Умеющий ждать

Шэнь Цинцю очнулся, кажется, от кошмарного сна. Он посмотрел на алые шторы в сложных узорах, чуть колышащиеся на ветру. Солнце просвечивало сквозь них, делая цветочный узор ярче, контрастнее, и мягко согревало комнату. Можно было увидеть листики винограда, робко заглядывающего в окно зелёными завитками побегов. Или быть может, наоборот заснул и теперь может насладиться сладкими мгновениями этого чудного сна, прежде чем снова погрузиться в свой персональный ад? Шэнь Цинцю повернул голову, словно набитую чугуном, и уставился в потолок. Пытаясь вспомнить последние события, он чувствовал, будто пытается прочитать документ, размокший и погрызенный какими-то грызунами. В голове мелькали какие-то несвязанные картинки, такие нечёткие, что казались почти сном: он, не чувствующий прикованных к стене рук, крупно дрожащий от холода стены за спиной; он, тщетно пытающийся отползти от ударов; вонь въевшаяся в кожу; странное ощущение полной беспомощности, будто он не мог пошевелить ни одной конечностью, не мог говорить, не мог… ничего. Хах. Точно, мелкий ублюдок мстил. И видимо, пришёл к какому-то новому плану, очередной жестокой затее, раз вытащил Шэнь Цинцю из подвалов дворца. Он поднял руку, разглядывая собственные пальцы. Он не помнил, что случилось с его телом там, внизу, но ублюдок, кажется, его исцелил. Движения давались ему тяжело, словно движения заржавевшего механизма, но Шэнь Цинцю был практически уверен, что эта неловкость уйдёт со временем. Возможно, пока он не скован, то успеет убить себя… Дверь открылась. — Шицзунь, — пропел Ло Бинхэ, входя в покои. — Смотрю, ты уже очнулся. Шэнь Цинцю крупно вздрогнул. Медленно сжав руку в кулак, он повернул голову, разглядывая демонического выродка. Тот с тихим лязгом подкатил к постели уставленную блюдами тележку и вальяжно уселся на стоявший рядом стул. В его внешности, мерзко смазливой, ничего не изменилось, и вид ублюдка всё так же заставлял что-то напряжённо сжиматься у Шэнь Цинцю в груди. — Что… Что происходит? — не с первой попытки выговорил Шэнь Цинцю. Голос его был хриплым, а горло — сухим, словно финансовый отчёт для Аньдина. — Попьёшь водички, шицзунь? — с притворной ласковостью предложил выродок, будто бы проигнорировав вопрос. — Или, быть может, ты предпочтёшь чай? Не дожидаясь ответа, тот поднёс стакан к лицу Шэнь Цинцю и, приподняв его голову, сам медленно влил в рот учителю воду. Тот, стыдясь своей послушности, всё же жадно проглотил жидкость, чувствуя, как утихает царапающая сухость в горле. — Молодец, — под злым взглядом Шэнь Цинцю, Ло Бинхэ ухмыльнулся. — Что ты хочешь? — сказал тот уже чётче. Наконец в его голосе стал слышен его гнев. Ло Бинхэ поставил стакан на тележку и, подхватив сжавшегося Шэнь Цинцю под мышки, усадил его на кровати. Того передёрнуло от отвращения, но его глупые едва двигающиеся конечности не могли даже помешать ублюдку его трогать. Тем временем Ло Бинхэ подхватил с тарелки крошащуюся печенюшку в виде какого-то цветка и поднёс её ко рту Шэнь Цинцю. — Если поешь, не устраивая сцен, — отвечу. «Сцен»?! — Тогда пошёл к чёрту со своими ответами, — раздражённо прошипел Шэнь Цинцю и тут же был заткнут грубо впихнутым ему в рот печеньем. Ублюдок зажал ему рот, не оставляя другого варианта, кроме как прожевать и проглотить сладость, а потом ласково спросил: — Ну что? Мне продолжить кормить тебя или шицзунь пожелает есть сам? Вместо ответа тот слабо поднял руку и, не отрывая от ублюдка яростного взгляда, взял ложку. Медленно и неуверенно он съел полмиски супа, и это уже было невероятно много перед тем, как его отвыкший от пищи желудок взбунтовался, вызывая подкатывающую к горлу тошноту. Шэнь Цинцю этому не удивился — слишком много опыта у него было в том, чтобы голодать. Ему казалось, будто он не ел годами, и такое простое удовольствие как наконец вкусить тёплой вкусной пищи, заставило глаза Шэнь Цинцю немного покраснеть. Ему отчаянно хотелось схватить ещё сладостей, но он прекрасно понимал, что не сможет их переварить. — Молодец, — промурлыкал Ло Бинхэ, стоило Шэнь Цинцю положить ложку и устало опуститься на подушки. Его тело было так слабо… А потом ублюдок, подняв руку, погладил его по голове. Но не успел Шэнь Цинцю разъярённо вскинуться, как тот заговорил: — Понимаешь ли, шицзунь, кое-что вдохновило меня на интересную мысль, — начал он с никогда не предвещающей ничего хорошего вдохновленностью, — Почему бы нам не начать всё сначала? Не построить полные любви отношения? — Что?! — рассмеялся Шэнь Цинцю. — Зверёныш, ты обезумел. Не питай иллюзий, что я захочу хотя бы дышать одним воздухом с такой тварью, как ты. — Ты мог бы стать вторым моим супругом, — промурлыкал Ло Бинхэ, — Это очень почётно. Шэнь Цинцю подавился воздухом. Кем?! — Значит такое похотливое животное как ты даже не смутит, что я твой учитель? — возмущённо зашипел Шэнь Цинцю, сжимая кулаки. — Что ты, — сахарно улыбнулся ублюдок, — Это будут отношения, построенные на искренних любви и уважении. Лицо Шэнь Цинцю располосовала кривая усмешка и он, не желая больше слушать этого вздора, лениво спросил, ожидая услышать ничего не говорящее имя: — А кто же тогда удостоился такой чести, как стать первым мужем? — Тоже ты, учитель. И тогда, что бы ублюдок ни говорил, это уже не имело никакого значения. Шэнь Цинцю уже убедился, что Ло Бинхэ окончательно потерял рассудок. Несколько дней он жил так. Его несколько раз кормили, иногда — выродок лично, а служанки помогали разрабатывать закоченевшие конечности. Они поддавались куда лучше, чем должны были после обычной травмы, и уже скоро Шэнь Цинцю даже мог неловко практиковаться в каллиграфии. И хотя Ло Бинхэ всё ещё иногда заходил, такую жизнь можно было назвать раем в сравнении с тем, как влачил существование Шэнь Цинцю в последние годы. Никаких пыток и холода подземелья, лишь унизительная игра в заботу, от которой ублюдок наверняка скоро откажется, потеряв терпение. Шэнь Цинцю запрещал себе радоваться. Ему нужно было… ему нужно было совершить самоубийство, прежде чем выродок передумает и снова закует его в цепи. Но как же Шэнь Цинцю был слаб, если всё равно хотел жить. На четвёртый день, решив прогуляться по коридору, Шэнь Цинцю тотчас встретил… его. Совершенная копия Шэнь Цинцю сидела за столиком залитой светом веранды, потягивая розовый чай. В руках у двойника была книга, а рядом стояла тарелка с остатками печенья — идиллия. – А кто же тогда удостоился такой части как стать первым мужем? — Тоже ты, учитель. Шэнь Цинцю захотелось зло рассмеяться. То есть ублюдок настолько обезумел, что потребовал от какой-то твари принять его, Шэнь Цинцю, форму? Он подошёл ближе к увлечённому чтением самозванцу и холодно потребовал, выдёргивая книгу из его рук: — Сними моё лицо. Тот раздражённо посмотрел на Шэнь Цинцю и на мгновение в его глазах мелькнуло удивление. Впрочем, он тут же холодно ответил: — Не хочешь быть похожими — срежь своё. Шэнь Цинцю раздражённо хмыкнул и мельком глянул на название книги. Бестиарий… Он, кажется, заносил его в список к прочтению когда-то давно. — Что ты такое? — продолжил он, убедившись, что поглумиться над чужим литературным вкусом не получится. — Шэнь Цинцю, — невозмутимо ответил двойник. И, не давая другому шанса выразить своё возмущение, продолжил, — Ты когда-нибудь слышал о параллельных мирах? Вселенные, которые не соприкасаются, подобно тому, как раньше соприкасались человеческий и демонический миры. Их количество бесконечно, а потому любая, даже самая дикая фантазия в них может существовать. В том числе и почти полные копии миров, отличающиеся лишь незначительными деталями. — Он говорил устало и выверенно, словно уже устал по многу раз объяснять одно и то же. Однако в его голосе всё равно звучал налёт высокомерия, словно всё это было совершенно элементарно. — Итак, Синьмо способен открывать проходы между мирами. Я — твоя копия из другого мира. Шэнь Цинцю замер, не позволяя удивлению отразиться на его лице. Это звучало невероятно, но теперь он уже не знал, чему верить. — Где у меня были тайники? — Под второй доской слева от входа, в столе и в книге «Дагуань, Полная История». Шэнь Цинцю хмыкнул: — Хорошо. Почему я взял на обучение Мин Фаня? — Понятия не имею, — холодно ответил двойник, — Но я взял его, потому что увидел в нём потенциал. И денег у его родителей было немало. Может быть, мне тоже стоит начать задавать вопросы? — Обойдёмся без этого, — сказал Шэнь Цинцю не менее холодно, — В любом случае, что ты тут забыл? Двойник поджал губы, моментально мрачнея в лице. — Я пленник здесь, как и ты. Ваш Ло Бинхэ забрал меня из моего мира… — Казалось, он хотел что-то добавить, но вместо этого просто сжал руку в кулак. — А тебе, смотрю, пришили конечности? — В голосе его звучал яд. — Не переводи тему, — ухмыльнулся Шэнь Цинцю, — Трахает тебя, да? А ты, смотрю, всем доволен. Двойник побелел и медленно поднялся из-за стола. Отряхнул крошки печенья с пальцев, поправил рукава и… с силой залепил Шэнь Цинцю пощёчину. — Заткнись, — прорычал он, хватая того за ворот, — Какое право голоса имеет человек, который своими действиями свёл в могилу всю свою школу и которому отрубили ещё недостаточно, чтобы он мог хоть на процент искупить свою вину? Кровь отхлынула от лица Шэнь Цинцю. Слова двойника были больнее, чем удар. — Бред, — процедил Шэнь Цинцю, будто вовсе не был… задет, — Если ты о мелком поганце, то он получил, чего заслуживал. Двойник отпустил ворот Шэнь Цинцю и вернул себе обычный возвышенный вид, будто только что не сгорал от ярости. Он хотел было что-то сказать, но Шэнь Цинцю его перебил: — Как же тогда в твоём мире? — Все живы, — холодно бросил двойник и развернулся, не желая больше говорить. Он ушёл, а Шэнь Цинцю остался стоять, так и сжимая бестиарий. Его покрасневшую щёку жгло. Каким же был тот мир? После этой встречи они практически не общались, пусть их покои и были совсем рядом друг с другом — их разделяла только та облюбованная двойником веранда. Шэнь Цинцю часто находил на ней того, поглощённого очередной книгой, в то время как сам едва мог найти в себе столько спокойствия, чтобы что-то читать. Ублюдок иногда заставлял их ужинать всех вместе; бывало, взяв под руки, водил гулять, словно они были счастливыми жёнами любящего мужа, но даже так оба Шэнь Цинцю едва ли общались. Только смеряли друг друга раздражёнными высокомерными взглядами, а единственными моментами их единодушия становились те, когда Ло Бинхэ открывал рот. Так продолжалось до тех пор, пока, бесцельно слоняясь по замку, — он всегда начинал бессмысленно бродить, когда не мог унять пожирающую его тревогу, — Шэнь Цинцю не услышал… всхлипы. За поворотом, что вёл к балкону, сидел его двойник. Одежда его была разорвана так, что он был почти полностью обнажён, и можно было хорошо рассмотреть всё огромное множество пятен на его груди, шее, бёдрах… Они были большими и маленькими, свежими фиолетовыми или постаревшими жёлтыми, но их было много. Двойник неловко одной рукой собирал с пола тряпки, в которые были превращены его дорогие одежды, чтобы хоть как-то ими прикрыться, но получалось ужасно плохо. Второй он зажимал рот, не позволяя себе разрыдаться слишком громко. Крупные слёзы скатывались вниз по подбородку и он ничего не делал, чтобы их остановить. Он был так похож на девочек из борделя, что Шэнь Цинцю почувствовал, как у него начинает отвратительно тянуть на сердце. Этот человек… не мог быть Шэнь Цинцю, тот бы ни за что не позволил бы себе выглядеть так жалко и жалобно. Но всё же он мог задеть внутри что-то, что Шэнь Цинцю думал, что давно похоронил. Сочувствие? Двойник, кажется, почувствовал его взгляд. Он поднял голову и, отняв руку от лица, яростно прошипел, отвечая на давным-давно заданный вопрос: — Да, трахает. А теперь пошёл отсюда к чёрту. У него на губах было немного… белого. Несмотря на протест, Шэнь Цинцю подошёл ближе и, достав платок, бесцеремонно вытер двойнику рот. Этот платок он пообещал себе сжечь, как только доберётся до своих покоев. — Что… что ты делаешь?! — возмущённо зашептал он. Шэнь Цинцю проигнорировал его и, убрав платок, снял с себя верхнее одеяние. Через мгновение то полетело в лицо двойнику. — Прикройся. Тот посмотрел на него недоверчиво, но всё же взял одежду и буркнул, совершенно неблагодарно: — Если такой добрый, мог бы вернуть мне мою книгу. — Так приди и возьми её, — фыркнул Шэнь Цинцю, разворачиваясь. Более няньчиться со своим двойником он не собирался. Он даже не понимал, зачем вообще сделал это предложение. Двойник за его спиной вытер уже подсыхающие слёзы и сопроводил Шэнь Цинцю долгим удивлённым взглядом. А через полшичэня действительно пришёл в его покои, точно такой возвышенный и невозмутимый, каким и полагается быть Шэнь Цинцю. Теперь он был, конечно же, должным образом одет, с волосами, убранными в несложную, но аккуратную причёску, и только небольшая неуверенность в походке выдавала, что та сцена Шэнь Цинцю не привиделась. — Гарью пахнет, — прокомментировал двойник вместо того, чтобы поздороваться. И тут же, совершенно невпопад ядовито добавил, — И не думай, что я всегда так. — Конечно, — хмыкнул Шэнь Цинцю. И, почему-то не желая ударять в так удобно выставленное ему слабое место, поспешил завершить разговор, — Книга на столе. Шэнь Цинцю отвернулся, ожидая вслед за шагами услышать звук закрываемой двери — двойник возьмёт свою вещь и уйдёт, не терпя свидетеля его позора. Вместо этого раздался идентичный голос: — Ты переместил мою закладку. — Двойник… не звучал недовольно. Шэнь Цинцю обернулся, глядя на то, как тот открывает бестиарий. — Медленно читаешь, — прокомментировал двойник. И направил на Шэнь Цинцю испытующий взгляд, — Как тебе костяные черепахи? Шэнь Цинцю удивлённо моргнул. Двойник собирается… пообсуждать с ним книгу? На его месте Шэнь Цинцю скорее убил бы того, кто застал его настолько уязвимым. Нет, они не могли быть одним и тем же человеком. — Не произвели впечатления, — сухо ответил он после долгой паузы. — Никаких выдающихся характеристик. Двойник задумчиво кивнул: — Они ничем не выделяются, кроме своего идиотского названия. Их назвали костяными за белый панцирь, но он у всех черепах костяной. Почему нельзя назвать их белыми черепахами? — он говорил так серьёзно, словно ожидал, что, проникнувшись его словами, Шэнь Цинцю пойдёт переписывать бестиарии, искореняя глупое название. Шэнь Цинцю хмыкнул, чувствуя себя неожиданно увлечённым разговором: — Просто люди идиоты. Двойник передёрнул плечами, будто у него было какое-то отличное мнение по этому вопросу, но тут же переключил тему: — А аванаки? У них крайне интригующий способ коммуникации… Они обсуждали монстров удивительно долго, быстро перестав ограничиваться этим конкретным бестиарием. Знания двойника были обширны, не менее обширны, чем у него самого, а энтузиазмом он при этом горел даже большим. Было очевидно, как сильно ему не хватало никого, с кем он мог бы обсудить эту тему, что было, конечно, жалко… Но Шэнь Цинцю готов был простить это его хрупкому двойнику. Как долго тот вообще находился в этом замке? С этого момента что-то в их отношениях поменялось. Если им доводилось быть рядом при ублюдке, они всё так же хмуро молчали, но, оказавшись наедине, могли завести вполне удовлетворительную беседу. Двойник был совсем не похож на Шэнь Цинцю. Чем больше они общались, тем более явной становилась его мягкая, приторно сладкая сторона. Теперь он иногда ласково улыбался, мог беззлобно хихикнуть, прикрывшись веером, сверкая глазами рассказывать о монстрах и даже позволять себе иногда экспрессивно взмахнуть рукой… Шэнь Цинцю ничего из этого не умел. Однако и он с удивлением обнаружил, что иногда улыбается. Может быть, слишком сухо, чтобы это можно было принять за искреннюю радость, но он давно разучился по-другому. В один день двойник сам пришёл к нему в покои и с порога спросил: — Ты собираешься бежать? Шэнь Цинцю оторвался от гуциня, струны которого праздно перебирал, и невесело усмехнулся. Собирался ли он бежать? О, он хотел. Он перерыл пол библиотеки этого чёртового дворца в поисках того, как избавиться от этой волчьей крови внутри него, а этот идиот… — Пока что он не спал с тобой, потому что после исцеления твои духовные каналы были повреждены, и взаимодействие с Синьмо могло только сильнее им навредить, — тем временем продолжил двойник, говоря то, что Шэнь Цинцю знал и без него. — Но времени прошло достаточно, чтобы они почти исцелились, так что… — И что ты предлагаешь делать? — спросил Шэнь Цинцю, презрительно щуря глаза. — Либо говори свой работающий план, либо не занимай моё время своей пустой паникой. Выражение лица двойника стало абсолютно идентичным. — Напомни мне, чтобы это был последний раз, когда я буду помогать тебе безвозмездно. Так или иначе, — он опустился в кресло напротив Шэнь Цинцю, — Вывести кровь из тела невозможно, но можно перенести душу в «чистое» тело, если ты готов пойти на то, чтобы остаток жизни провести в нём. Для этого в северных землях есть Алтарь Притворщика — по факту, алтарь перемещения душ. Просто выбираешь человека и меняешься с ним телами, координаты я тебе нарисую. Ло Бинхэ не будет вредить тебе через свою кровь, опасаясь убить, только вызывать адскую боль. Чтобы её заглушить, сделаем вид, что нас послала семьдесят восьмая жена Хэн Саньян, страдающая проклятием Полой Луны и попросим у дворцовой целительницы обезболивающее, изготавливающееся специально для неё. Оно полностью блокирует восприятие боли и позволяет девушке не мучиться каждую ночь. Наконец, для того, чтобы покинуть дворец, лучше воспользоваться тайным ходом под западной лестницей… Первым делом Шэнь Цинцю поднял челюсть с пола. Потом, немного помолчав, хрипло спросил: — Как ты… — Не недооценивай меня. Я в этом дворце дольше тебя, — двойник фыркнул. — Так что? План тебя устраивает? — А ты? Сбежишь вместе со мной? — проигнорировав двойника, задал самый главный вопрос Шэнь Цинцю, быстро возвращая себе достойный вид. Двойник поджал губы. — Нет, я… — Он на мгновение горько опустил взгляд, но тут же постарался возвратить себе невозмутимость. — Я жду, пока один человек заберёт меня отсюда. Глаза Шэнь Цинцю распахнулись. Ждёт. Этот ничему не научившийся идиот правда ждёт, что его спасут? Неужели быть преданным единожды ему не хватило? — И сколько ждёшь? — спросил он с горькой насмешкой, прекрасно зная, что сейчас услышит. — Это не одно и то же, — зло ответил двойник, прекрасно понимая, о чём Шэнь Цинцю подумал. Но тут же поджал губы, неохотно признаваясь, — Четыре месяца. Шэнь Цинцю впервые за время их знакомства рассмеялся, громко и в голос. — Ты идиот. После моего побега тебя закуют в цепи, и сколько бы ты ни ждал, тебе это не поможет. Всё будет кончено. Двойник побледнел, но всё ещё смотрел на Шэнь Цинцю с прежним упорством, словно эти слова для него ничего не значили. — Четыре месяца. Ни после прошлого раза, ни сейчас… Ты действительно очень глуп если ещё веришь, что тебя кто-то спасёт. — Если тебе не нужна моя помощь, можешь просто сказать, — холодно ответил двойник. Он поднялся с кресла, собираясь уйти, но Шэнь Цинцю грубо схватил его за запястье. — Стой, — сказал он почти яростно, — Сбеги со мной. Мне не нужна твоя жертвенность. — Я… Если я сбегу, он не сможет найти меня, — беспомощно ответил двойник. — Тогда я тоже остаюсь, — отрубил Шэнь Цинцю. Он понятия не имел, что за бред нёс. Почему, почему он жертвует свободой и своей честью ради этого наивного идиота? Но всё равно он остался. А через два дня ублюдок взял то, на что так давно покушался. Шэнь Цинцю понимал, почему его двойник рыдал так жалко. Он сам ведь был не лучше, да? Изорался, беспомощно осыпая выродка проклятиями, но всё равно не смог сделать ничего, кроме как принять в себя пугающе толстый член. И лёжа в постели, с мерзкой тянущей болью между ног, комкая грязные разорванные простыни, он снова увидел перед собой тот жалкий образ его полной копии. И его глаза опасно, непозволительно покраснели. Дверь открылась, и Шэнь Цинцю поспешил укрыться одеялом, волком глядя на дверь. Конечно, внутрь вошёл двойник. Он посмотрел на Шэнь Цинцю встревоженно, почти испуганно, и подлетел ближе. — Шэнь Цинцю… — прошептал он, хватая того за руку. Он всегда называл его полным именем, в то время как сам Шэнь Цинцю обычно ограничивался грубоватым «эй, ты». — Проваливай, — прорычал тот, но без особого энтузиазма, скорее по привычке. Прикосновение чужих рук согревало, и в целом… — Хотя можешь оставаться, только заткнись. Двойник, бледный, как полотно, кивнул и опустился на колени перед кроватью. Он положил голову на простыни, глядя куда-то мимо — видимо чтобы не смущать Шэнь Цинцю своим вниманием, — а сам начал медленно поглаживать его ладонь, согревая её в тёплых руках. Долгое время они молчали. Шэнь Цинцю думал, что вот так потерял то, что ему удалось ценой пота и крови сохранить даже в поместье Цю, а всё ради дурака, который сейчас пытается его утешить. Что это была ненужная, глупая жертва, и что, возможно, главный идиот здесь вовсе не двойник. Что это было очень больно, что его тело всё ещё болит, и что оно весь день будет напоминать ему об его унижении. Что теперь ему придётся проходить через это постоянно, и ублюдок наверняка унизит его ещё больше, взяв его в гарем, и может, даже хорошо, что не осталось живых, которые стали бы свидетелями его унижению… Все эти мысли были горькими и сумбурными, едва ли глубокими. И чтобы отвлечься, Шэнь Цинцю первым начал разговор, негромко и лениво: — Надо придумать, как обращаться к тебе. Я не собираюсь звать тебя Шэнь Цинцю. Двойник хмыкнул в подушку. — В нашем мире мы в шутку разделили вашего Ло Бинхэ и нашего на Бин-гэ и Бин-мэя, но… Шэнь Цинцю рассмеялся: — Никаких но. Прекрасная идея, Шэнь-мэй. Тот возмущённо вскинулся, всё ещё держа Шэнь Цинцю за руку… Но тут же сконфуженно опустился обратно. — Хорошо, — фыркнул он, — Но не надейся, что я буду звать тебя Шэнь-гэ, Шэнь Цинцю. Тот хмыкнул. Они полежали ещё некоторое время, и Шэнь Цинцю понял, что почему-то под прикосновением чужих рук все тревожные, тёмные мысли… быть может, не уходят, но становятся почти незаметны. И так постепенно он, игнорируя боль от синяков по всему телу, начал погружаться в сон. With golden streams Our universe was clothed in light Pulling at the seams Шэнь Цинцю необъяснимо покраснел, осознав, что двойник — Шэнь-мэй — поёт ему. На каком-то странном, совершенно незнакомом ему языке, что мягкими звуками наполнял комнату. Our once barren world now brims with life That we may fall in love Every time we open up our eyes Шэнь Цинцю вслушивался в незнакомые слова, лениво гадая, откуда Шэнь-мэй знает этот язык, пока наконец не заснул. А когда проснулся, двойник всё ещё был здесь. Сидел на полу и, неудобно положив голову на кровать, сонно сжимал его руку. Шэнь Цинцю не пошевелился, боясь, двинув руку, потревожить чужой сон, и только молча разглядывал чужое лицо, идентичное его собственному. Он пытался найти какие-то отличия, но упорно проваливался — разве что такое умиротворённое выражение лица он бы себе позволить не смог. Через некоторое время Шэнь-мэй хрипло вздохнул, ворочаясь, и сильнее сжал руку Шэнь Цинцю. Их одинаковые глаза — ясные Шэнь Цинцю и замутнённые спросонья Шэнь-мэя — встретились, и некоторое время они молча смотрели друг на друга. — Расскажи про свой мир, — внезапно даже для себя потребовал Шэнь Цинцю. Шэнь-мэй недоумённо моргнул и тихо рассмеялся: — И тебе доброе утро. Он поднялся, с болезненным оханьем разминая затёкшие за время сна плечи и направился к шкафу с одеждой. На свой вкус выбрав наряд, Шэнь-мэй бросил тот Шэнь Цинцю и сам начал поправлять свой помятый вид у большого зеркала. — Я бы хотел забрать тебя туда, — наконец сказал двойник, будто разговаривая с отражением, — Там… миры не объединены, Цанцюн стоит и процветает, все его лорды живы. Он быстро оборачивается к Шэнь Цинцю, проверяя реакцию, и тут же возвращается к своим волосам. Руки снуют, завязывая сложный хвост, и Шэнь Цинцю невольно замечает, что двойнику куда сложнее, чем ему, даётся эта причёска. — Даже… — хочет спросить Шэнь Цинцю, но осекается. Он не может найти в себе силы произнести заветное имя. — Все, — твёрдо отвечает зеркалу Шэнь-мэй и оборачивается к нему. Вот как. Значит, хоть где-то… — И какие они? — хрипло спрашивает Шэнь Цинцю. Всё же, Шэнь-мэй был совсем другим, быть может, в том мире и все остальные показались бы ему совершенно чужими людьми… если спустя всё это время он вообще вспомнит, какими они должны быть. Шэнь-мэй опустился на постель, усаживаясь рядом с уже натянувшим на себя часть одежды Шэнь Цинцю, и задумчиво протянул: — Лю Цингэ очень верный, прямолинейный и упорный. Му Цинфан строгий и старательный. Шан Цинхуа — жалкий червь, да ещё и плохой писатель. Вэй Цинвэй… — его голос звучал всё мягче и мягче, пока он описывал всех, кто только приходил к нему в голову, — Нин Иньин очень милая и добрая девушка, но несколько наивная. Мин Фань — добропорядочный отвественный юноша. Ло Бинхэ… — на мгновение он замолчал, — тоже прекрасный молодой человек, очень преданный и мягкий. Шэнь Цинцю, до сих пор завороженно слушавший, как его двойник, сам того не замечая, описывает в людях самые положительные их черты (если не брать в расчёт почему-то ставшего единственным исключением Шан Цинхуа), от неожиданности неприятно рассмеялся: — Мягкий? Преданный? Так вот почему его прозвали Бин-мэй. Шэнь-мэй кивнул: — Да, он очень ранимый, прямо как какая-то девица. С того дня… Нет, даже с предшествовавшего ему вечера Шэнь Цинцю понял, что чувствует что-то странное. Какая-то глупая нежность поселилась в его груди и вырвать её оттуда теперь можно было лишь вместе с сросшимся с ней сердцем. Это было странно, так странно… А потом Шэнь Цинцю, глядя, как на лице Шэнь-мэя мелькает радостная улыбка, когда на его языке тает любимая сладость, понимает. Он влюбился. В собственную копию. И в любой другой ситуации он бы выжег из себя эту любовь, если понадобится, вместе со внутренностями. Но сейчас… В конце концов, кроме как ради этой любви, жить ему незачем. Шэнь Цинцю не знал, как это — любить. Может быть, подкладывать в чужую тарелку любимые сладости? Рекомендовать хорошие книги? Неловко и неумело утешать, мазать синяки и помогать одеваться, когда чужие руки совсем не слушаются? Шэнь Цинцю делал это всё, но всегда был уверен, что этого недостаточно. Что ещё должны делать любящие люди? Подарить дорогому человеку свободу, помочь ему, спасти его. Уговорить отбросить идиотскую надежду. Но вместо этого они ждали. Ждали, ждали и ждали. В один день Шэнь Цинцю понял, что готов совершить что-то глупое. Что он, может быть, поцелует Шэнь-мэя, а потом оглушит его и увезёт отсюда сам, и плевать, что идиот его возненавидит. Если понадобится — Шэнь Цинцю свяжет его и ни за что не отпустит назад… Но начать он решил с того, что, нервно облизнув губы, потянулся к двойнику и неловко уткнулся своими губами в его. Он не умел целоваться и никогда раньше этого не делал, если не считать тех грязных и мокрых, мерзких поцелуев, которыми одаривал его ублюдок. Так что теперь он просто стоял, чувствуя тепло чужих губ, таких же твёрдых, как его собственные, и его сердце бешено колотилось в ожидании быть отвергнутым. Шэнь-мэй замер, поражённо раскрывая глаза. До сих пор он говорил, ругая какую-то книгу, и этот поцелуй пришёлся совсем невпопад. Он шевельнул ртом и совсем легонько прошёлся по чужим губам языком, будто бы случайно — это заставило разряд тока пробежать по спине Шэнь Цинцю. А потом отстранился, виновато шепча: — У меня есть муж. Шэнь Цинцю замер, будто на него опрокинули ведро ледяной воды. А потом, нервно усмехнувшись, спросил: — Этот? — он махнул рукой куда-то в сторону покоев Ло Бинхэ. Формально они оба были на нём замужем, и если двойник по какой-то дурости… — Нет, — Шэнь-мэй покачал головой, — В моём мире. Это его я жду. — Кто, — спросил Шэнь Цинцю сухо. Что-то внутри него стремительно рушилось. — Ло… Бин-мэй. Я люблю его. Он любит меня. Он совсем не похож на того, которого знаешь ты, — двойник говорил хрипловато и будто бы робко. Будто бы оправдывался. Шэнь Цинцю захотелось уйти. Он сделал шаг назад, желая развернуться и в один миг оказаться в другом конце дворца вместе со своим разочарованием, с ненавистью к той надежде, что успел у себя взрастить. Но чужая рука грубо схватила его за ворот, притягивая к себе, и внезапно ему в губы точно так же ткнулись с поцелуем. — Прости, — прошептал Шэнь-мэй в губы Шэнь Цинцю. Получалось неловко и невнятно, так что он всё же оторвался от поцелуя и затараторил, — Я знаю, ты не захочешь стать вторым местом, но… ты мне тоже очень нравишься. Я бы хотел, чтобы ты был в моей жизни наравне с Бинхэ. Пожалуйста… Давай вместе дождёмся его и тогда тебе так понравится наш мир. Я бы очень хотел видеть тебя в нём, пожалуйста… — Хорошо, — сухо сказал Шэнь Цинцю. Он положил ладонь на кисть Шэнь-мэя, не зная, как ещё проявить сложную смесь чувств, которая бушевала внутри его груди. Месяц, — решил он. Если этот Бин-мэй не придёт через месяц, и не утащит их в этот обещанный мир розовых пони, где все живы и счастливы, он заберёт Шэнь-мэя сам. Время, которое тот ждал, уже очень давно перевалило за полгода. Они обнялись, и Шэнь Цинцю даже не понял, кто именно заключил другого в объятия первым. Он не помнил, когда в последний раз был к другому человеку настолько близко, когда так легко кого-то касался… Но каким же сладким казалось это мгновение, пусть даже со знанием, что скоро он своими руками похоронит всё тепло, что между ними было. Месяц. Когда половина этого срока прошла, у Шэнь Цинцю уже было нужное средство, которое позволило бы надолго усыпить человека. Были таблетки, которые принимала жена номер семьдесят что-то там. Был план и море глупой вины, плещущееся в сердце. А потом… А потом в Шэнь Цинцю кто-то врезался, захлёбываясь в рыданиях, и заскулил: — Шизцунь! Прости, что так долго… Шицзунь… Шицзунь… Шэнь Цинцю застыл, прекращая попытки отпихнуть вцепившегося в него человека, и почувствовал, как ноги у него вот-вот подкосятся. Кудрявые волосы, смутно узнаваемый в этом нытье голос, сердце из хрусталя… Шэнь-мэй ждал не зря? — Отцепись от меня! — наконец воскликнул Шэнь Цинцю, и сжимающие его руки неохотно расжались. Пришелец из другого мира обратил на Шэнь Цинцю своё заплаканное лицо. Он окинул того задумчивым взглядом, и, утерев слёзы, вполне спокойно заключил: — Ты не он. — Нет, — прошипел Шэнь Цинцю, брезгливо отряхивая одежду. Не важно, из какого мира был Ло Бинхэ, его прикосновения ощущались на теле словно смоль. — Но я могу отвести тебя к нему. Когда они шли, Шэнь Цинцю кожей чувствовал нетерпение Бин-мэя и его недоверие, но в утешение мог послать ему разве что раздражённый взгляд. Наконец, они пришли к залитой солнечным светом веранде, плющ которой только сильнее разросся за время их заключения. Шэнь-мэй сидел там, на своём любимом месте и в кои-то веки удосужился оглянуться на звуки шагов. При виде Ло Бинхэ его мягкая улыбка застыла, и он закрыл книгу, готовясь к очередному унижению. А потом Бин-мэй заплакал, и глаза Шэнь-мэя расширились от осознания. Едва ли услышав насмешливое «Твой пришёл» от Шэнь Цинцю, он и так обо всём догадался. А дальше были сопли-сопли-сопли, много объятий, в которые двойник умудрился утянуть даже Шэнь Цинцю, и его горящие счастьем, наконец-то счастьем, глаза. — Шэнь Цинцю, мы идём домой.