чужими руками жар загребать

Что будет, если ударить офицера полиции при исполнении? Предельно ясно в целом. А что, если этот офицер — подчинённый твоего отца? — Минхо, какого чёрта? — мужчина хватает сына за руку. В глазах уже искрится, и, кажется, ещё одно необдуманное действие со стороны парня, и демоны вырвутся наружу. — На каких основаниях вы его задержали? Ты с ума сошёл? Ты знаешь Криса, он не мог… — отец не даёт закончить фразу. Уводит парня в безлюдный коридор, силой впечатывает в стену. — Решил опозорить меня? Что за цирк ты здесь устроил? Разорался на всё отделение. — Потому что ты, старый идиот, выжил из ума окончательно. Не можешь раскрыть убийство Сыльги и повесил всё на Криса? Как с Дон Су? — ярость застилает глаза пеленой. Крис уже вот-вот должен был уехать в Австралию, Минхо знает, что он точно не мог убить человека, а отец явно что-то скрывает, и всё это накрывает Ли безудержной волной. — Что ты… — Мин Су переходит на шёпот, но его речь от этого становятся только голословней, — ты не имеешь никакого права лезть в дела следственных органов. Если ты забыл, то ты студент, и твоя задача — учиться, а за вмешательство в расследование тебя и самого могут посадить, — в его тоне агрессия, недовольство и что-то ещё, что Минхо улавливает впервые… Волнение? — Что не так с этим делом, отец? Это как-то связано с увольнением преподавателей, да? Тебе выгодно, чтобы его не раскрыли? Решил воспользоваться властью и заняться собственными интересами? Разве ты не должен относиться к работе беспристрастно? Офисный шум разрывает звук хлёсткой пощёчины. Несколько сотрудников, ставшие свидетелями произошедшего, застывают от увиденного, после чего делают вид, что ничего не случилось и продолжают слоняться по коридорам. Минхо окатывает холодной водой. Приложил крепко — чувствительная кожа лица сразу же краснеет. Что отец не любит больше всего, так это эмоции. Как он мог забыть? Смотрит злыми, колкими глазами, полными черной бездны, и Мин Су снова видит там своё собственное отражение, как тогда…

Восемь лет назад

Директор стучит ручкой по столу, стержень то появляется, то исчезает. Минхо наблюдает за этим методичным действием с несвойственным провинившемуся подростку спокойствием. На скуле зияет свежий синяк, губа кровоточит. Только струйка крови стекает до подбородка, мальчишка вытирает её салфеткой и продолжает сверлить взглядом пустоту. — Если ты принесёшь свои искренние извинения, то мы сможем замять этот случай, — директор замечает, что мать одноклассника Минхо, Хичана, собирается открыть рот, и добавляет. — С условием, что такого больше не повторится. Женщина гордо поправляет причёску и сквозь раздражение кивает директору, соглашаясь с таким решением. — Нет и нет, — младший Ли не колеблется ни секунды с ответом. Теперь уже директор обращается к старшему. — Почему вы так плохо воспитываете своего сына? Неужели вы также считаете такое поведение приемлемым? Мин Су тяжело вздыхает. — Не считаю. — Ну, тогда сделайте что-то! Заставьте вашего… Отпрыска — выплёвывает недовольная мамаша, — извиниться. — Если нет, то я буду обязан отчислить его. Я бы ещё подумал, будь это старшая школа, но для ребёнка такое, — мужчина указывает двумя руками на Минхо и избитого им Хичана, — это слишком. — Ну, так отчисляйте меня, сонсэнним, — за всё время в кабинете Минхо первый раз подаёт голос. — Это ведь так поступают в хороших школах, да? Закрывают глаза на выходки детей родственников и отчисляют тех, кто дал уродам по морде? Тогда сделайте это. Мин Су опускает голову. Женщина в кресле напротив возмущена и пристыжена ребёнком, отчего неестественно краснеет. — Мы можем отсрочить извинения? Я поговорю с сыном наедине. Директор, уже уставший от всей ситуации, машет рукой в позволительном жесте, и Ли выводит мальчишку в коридор. Минхо не сопротивляется, не избегает требовательного взгляда отца. Знал ведь, что так будет. — Зачем ты это сделал? Прежде чем ругать ребёнка, стоит выяснить причину его действий. Дети никогда не делают что-то без причины, как взрослые. Мин Су это знает, потому что преступникам он постоянно задаёт этот вопрос. Правда, надеется, что собственный сын всё-таки сможет на него ответить. — Он заслужил. — Чем заслужил? — На перемене Гаён вытирала доску, он подошёл и задрал ей юбку перед всем классом. Я слышал, как она плакала в туалете. Мин Су прикусывает щёку изнутри. Вроде бы и сказать что-то должен, объяснить, что так не делается, и силой конфликты не решаются, но знает: сам поступил бы так же на месте сына. В органы спокойные тихони не идут, и он таким не был. Ли присаживается на корточки, кладёт руку на плечо сыну. — Ты правильно поступил, Минхо. Мерзавцы должны получать заслуженное, а не делать вид, что им жаль. Только так. — Значит, придётся искать новую школу? — Не знаю. Скорее всего. В тот день ещё молодой полицейский, только дослужившийся до лейтенанта, понял: он достойно воспитал своего единственного сына.

***

— Это не доказательство. Твоё мироощущение не может быть доказательством невиновности человека. Сам знаешь… — Демоны прячутся глубоко внутри, — заканчивает фразу Минхо. — Помню. Пыл спадает. Минхо чувствует, что погорячился, тем не менее вины не ощущает. Это его друг, почти как брат, он не мог оставить всё как есть, спустить на берегах. — Я могу хотя бы поговорить с ним? — Нет, — строго отвечает отец. — Пап. Пожалуйста. Сколько лет он не называл его так. Мин Су уже и забыл, что парень, делящий с ним крышу — его кровь и плоть, он — его молодая копия и всё, что он делает, это его стержень, окутанный непоколебимостью и альтруизмом его прекрасной жены. Для Мин Су парень напротив — напоминание о их союзе. И он не может ему отказать, ведь частичка души, которой в нём уже не отсталость, частичка того огня, что ушла вместе со смертью Да Ми, всё ещё живёт в нём. — Ладно. У тебя есть десять минут. — Допросная на втором? — Да. — Спасибо. Минхо срывается и бежит на второй этаж так быстро, как не бегал ещё никогда. Сила, с которой парень открывает двери, могла бы сбить человека с ног, но здесь всё, к счастью, держится на крепких петлях. Кристофер не слышит сквозь звуконепроницаемое стекло, но замечает друга. Через секунду тот уже появляется перед ним и сжимает в крепких объятиях. За всё время, что они знакомы, за шесть лет, это второй раз. — Блять, как же ты меня напугал. Я так сюда нёсся, что штрафов за превышение придёт штук десять, — Ли пытается хоть немного разрядить обстановку. — Минхо? — Да? — Ли разрывает объятия и присаживается на корточки напротив Криса, как когда-то это делал отец, пока Минхо ещё не вырос. — Ты ведь веришь, что это не я? — он только сейчас осознаёт, насколько Кристофер разбит: опущенные плечи, потухшие глаза, бледная кожа, руки трясутся. — Почему ты вообще спрашиваешь? Слушай, Крис, я, наверное, самый дотошный и логически мыслящий человек в твоём окружении, но я даже не сомневаюсь в твоей невиновности. Ни на секунду. — Что мне делать? — так потеряно, что сердце Минхо сжимается. — У них ничего нет на тебя. Я видел досье, отчёт. Там нет ничего, что может доказать твою виновность в суде. — В суде? — Ли понимает, что своими словами запугал его только больше. — Чёрт… Да, но для начала они проведут расследование. Будут искать улики, свидетелей, проверять алиби. Мотив у них есть, но этого недостаточно. — Какой у меня может быть мотив? — за него говорит страх, за него говорят эмоции, чувства. В такие моменты что-то объяснять человеку невозможно. — Всё будет хорошо, Крис. Они ничего не докажут. Даже если тебя задержат, полиция не имеет права держать тебя в заключении больше недели. Дальше либо суд, либо отпустят, если нет ничего для обвинения. — Неделя? Я через три дня должен был улететь. — Мне жаль, но даже если тебя отпустят сегодня, покинуть страну ты не сможешь. Если отпустят, то только по подписке о невыезде. — Чёрт… — Я с тобой Крис. Всё будет хорошо. Я верю тебе и я найду того, кто это сделал. Одинокая слеза катится вниз по лицу. Ли вытирает её подушечкой большого пальца. — Я не верю, что она мертва, Минхо. Не могу поверить. — Я понимаю как это. Понимаю. Отвратительное чувство. Да ещё и обстоятельства сложились… Не в лучшую сторону. Но ты должен держаться. Ради сестры, ради себя. А пока ты держишься, я найду виновного. В комнате неожиданно появляется Мин Су. — Время вышло. Тебе пора. Минхо напоследок сжимает ладони Криса в своих. Улыбается и в очередной раз обещает: всё будет хорошо. Как же он ненавидит эту фразу. — Дома нужно будет поговорить, — серьёзно заявляет старший Ли. Минхо уже знает, о чём. Выходит из участка опустошённым. Голову терзают разные мысли и некоторые откровенно тревожные. Это и впрямь мог быть Крис. Логика видит в этом смысл. У него был мотив, а если нет доказательств, подтверждающих его вину, то нет и доказательств, подтверждающих его невиновность. Теоретически это возможно. Минхо судорожно жмурится, будто ему больно думать обо всём этом. Получается теперь не только Джисону нужно, чтобы нашли убийцу. Если, конечно, это был один и тот же человек. Ли садится на бордюр у парковки. Солнце уже опускается за горизонт, завтра заканчивается его время, а на руках ничего нет. В кучу к этому Джисон в больнице, Криса взяли под следствие. Сегодня отец устроит ему промывку мозгов, работы всё ещё невероятно много. И только сейчас он понимает, насколько устал. Пальцем давит на кнопку разблокировки телефона. Пропущенный от Хана. Неужели пришёл в себя? — Алло? — Привет, — голос Джисона звучит более живым. — Как ты? — Более-менее. Я хотел задать этот вопрос первым, — смеётся. — Меня сегодня выписывают, но я до сих пор под препаратами, боятся, что без седативных опять попытаюсь сделать с собой что-то. Минхо? — Да? — Может, встретимся? — Конечно. Во сколько тебя забрать? — В девять уже буду собран. — Хорошо. — Так… Как ты? — тон становится мягче. — Я в норме. — Уверен? На тебя столько всего навалилось. Я со своими проблемами, ещё и Крис. — Откуда ты знаешь про Криса? — Феликс рассказал. Похоже, уже весь универ в курсе. — Блять. Это херово. Очень. Как показывает практика, чем больше людей знают о чём-то, тем хуже. И не важно, что случилось и какого масштаба произошедшее. «All the problems in the world come from too much talking», Минхо запомнил эти слова на всю жизнь, ведь более точных он ещё не слышал. — Сейчас, — поднимает руку запястьем к лицу, часы показывают, — полседьмого. У меня ещё дела дома, но я заберу тебя. — Буду ждать. Эти короткие два слова вызывают неосознанную улыбку. Кто-то его ждёт. — До встречи. Ли кладёт трубку, вглядывается в экран, пока тот не тухнет. «Хан Джисон». Ещё две недели назад были почти незнакомцами, а сейчас он его ждёт, и Минхо так безгранично этому рад.

***

— С чего начнём? — Феликс разминает шею плавными движениями головой. — С начала. Зачем тебе это? — Чанбин не спешит, хочет узнать человека получше, прежде чем учить калечить людей. Пусть тренер скажет: «Вы учитесь драться, чтобы предотвратить ущерб, а не наносить его», — хоть тысячу раз, но Чанбин всегда умел зрить в корень. — Я хочу уметь за себя постоять. Не хочу быть грушей для битья, как это было в школе. Устал страдать. — Этого достаточно. Чанбин наматывает на костяшки рук затёртый бесконечными тренировками бинт, помогает Феликсу сделать то же. В пустом спортзале абсолютная тишина, лучи солнца пробиваются в полуподвальное помещение сквозь крохотные окна у самого потолка. В их свете можно рассмотреть пыль, что поднимается, когда они ступают босыми ногами на тканевые маты. Феликс ловит каждое слово, каждое движение своего нового учителя. Азы даются ему легко — физическая форма у него очень хорошая, спасибо отцу, отдавшему его на волейбол. Ликс умел прочно стоять на ногах. Чанбин подмечает это, и, получив короткий ответ, отпускает такой же короткий комментарий: — Ты не особо похож на командного игрока. Спустя час повторения всего нескольких движений Чанбин, предлагает испробовать себя у оборудования. — Груша. — Для битья? — Она. Феликс несмело принимает стойку, что оттачивал последние полчаса. — Бей. — Я… Не может. Что-то внутри, давно приспособившиеся молча терпеть, будто забирает всю силу. — Можешь. Давай. Я, если что, не буду сейчас говорить что-то типа: «представь на месте груши всех, кто обидел тебя», это неэффективно. — А что эффективно? Чанбин обхватывает руками грубую ткань так, что Феликс может лишь видеть его пальцы и слышать голос. — Представь там себя. Феликс почти давится резко потяжелевшим воздухом. Атмосфера моментально становится тяжёлой, и, кажется, уже не так и круто это всё. — Что? — Да. Представь себя. У каждого есть та часть, что он ненавидит. Каждый видит в себе то, чего там быть не должно. В какой-то мере мы все себя ненавидим. За прошлые ошибки, за шрамы, за тот самый раз, когда нужно было действовать, но промолчал, стушевался. Я вижу, что в тебе этого слишком много. — Как ты это понял? — Ты бы не позволял так с собой обращаться, не испытывая ненависти к себе. Молчит долго. Чанбин тоже не нарушает тишины, стоит напротив, при этом не видит лицо. Сейчас он либо заплачет, либо… Удар. Слабый, неуверенный, но удар. За ним ещё один, и ещё, и ещё. — Держи стойку, не лупи бездумно. Феликс глубоко вдыхает и продолжает. С каждым ударом бить становится всё легче. — Ты не всё плохое, что в тебе есть. Ты — это и хорошее, опыт, память. Парень на секунду останавливается. Слёзы всё-таки просятся наружу, но он не даёт им сорваться. Приходится приложить все возможные усилия, чтобы пелена не помешала продолжать, но у него получается. Спустя пятнадцать минут бесконечных ударов Ликс падает на мат обессиленный, обхватывает колени, прячет лицо в изгибе локтей. — Молодец. — У тебя так же было? — Нет. Я был слишком юн, чтобы ненавидеть себя, — садится рядом. — Когда первый раз ввязался в потасовку на улице, меня захлестнула волна гордости. Я дрался почти каждый день. Каждую неделю получал от отца, от тренера, от директора, но искренне не понимал, почему. Я ведь сильнее, это не моя проблема, что они не могут дать сдачи. — А что потом? — А потом… Избил парня так, что тот стал инвалидом. Феликс молчит. Ответной реплики и не требуется, Чанбин знает, что слушает. Осуждает или нет неважно. Прошлое на то и прошлое, что его не изменить. — Бросил свою компанию друзей, забил на тренировки. Не мог. Только после окончания старшей школы вернулся. — Почему? — Повзрослел. Поумнел, наверное. Годами корил себя… Я ведь жизнь человеку сломал, — Феликс не может представить плачущего Чанбина, но чувствует — в душе ему больно вспоминать об этом. — Зачем мне это сейчас рассказал? — Не знаю. Может, чтобы на примере показать: все совершают ошибки. Иногда ужасные вещи происходят из-за наших решений, но это не значит, что нужно забиться в угол. — Спасибо. Мне нужно было услышать это, — за долгое время Феликс впервые смотрит человеку в глаза на таком близком расстоянии, превозмогая дискомфорт. — Я рад, что встретил тебя. — Я тоже. Лишний раз напомнить себе о том, где ты сейчас и через что прошёл, никогда не помешает. Улыбаются, окутанные светом заката, и тренировка ещё не окончена.

***

Минхо переступает порог дома неохотно. Знает, что сейчас будет взбучка. Проходит на кухню — свет горит только там. Отец выглядит уставшим. На столе полупустая бутылка виски. Ли только сейчас замечает эти глубокие морщины на его лице. Когда он успел так постареть? — Ты сказал, нам нужно поговорить. — Да. Пообещай, что сделаешь так, как я скажу без лишних вопросов. — Я не люблю давать обещания, ты же знаешь. И то, что дал Крису, и то что, дал Джисону, ненавидит, но тогда просто не было другого выхода. — Ты должен уехать. Собирай вещи и уезжай. — Что за бред, отец? — Без лишних вопросов. Прошу. Минхо первый раз видит его таким разбитым. Первый раз видит не злость, равнодушие, осуждение, а непроглядную тоску. — Пап… Как он без него сможет? В голове сразу же рождаются сотни мыслей, сюжетов, где отец спивается или сгорает на работе до последней частички, как сидит на кухне в одиночестве, приходит в пустую квартиру, сам готовит себе ужин. Зачем он говорит такое? Зачем прогоняет? — Уходи. Что за чувство? Воздуха так мало, что лёгкие распирает от недостатка кислорода, кожа покрывается липким, холодным потом, а сердце колотится как бешеное. Минхо, не издав ни звука больше, собирает самое необходимое, всё, что вмещает небольшая спортивная сумка и рюкзак. Выходит в подъезд и, не оборачиваясь, бежит по ступеням вниз. Мин Су слышит, как закрывается дверь, и опрокидывает очередной стакан. Так будет лучше. Ли заводит машину и едет. Выкручивает громкость колонок на всю в попытке заглушить звук собственных мыслей, но не выходит. За пять минут доезжает до больницы, на входе у которой его уже ждёт Джисон. Минхо почти подбегает к нему, переполненный эмоциями и усталостью. — Блять, как же я рад тебя видеть, — сжимает его так крепко, будто боится, что Хан вот-вот куда-то исчезнет. Парень недоумевает, но прижимается в ответ нежно — шрамы на запястьях не позволяют ухватиться сильнее. — И я рад. — Знаешь что? — не отрываясь, шепчет Минхо, — я уже десять минут официально бездомный. — В смысле? — Отец сказал, чтобы я исчез. Не смог ему отказать. Джисон задумывается: после смерти мамы его квартира будет довольствоваться им одним на постоянной основе. Может, это безумное стечение обстоятельств или знак судьбы такой. — Поехали ко мне. — Ты уверен? — оба понимают: трактовать нужно как «поживи со мной». — Абсолютно. Только, думаю, тебе стоит знать, что завтра действие таблеток закончится. — Понял тебя. Что-то придумаем. — Поехали, — и не озвученное «домой».