей жалкой жизни, даже если взамен он просит не вырываться и не кричать. Ведь для тебя даже это лучше, чем все остальное, через что ты проходишь. Я угадал? Вновь жалко всхлипывая, парень не оглядывается, но напрягается еще сильнее, сжимая тощие плечи, и это дает понять, что как минимум половину вещей он сказал верно. Или даже все из них. — Как я и сказал, Чонгук выгонит тебя, потому что ненавидит всезнающих пидорасов, — огрызается парень, но его слова приглушаются шарфом, который он снова натягивает на лицо в жалкой попытке согреться. — Придурок. Вместо ответа Намджун качает головой, отдаленно знакомый со всеми этими чувствами. И внезапно в его голове загорается идея. — Давай, погреешься в моей машине, она недалеко, и вместе подождем Чонгука, — предлагает он на выдохе как можно спокойнее и равнодушнее, пытаясь ничем не испугать парня. — А еще в бардачке есть пачка «кукли» и я могу поделиться. Все равно не люблю сладкое. Вновь оглядываясь на него, Инхён смотрит с сомнением, но воображает сладкие японские палочки с вишневой начинкой и почти готов согласиться. Какая разница, даже если этот мужчина обманет его, силой вывезет из города, трахнет и оставит на дороге умирать. Инхён справлялся с вещами и похуже. Чонгук трахал его без согласия как минимум двенадцать раз, заставляя рыдать и мечтать о смерти, как и еще несколько похожих на него парней, всех в татуировках и с дикими глазами, которым он подставлялся в разные периоды своей жизни, как только его прекратили выгонять из баров. Инхёну действительно нет разницы, что случится. Все худшее он уже видел. А вот «кукли» просто так не достанешь в этом квартале. — Идет, — соглашается он, развернувшись, и направляется к машине, выглядывающей из-за поворота. Намджун провожает его слегка удивленным взглядом. И усмехается, следуя за ним.

***

Гюрса с сомнением стоит посреди «Ильсандо» — дешевого супермаркета на окраине города, окна которого все в решетках из-за бесчисленных ограблений. Лампы на потолке немного мигают, освещая его напряженные плечи. Вдали слышится матерный разговор и приглушенный собачий лай. Гюрса заметил «боксера» на цепи возле выхода, когда пришел, и его хозяин сейчас явно расплачивается на кассе. Ему бы тоже стоило направиться к ней, ведь все самое важное он уже взял. И все же проклятый зефир на полках напротив словно держит его внимание, не разрешая двигаться. «Я хочу зефирки...» — Докатился, — выдыхает он и резко хватает пачку. Мягкий ветер становится злее этим вечером. Играючи прихватывает края его кожаной куртки, заставляет развеваться черные волосы. В пальцах шелестит целлофановый пакет, но долго идти не приходится. Машина стоит за супермаркетом, на полупустой парковке, где кроме «фольксвагена» разве что ржавый джип, разрисованный вандалами школьный автобус и железные тележки из магазина. Как минимум половина из них перевернуты. Гюрса минует одну, которая медленно катится вперед из-за сильного ветра, скрипя и выстанывая, словно пытаясь с ним договориться. Гюрса замечает ее движение, но внимание больше приковано к машине. Вернее, к окнам пассажирской двери, за которой его ждет парнишка с ампутированной рукой, не сказавший и слова после того, как Гюрса забрал его. Испуганный детский взгляд смотрит на улицу через пыльное стекло, но тело явно вжимается в сиденье, пытаясь спрятаться. Гюрса мрачно хмыкает и дергает водительскую дверь, заставляя парнишку дернуться. — Итак, — начинает Гюрса, шуршит пакетом и раскрывает его, вытаскивая один розоватый зефир из пачки. Внимательный взгляд мальчишки сразу же кидается на него. Огромные детские глаза становятся еще больше, но неясно, что отражается в них сильнее — страх или предвкушение. Гюрса встречает его взгляд и слегка усмехается, но тот следит не за ним, а за его движениями. Детское лицо выглядит напряженным, словно ожидает удара. Видимо, папаша часами издевался над ним, решает Гюрса, как только видит, что он правда следит за всеми его жестами. Без сомнений, он не верит взрослым. И придется это исправить. — Все просто на самом деле, — начинает Гюрса, нарочито мягко сжимая розоватый зефир, словно показывая, что его пальцы не причинят боли. — Честно отвечай на мои вопросы, и я отдам тебе весь пакет, — предлагает он, запаковывая зефир обратно и возвращая взгляд на парня. — Итак, начнем с простого. Имя? Мальчишка медлит немного, словно необходимо время, чтобы понять смысл вопроса. Слегка дрожащие пальцы живой руки сжимают края потрепанной куртки, приглаживают их, но как-то бессознательно. Гюрса внимательно смотрит на него, не собираясь повторять вопрос — просто ждет реакции. Любой, на которую он окажется способен, ведь не знает, как сильно он может реагировать в принципе. Гюрса немногое видел в его доме, но этих десяти минут хватило, чтобы сделать выводы. И самый важный из них заключается в том, что этот пацан смертельно боится насилия. Как и других мужчин. Гюрса терпеливо выдыхает, но не повторяет вопрос. Испуганный взгляд мальчика встречается с его глазами, но всего на мгновение. Через секунду соскальзывает вниз, на его дрожащие колени, словно ответ о его имени написан на его джинсах. — Вороны разве не сказали тебе, что мне можно верить? — мягко спрашивает Гюрса дальше, решая действовать иначе. Худощавые коленки парня дергаются и сжимаются еще сильнее. Гюрса смотрит на него и прекрасно видит, как он хочет выскочить из машины, но все двери заблокированы. Вряд ли он это знает, но явно слишком сильно испуган, чтобы даже попытаться открыть их. — Вы... сделали больно папе, — едва слышно говорит мальчик вдруг, словно через целую вечность молчания обретая голос. — И это не делает меня плохим, — отвечает Гюрса, криво усмехнувшись, но глаза остаются серьезны. — Люди вечно делают друг другу больно, и это никак не изменить. Я думал, ты это понимаешь, раз у тебя такой папаша. Вздрагивая из-за одного лишь упоминания о нем, мальчишка сжимается окончательно. И все же продолжает тайно поглядывать на старшего, словно с этим он угадал. — Людям нравится насилие, потому что рождается оно вместе с нами, через боль и кровь, и в тот же момент впитывается в нас навсегда, — медленно рассказывает Гюрса, используя спокойный и почти ласковый тон, словно это истина, понятная всем взрослым. — Люди страшные, это правда. В этом наша сущность. — Гюрса вновь смотрит на него, и на этот раз парнишка решается посмотреть в ответ, вдруг смертельно поглощенный его словами. — Честно говоря, это и отличает нас от животных. Кто-то может сказать, что дело в сострадании, жалости, но все это дерьмо собачье. Смысл в том, что животные убивают ради еды, территории или защиты. Люди же причиняют боль другим ради удовольствия. Блестящие глаза младшего становятся еще немного шире. Именно то, чего он всю жизнь боялся, кажется, мерзким гноем выплывает наружу и обрастает плотью прямо перед его лицом. Истина взрослого мира, в котором он всегда был чужим. Истина того, что его отец не был исключением. Люди жестоки — все из них. — Я просто не притворяюсь хорошим, знаешь, но и во мне есть хорошие стороны, как и в других людях, — признается Гюрса дальше со скучающим видом и на мгновение отводит взгляд. Затем он вдруг становится стальным. — Скажи мне, где ты слышал про воронов... и не придется знакомиться с моей плохой стороной. Поверь мне, ты не захочешь ее узнать. Испугавшись окончательно, мальчишка замирает, словно боится даже дышать. Черный взгляд напротив явно кажется страшным, он же и запрещает двигаться, и он просто сидит, смотря на мужчину и чувствуя, как ледяные иглы медленно поднимаются вверх из желудка. Вместе со влагой в глазах, которую он пытается остановить. Взрослый мир всегда кажется ему слишком сложным, чужим, но одну вещь он знает давно. Людям с такими глазами врать нельзя. Иначе он пожалеет намного сильнее, чем каждый раз, когда отец замахивался. — Имя, для начала, — мягко напоминает Гюрса, вновь начиная улыбаться, и выглядит это настолько зловеще, что все страшные истории, которые тот раньше слышал, вдруг оказываются ничем. Как и страх перед этим мужчиной, который оказывается сильнее его молчания. Ведь он и правда не хочет знать, как он выглядит, когда становится злым. — Хёнто, — дрожащим полушепотом отвечает мальчик, резко опустив голову, словно зрительный контакт его смертельно вымотал. Гюрса улыбается еще шире и медленно кивает, не прекращая следить за ним. Возможно, он хочет сейчас обхватить себя руками, словно это поможет бороться со страхом, но просто не может, ведь одной руки больше нет. Гюрса медленно облизывается. И спрашивает: — И все же... где остальное, Хёнто? Вместо ответа мальчишка лишь вздрагивает и еще сильнее сжимается в ком, словно всеми силами стараясь занимать как можно меньше места в машине. Гюрса прищуривается, и становится очевидно, что на этот вопрос он не дождется ответа. Как минимум потому, что пацан все еще выглядит чудовищно испуганным, и придется постараться, чтобы заслужить его доверие. Гюрса, однако, похитил его из дома не ради этого. Всего лишь глупое любопытство, не более. Гюрса резко отворачивается и вытаскивает сигареты из кармана, решая вернуться к единственной важной теме сейчас. — Вороны, — напоминает он, щелкая зажигалкой, и маленький огонек приковывает детский взгляд на мгновение. — Кто рассказал тебе о них? Хёнто сжимает пальцами коленки, которые лишь недавно перестали истерично дрожать. Гюрса воспринимает это как хороший знак, но старается помнить, что движется через минное поле. Любое резкое движение взорвет здесь все к чертовой матери. Гюрса действительно должен быть осторожен, если надеется закончить с ним сегодня, а не через неделю. — Я их знаю, правда, мы с ними хорошие друзья, — обещает он, выдыхая дым, и вновь начинает улыбаться, словно это сделает его вранье более убедительным. — Иногда мы вместе проводим время. И я просто... хочу знать, что они говорили тебе и где ты их видел... потому что они исчезли, знаешь. Я давно их не встречал. И я просто... соскучился по своим друзьям, понимаешь? Давление на жалость явно действует, потому что парнишка слегка перемещает взгляд, не решаясь больше смотреть в глаза, но все же невольно представляя услышанное. Гюрса не похож на человека, который может дружить с тем парнем, который спас его. И все же... он же принес зефирки. Блестящий пакет сладостей, зажатый между его коленями, снова привлекает внимание. — Я... — Хёнто сильно поджимает губы, словно пытаясь держать правду запертой, но наивное детское сердце пропитывается болью из-за того, что кто-то скучает по своим друзьям. Ведь у него самого из друзей была лишь пыльная каморка в конце коридора и пушистое полотенце, когда-то оставленное его мамой. — Я... ну, один из них... он... — Видел одного из воронов? — Гюрса мгновенно цепляется за деталь. — Как он выглядел, ты помнишь? В какой одежде пришел? В красном? — Ну... в... в черном, — еще тише продолжает Хёнто. Гюрса впивается в него жадным взглядом и прекращает даже моргать. — Ясное дело, — шепчет он, явно только сейчас осознавая, что чертов пацан действительно видел воронов на улицах. — Что он сделал? — Я... он... — Хёнто сильнее сжимает худощавые коленки, сильнее облизывается и притупляет взгляд, словно внутри него сражаются две совершенно разные правды. Гюрса давит одним лишь взглядом, заставляя продолжать говорить, и из-за этого давления мальчишка напрягается еще больше. И становится ясно, что этим он ничего не добьется. Вытащив симпатичный зефир из упаковки, Гюрса отламывает немного и осторожно протягивает Хёнто. И выглядит при этом нежным, понимающим, почти сочувствующим. Как человек, которому можно верить. Хёнто расширенными глазами смотрит на зефир, и даже его коленки прекращают дрожать. — Вспомни, что он сделал, Хёнто. — Гюрса вытаскивает из себя все самые лучшие качества, прекрасно умея играть на чувствах людей. И если даже взрослые ведутся на это, нечего говорить о детях с изломанными душами. Мальчишка выглядит так, словно сейчас расплачется, и в какой-то момент действительно начинает плакать. Кристальные слезы медленно текут вдоль испуганного детского лица и собираются на кончике носа, когда он опускает голову вниз. Коленки вновь дрожат, дыхание становится громче. И все же молчать он не может. Зефирки слишком вкусные. Слишком он за ними соскучился. Слишком хочет вспомнить время, когда милая женщина с лицом его матери давала ему эти сладости, прежде чем исчезла навсегда, оставив в страшном одиночестве его маленькой комнаты. — Ворон спас меня... когда... за мной гнались, — шепчет Хёнто, глотая слезы. — И он сказал... что вороны спасут всех. Черные глаза напротив, кажется, становятся еще темнее. «Прекрасно». — Запомнил его лицо? — спрашивает Гюрса, вытаскивая телефон из кармана и открывая галерею снимков. — Я покажу тебе нескольких человек. Может, ты узнаешь его, давай проверим. Вместо ответа Хёнто просто смотрит в никуда, а в голове проносятся тысячи мыслей и образов. Спасший его парень напоминает скорее демона, чем ангела, но в его памяти кажется кем-то явно хорошим. И его разрывает из-за осознания того, что придется вспомнить все и рассказать этому мужчине, который, даже когда улыбается, напоминает монстра. Иначе он не получит зефир. — Гляди сюда, — привлекает Гюрса его внимание, показывая несколько разных снимков, которые медленно листает вслепую, надеясь увидеть правду на лице напротив. — Присмотрись, малыш, это важно. Чужие лица мелькают на пыльном экране, напоминая лишь размытые тени, которых он никогда не видел. Хёнто присматривается, весь напрягается из-за волнения, но ничто в этих людях не кажется знакомым. Сверкающие машины, грязные улицы, люди в черном, ищущие следы лучшего мира в руинах старых зданий. Хёнто шумно выдыхает, смертельно напряженный из-за того, как сильно сосредоточен, но это не приносит никаких результатов. И внезапно он замирает. В машине становится душно, и вовсе не из-за чужой сигареты. Мальчишка расширяет глаза, и выражение его лица заметно меняется. Гюрса прищуривается, и по его реакции понимает, что нашел нужного человека. Развернув экран, он всматривается в снимок. И неприятная ядовитая усмешка расползается по его лицу, как гримаса дьявола. Из пыльного экрана с трещиной на него смотрит Чонгук, и трещина разрезает его лицо на две идеальные части. — Держи, ты заслужил, — выдыхает Гюрса и дарит мальчишке весь пакет зефира, после чего заводит двигатель.

***

Мягкие простыни прогибаются из-за веса двух тел, как только Джин медленно опускается на кровать. Чонгук движется следом, но не спешит, смертельно сосредоточенный на их сладких поцелуях, которые никак не закончатся. Джин не отпускает его, даже когда оказывается на матрасе. Разогретый лаской и этими бесконечными поцелуями, он шумно дышит, но притягивает Чонгука еще ближе, цепляясь пальцами за его драные вещи, которые явно хочет сорвать и одновременно использует как щит между ними. Изворотливый язык Чонгука движется вниз по его шее, силой заставляя немного расслабиться. Королевское волнение настолько же непривычно, насколько и лишнее здесь, но младший чувствует, что от него нельзя вот так просто избавиться, выгнав за двери. Джин весь состоит из страхов и опасений, даже когда потрясающе скрывает их за властными приказами. Чонгук видит его настоящего. Чонгук всегда был человеком, который видел его всего, насквозь и без всякой лжи. Именно это и заставляет его медлить, сохраняя контроль над ситуацией и не допуская ошибок. Ведь с ним это критически важно. Джин в заметной жадности прижимается к нему сильнее, доверчиво раскрывает шею, приглашая оставить на ней какие захочет следы. Черный взгляд Чонгука медленно движется по коже. Язык приглаживает клыки, едва не пульсирующие в желании впиться в эту идеальную шею и разорвать до крови, испробовать на вкус как никогда прежде. И все же он останавливает эти желания. Джин явно не из числа людей, кто может оценить это, даже если человека вроде Чонгука не остановят запреты. Чонгук просто решает оставить вкус королевской крови на сладкое. Возвращаясь к прекрасным губам короля, он вновь впивается в них. Исследует языком, заявляет свои права на его тело этим вечером. Джин не сопротивляется. Даже если его лицо временами становится испуганного оттенка, который младший увидел бы даже издали. Части этого мужчины явно смотрят на разные стороны происходящего. Им не договориться. Как и его сердцу с его глупой головой, которая слишком заполнена всяким дерьмом. Чонгук испытывает кошмарное желание вытащить из него все это, потому наклоняется ниже и прикусывает кожу на идеальных ключицах, распахнув его пиджак. Джин приглушенно выдыхает, стремится всем телом еще ближе, сильнее прижимается, сильнее разводит колени. Чонгук прекрасно ощущает все его желания, потому прикусывает снова, на этот раз в шею, приглаживая острыми клыками. И старший не выдерживает: — Давай же, — шумно выдыхает он, сильнее впиваясь Чонгуку в плечи. — Просто сделай это. Вопреки горячим искрам пламени в груди Чонгук вскидывает голову и смотрит немного насмешливо: — Что именно? Джин реагирует мгновенно, не разрешая ничего, что выходит за рамки подчинения: — Не смей издеваться надо мной. Чонгук прищуривается с интересом, пытаясь понять, какие вещи еще король может позволить. И все же дважды его просить не нужно. Приглушенный мягкий стон выскальзывает из Джина на выдохе, как только их губы вновь встречаются. Чонгук напирает сильнее, вслепую находит изящные королевские бедра и сжимает их, сильнее вжимая его в простыни. Кислорода между ними становится вдвое меньше. Джин жадно вдыхает, пальцами задирает края его одежды, оголяя часть спины, проскальзывает вдоль кожи теплой ладонью. Чонгук едва может выдержать это. Внутри расползаются странные, давно забытые ощущения. Честно признаться, Чонгук давно не испытывал сильных эмоций, трахаясь с любым парнем в своем жалком доме в пригороде. И люди вроде наследника аристократов никогда не привлекали его. Чонгук притупляет взгляд, оглядывая его еще раз, но мысли исчезают, как только поцелуи продолжаются. Им всем не место здесь, и они должны замолчать. Чонгук хочет взять его, и он это сделает. Трахнет его как следует. Королевские колени напрягаются, едва Чонгук срывает с него белоснежные брюки. Разогретые ладони вмиг проходятся по его шикарным бедрам и потрясающей талии. Всюду оставляет маленькие следы своего присутствия, которые из поцелуев превращаются в укусы. Чонгук закрывает глаза, хрипловато рычит и прикусывает кожу на его животе, ладонями разводя его колени еще шире. Мышцы живота напрягаются, становятся почти каменными, и он ласкает их языком, приглаживая. Джин несильно выгибается, вновь находит пальцами черные волосы Чонгука и сжимает их, словно пытаясь держаться за него, оставаясь в реальности. Полутемное помещение становится вдруг черным, или же это потому, как резко Джин закрывает глаза, выпуская низкий полустон из груди. Чонгук дьявольски усмехается, теряя терпение, и его движения становятся более резкими. Их взгляды резко встречаются. Через мгновение Джин вдруг дергается, его лицо искажает гримаса боли. И Чонгук вынужден резко отпустить его. Их шумное дыхание становится единственным звуком в тишине комнаты. Джин, отвернувшись, сильно поджимает губы, припухшие после всех их поцелуев. И ни черта не говорит. Чонгук зверем смотрит на него, разрываясь между желанием прикончить его и прикончить всех, кто сделал его таким. И все же не стоит на него давить — даже парень вроде Чонгука понимает это. — Извини, — шепчет Джин через немного времени, все еще не смотря на него, словно боится или даже чувствует себя виноватым. Или, возможно, все вместе. — Я... не могу. Чонгук обводит клык языком и насмешливо фыркает. «Даже не сомневаюсь нахрен». В идеальном мире человек перед ним пригладил бы Джина и успокоил, не оказавшись явным социопатом, однако перед ним Чонгук, который привык решать вопросы совершенно иначе. — Я бы сказал, что ничего не замечаю, но в королевском дворце тебя явно научили пиздеть людям в глаза как следует, и ты делаешь это при любой возможности, — заявляет Чонгук, оглядывая его с легким разочарованием. — И знаешь что? Меня нахрен тошнит от этого. Джин резко поворачивает голову и смотрит на него. В темных глазах блестят застывшие слезы. — Выметайся, — приказывает он. Чонгук лишь цокает языком на это. — Опять врешь. В бешенстве сжимая челюсти, Джин взглядом выгоняет его к чертовой матери, но вероятнее всего не до конца понимает, с каким человеком находится в комнате. — Как ты выносишь себя с таким характером? — интересуется Чонгук, вновь поднимая взгляд. — Или люди рядом вечно таскают с собой вёдра для рвоты? Чонгук ожидает, что сейчас он взбесится окончательно, но вопреки всему на свете старший снова отворачивается. И выглядит при этом так, словно в нем нет никаких сил даже на то, чтобы рассердиться, напомнив младшему его настоящее место. Шумно выдыхая, он просто закрывает глаза, и вся правда его жизни придавливает к кровати еще сильнее. Ведь этот несносный щенок на самом деле прав. Джин всю жизнь провел во лжи. И из всего его окружения, включая и человека в зеркале, Чонгук оказывается единственным, кто может быть честен. Может смотреть правде в лицо, каким бы уродливым оно ни было. И не пытаться делать вид, что все под контролем. Джин не справляется с этими мыслями, и правда вырывается из него прежде, чем он успевает остановить ее: — Я не должен спать с мужчинами, если хочу быть королем мира. Мрачная тишина вместо ответа кажется ему почти оглушительной. — И как это связано? — шепотом спрашивает Чонгук через немного времени, смотря на него с непонятным выражением, словно действительно не понимает, в чем его чертова проблема. Джин лишь обреченно прикрывает глаза, но ничего не отвечает, ведь ему нечего на это сказать. Чонгук молчит тоже, но через время придвигается ближе и говорит: — Дай мне разобраться с этим. Приглушенный и хрипловатый голос вытаскивает Джина из мыслей, из ямы его страхов и убеждений, но он боится повернуться даже медленно. Все его существо хочет вновь посмотреть на Чонгука, но изможденное запретами сердце как никогда противится. Люди не меняются настолько просто, и он не может тоже. Даже если иногда Чонгук действительно может забрать все, что истязает его изнутри. Этого все равно недостаточно. Всех демонов разом выгнать не получится, даже если очень постараться. Джин отворачивается еще дальше, силой останавливая себя от разговора и ответов, но все равно чувствует, как кровать прогибается еще немного сильнее. И даже это маленькое движение вынуждает его тише дышать, прислушиваясь к звукам и чужим касаниям, которые ненавидит заранее, но в которых смертельно нуждается. Весом опираясь на руки за его спиной, Чонгук наклоняется ниже и зарывается носом в шелковые королевские волосы, чтобы с жадностью вдохнуть их вишневый запах. Какой он сладкий и какой вкусный. Не выдерживая, Чонгук прикрывает глаза и вдыхает снова, опускаясь немного ниже. Кончик носа скользит вдоль затылка и проходится по шее. Медленно, едва касаясь, но чертовски заметно для Джина, который прекращает дышать, всеми клеточками тела впитывая эти касания. Чонгук не делает резких движений, но показывает, в чем Джин нуждается на самом деле, даже после всего вранья и его заблуждений. И как же его восхищает это. Чонгук движется дальше, медленно прикусывая его за шею, и этим выворачивает Джина на этой кровати, не разрешая ни о чем больше думать. Каждым поцелуем, каждым прикосновением он забирает все это, как и раньше. Джин смертельно боится это признать. И в то же время больше не может сопротивляться. Чонгук срывает с него все маски, даже не осознавая, и против этого у него нет оружия. Не выдерживая, Джин приглушенно стонет, разворачивается и впивается в его губы, посылая все остатки своих страхов к чертовой матери этим вечером.