Вару и глупые клоны

Ромео не возвращался три дня. Дом стал тише. Не спокойнее — именно тише. Будто вынули одну деталь из механизма, и он продолжал работать, но с неприятным, навязчивым скрипом. Вару не спрашивал, где Ромео. Он делал вид, что ему всё равно. И почти верил в это сам. На четвёртый день Джокер сел напротив него за завтраком и сказал: — Он в городе. С Куромаку. Мы отправили их проверить одну вещь. — Я не спрашивал. — Ты думал об этом каждое утро, когда просыпался и не слышал его шагов. Я просто экономлю тебе время. Вару откусил кусок тоста. Прожевал. Проглотил. — Ты читаешь мои мысли? — Нет. Читаю твоё лицо. Ты плохо врёшь, когда устал. Вару хотел огрызнуться, но передумал. Джокер был прав. Он действительно думал. И ненавидел себя за это. — Он в порядке? — спросил Вару, глядя в тарелку. — Жив, здоров, и, судя по сообщениям, успел поссориться с Куромаку три раза. — Джокер усмехнулся. — Стандартный набор. Вару кивнул. — Хорошо. Он доел тост, выпил чай и ушёл в свою комнату. Но Джокер окликнул его в коридоре. — Вару. — Что? — Ты знаешь, почему мы держим тебя здесь. Пик тебе всё рассказал. Ты можешь уйти. В любой момент. Снять ошейник — ты достаточно умён, чтобы понять, как это делается. И уйти. Никто не будет тебя преследовать. Вару обернулся. — Это проверка? — Это факт. — Джокер стоял, прислонившись к косяку, руки в карманах. Без обычной своей ухмылки. — Ты не пленник. Ты гость, который может уйти в любую секунду. Но ты остаёшься. Почему? Вару открыл рот. Закрыл. Потом сказал: — Потому что если я уйду — демон пойдёт со мной. И тогда он найдёт кого-то другого. Кого-то, кто не сможет ему отказать. Джокер молчал. — Я не герой, — продолжил Вару. — Я не пытаюсь спасти мир. Но я не хочу, чтобы кто-то другой оказался на моём месте. Потому что я справлюсь. А они — может быть, нет. Джокер кивнул. — Это правильный ответ, — сказал он. — Иди. Отдыхай. Вару пошёл. Но на полпути остановился. — Джокер. — М? — Ромео… Он тоже слышит голос? Джокер замер на секунду. — Нет. Он просто одинок. — Это одно и то же. — Иногда. — Джокер отвернулся. — Иди, Вару. Вару ушёл. Он закрыл дверь, сел на кровать и долго смотрел в стену. Одинок. Он знал это чувство. Оно было хуже страха. Хуже боли. Оно высасывало силы не за секунду, а медленно, год за годом, как ржавчина, которая съедает металл изнутри. Вару встал, подошёл к тумбочке, выдвинул ящик. Там лежала пачка сигарет — тех самых, вишнёвых. Пик купил их неделю назад со словами «ты всё равно куришь мои, так что вот, твои личные». Вару взял одну, зажал в зубах, но не зажёг. Просто сидел, чувствуя на языке вкус табака и вишни. И ждал. Ночью голос вернулся. Не шёпотом — разговором. Будто старый знакомый, который зашёл на чай. — Ты думаешь о нём, — сказал голос. Не спрашивал. Утверждал. — Я думаю о многом. — О нём — чаще всего. О том, как он пахнет. О том, как он смотрит. О том, что было бы, если бы ты не отдёрнул голову. Вару лежал на спине, глядя в потолок. — Ты не можешь знать, о чём я думаю. — Могу. Потому что эти мысли не твои. Это я их в тебя кладу. Вару медленно сел. — Что? — Каждую ночь, когда ты спишь, я подкидываю тебе образы. Чувства. Желания. Ты думаешь, что хочешь Ромео? Нет. Это я хочу, чтобы ты его хотел. Потому что если ты сблизишься с ним — ты станешь уязвимее. А мне нужны трещины в твоей броне. Вару почувствовал, как к горлу подступает тошнота. — Ты манипулируешь моими чувствами? — Я манипулирую всем, что связано с тобой. Это моя работа. И я очень хорош в ней. Вару встал. Комната качнулась — то ли от резкого движения, то ли от правды, которая обрушилась на него. — Значит, всё, что я чувствую к нему — это не моё? — Не всё. Часть. Достаточную, чтобы ты начал сомневаться. А сомневающегося человека легче толкнуть туда, куда нужно. Вару подошёл к зеркалу. Посмотрел на себя — бледного, с тёмными кругами под глазами, с ошейником на тонкой шее. — Я не позволю тебе управлять мной. — Ты уже позволяешь. Каждую ночь, когда закрываешь глаза. Каждое утро, когда думаешь «а что, если». Это я. Весь этот внутренний диалог, все эти «а вдруг», «почему бы и нет» — я. Вару ударил кулаком в зеркало. Стекло треснуло. Из разбитой поверхности смотрело несколько его отражений — злых, испуганных, растерянных. — Убирайся, — прошептал он. — Не могу, — ответил голос. — Я там, где ты. В твоей крови. В твоих костях. В трещинах твоей души, которые ты сам создал, когда решил, что никто не должен к тебе приближаться. Вару посмотрел на свою руку. Кровь капала с костяшек на ковёр. Красная. Горячая. — Я найду способ вытравить тебя. — Найдёшь. — Голос зазвучал почти ласково. — Но к тому моменту ты уже не захочешь этого делать. — Почему? — Потому что я стану тобой. А ты не захочешь убивать себя. Тишина. Вару вытер руку об одеяло. Подошёл к двери, отпер задвижку, вышел в коридор. Коридор был пуст и темен. Он пошёл к комнате Феликса. Постучал. Тихо. Дверь открылась почти сразу — будто Феликс не спал. — Вару? Что случилось? — Можно я посижу у тебя? Просто… не хочу быть один. Феликс не задал ни одного вопроса. Просто отступил в сторону, пропуская его внутрь. Комната Феликса пахла ванилью и старыми книгами. На столе горела настольная лампа — жёлтый круг света, в котором плавали пылинки. — Ложись, — сказал Феликс, кивая на кровать. — Я посижу рядом. Поспи. — Я не усну. — Ничего. Просто полежи. Вару лёг. Феликс сел на край кровати, положил руку на его плечо — легонько, почти невесомо. — С тобой всё будет хорошо, — сказал Феликс. — Я знаю. Ты слишком злой, чтобы сломаться. Вару усмехнулся. — Это самое странное утешение, которое я слышал. — Работает? — Немного. Феликс улыбнулся в темноте. — Тогда я буду говорить странные утешения каждую ночь. Вару закрыл глаза. И в этот раз — голос молчал. Может быть, устал. Может быть, боялся Феликса. Может быть, просто давал передышку. Вару не знал. И не хотел знать. Он просто лежал, слушал дыхание друга и считал удары своего сердца. Раз. Два. Три. На сорок седьмом он уснул.