GO FUCK YOURSELF

«В грусти становимся непомерно гордыми. Создаём видимость того, что ни в ком не нуждаемся, хоть нам так важна чужая рука на плече.», — Эльчин Сафарли

Halsey, YUNGBLUD — 11 minutes

— Так, стоп, — оборвал репетицию Доминик и обернулся к Мишель.       Девушка отошла от микрофона, упирая руки в боки. Она не рисковала поднимать взгляд, потому что знала, что её ждёт. После разговора с отцом, в горле появился привычный комок, не дающий петь так, как требовалось. Голос был зажат, и практически каждая нота выделялась из тональности. Клавиши перед глазами плыли, из-за чего Мишель приходилось по нескольку раз проходиться взглядом по тетрадке, где были записаны ноты. Поджав губы, она часто кусала себя за язык, лишь бы не вспылить. Не сделав это на отце, жутко хотелось проявить на друзьях. Эшли кинула аккуратный взгляд на подругу и повертела в пальцах барабанную палочку. — Мы репетируем три с лишним часа, и ты ни разу не смогла спеть так, чтобы мы могли позвонить менеджеру и сообщить о готовности, — Доминик злился, сокращая расстояние к девушке. — Вытри сопли наконец и исполни так, как требуется.       Мишель подняла взгляд. Её жутко раздражало, что именно Харрисон был фронтменом группы. Всеми поисками и переговорами занимался именно он; он же и играл на гитаре. Мишель сжала кулаки, в попытке сдержать гнев. Доминик никогда не думал, прежде, чем говорить, и часто за это извинялся. В тот момент он ещё не знал, что стоял на дозволенной границе. Да и девушка его не слушала. Бесполезные тирады в тот момент ей нужны были меньше всего. Развернувшись на каблуках, она вышла из студии, громко захлопнув за собой дверь. Харрисон возмущённо хмыкнул.       Так уж случилось, что Мишель не умела без последствий переживать любые потрясения. В тот момент она только и вертела в голове: «Нью-Йорк». Несомненно, ей хотелось поступить в Джуллиард, где начало учебного года отсрочили до ноября, и, когда отец начал говорить за переезд в другой город, Мишель обрадовалась, ведь думала, что ей дадут свободу выбора. Но, видимо, ей придётся лицом к лицу видеться с Эшли и Домиником, и при этом обходить их стороной, идя в какой-то ущербный колледж для гениев. Мишель не была гением, буквально, она ничего не смыслила в математике, и очень часто делала ошибки в истории. Всё, на что она была способна, это языки и фортепиано. И всего этого отец её лишил.       Выйдя из здания, девушка уселась на ступеньках, расположив между губ сигарету. Она всегда могла найти выход из любой ситуации, а сейчас просто потерялась. Побег не был выходом, истерики на Барнса тоже не действовали. Это всё казалось куда хуже, чем было на самом деле. Всё равно надолго Джеймс не избавит её от подобного окружения, оно вернётся и, возможно будет ещё хлеще. Мечта о переезде в Нью-Йорк исполнится через четыре дня, вот только исполнения Мишель уже не хотела. Приложив ладонь ко лбу, девушка зажмурилась, пытаясь отогнать от себя все мысли.       Она написала за эти годы двадцать одну сольную песню и лишь одну в дуэте, которую Доминик имел право полностью переправить. Именно последняя будет их дебютной, ведь фронтмена нужно было показать всему миру. Кто Мишель такая, чтобы мешать ему? Именно своим непомерным эго парень её бесил. Он не видел преград на своём пути и мог потопить любого, кто попытается помешать. Мишель не порывалась, а Доминик всё равно давил на неё, требуя невозможного. Девушка всё убеждала себя в том, что он и Эшли единственные её близкие друзья, но в последнее время терпеть стало просто невыносимо. Из-за отца, мысли Мишель были постоянно заполнены не репетициями. Да и пить она начала куда больше, чем раньше.       Возвращаться ей не хотелось. И не потому что Доминик ходил там взад-вперёд, размышляя над тем, как бы поприличнее удалить Мишель из группы, а по причине ненависти к песне, которую сама же и написала. Харрисон позволил себе показать это миру, в то время как текст был слишком искренним. В нём Мишель буквально вывернула себя наизнанку, показав две стороны самой себя. Она никогда не знала любви, как та же Эшли, что влюблялась в каждого встречного с первого взгляда, но при этом говорила в песне так, словно прожила самое болезненное расставание. «И да, я вижу тебя в своём сердце каждый, блять, день, с тех пор, как я ушёл».       Мишель позволила себе написать непомерно огромное количество песен об отце, но при этом даже не говорила об этом. Достаточно было того, что текста с сильными эмоциями нравились людям, — остальное неважно. Докурив сигарету, девушка выбросила её в урну и продолжила стоять на крыльце. Иногда ей казалось, что крыша медленно покидала её голову. Особенно, когда в мыслях прогонялся один и тот же момент жизни. Слова уже травили душу, а мозг отрицал долгожданный переезд в Нью-Йорк. Плана в этот раз не было, собственно, как и самых маленьких идей по спасению самой себя. Стоило ли это просто отпустить? Увы, не в стиле Мишель. Так или иначе, точка должна быть поставленная ею.       Она ушла. Ей уже было плевать на группу, на альбом, на собственность песен. Доминик просто играл на гитаре и просто спел половину песни, остаток лежал на её плечах, которые никто не ценил. И, раз уж это действительно было так, Мишель решила отдаться самой себе и своим чувствам. Она двигалась к Стэнли-парку, находящемуся в двух кварталах от студии звукозаписи. Там всегда играли уличные музыканты, тем самым зарабатывая деньги. Она помнила, как они с Домиником впервые присоединились к подобной «группе» и заработали за вечер свою первую тысячу канадских долларов. Теперь Мишель шла туда одна.       Это зачастую были немолодые мужчины, играющие на клавишных, гитаре, скрипке и барабанах. Солисты здесь появлялись из толпы людей, сидящих на ступеньках дамбы и слушающих их. В тот вечер их было много. Играли они саундтрек из фильма «Леон», принадлежащий Стингу. Эту песню Мишель жутко любила, потому что та перекликалась с периодом щелчка в её жизни. Она часто посещала закрытые вечера, где играли в карты, и за один такой заход могла спустить все деньги, чтобы на следующий день прийти и вдвойне отыграться. Барнсу этого лучше не знать.       Музыканты закончили петь, и люди улюлюканьем их поддержали. Мишель быстрым шагом подошла к мужчине около фортепиано. Она немного нервничала, боясь получить отказ, но, спросив разрешения, всё тут же прошло. Музыкант попросил её к микрофону. Им требовалось немного времени, чтобы понять квадрат игры. Эту песню она не позволила себе отдать Доминику. Настолько глубокие переживания у неё были. Только первые ноты начали звучать, Мишель взялась одной рукой за микрофон. Странно ощущать себя здесь намного свободнее, чем там, в студии со своими друзьями. — Помоги, я вновь запуталась в себе, — ладони лишь слегка вспотели, а вот ком в горле медленно стал опускаться вниз, оставаясь в животе чем-то очень тяжелым.       Около дамбы было прохладно, но последние теплые осенние деньки решили всё-таки порадовать теплом. Мишель не вписывалась в здешний колорит в своём платье, чем-то похожим на эльфийское. По её спине стекала капелька пота, когда она взглядом проходилась по людям, но голос всё также был ровным. Девушка слышала, как появился бэквокал и обернулась к пианисту, показывая ему большой палец. Такого никогда не было и не будет в их группе. Никто не даст ей спокойно развиваться в этой сфере, а ведь инициатором создания музыкального сборища была именно она. — Наша любовь закопана в шести футах под землёй, и я не могу не задаваться вопросом, полил ли нашу могилу дождь? — эта песня была первой написанной. И её Мишель больше не хотела никому демонстрировать. Она посвятила её матери. Но настолько завуалировала, что вряд ли кто-то понял, что песня вовсе не про любовь.       А Барнс бы понял. Потому что он слишком часто повторял в своей голове, что Соколова находилась в шести футах под землей, и это настолько въелось в его мозг, что в любом упоминании смерти Джеймс слышал её имя. Он сидел на одном из последних рядов, между несколькими компаниями, и его было настолько хорошо видно, что даже слепой заметил бы. Взгляд Барнса был направлен на Мишель, а в голове было слишком много всего. Прежде — он чувствовал только злобу на неё и всё то же чувство вины, сейчас — он готов был расплакаться. Джеймс помнил её двенадцатилетней девчонкой, зубрящей ноты и слова разных языков, а теперь в нескольких метров от него стояла девушка, в глазах которой вряд ли можно было прочесть жажду к жизни. — Зацвели бы на ней розы?       Мужчина приложил два пальца к переносице, чувствуя, как к глазам действительно подступали слёзы. Он понял, что это её песня, со строки: «Не возвращайся, это не кончится добром, но я хочу, чтобы ты мне тоже всё рассказал». Но Барнс вернулся, и всё действительно пошло по наклонной. Мишель не хотела переживать что-то несколько раз. Не хотела видеть его в своей жизни и позволять что-то решать. Пять лет — слишком большой срок, чтобы вести себя так, будто ничего не произошло. Возможно, девушка и не знала правды, возможно, ей стоило с кем-то поговорить о собственных переживаниях, но она всё равно не готова была принять отца обратно.       Мишель потеряла себя ещё в тот день пять лет назад, когда отец оставил её с одной запиской. Её жизнь перестала развиваться, как-то двигаться с места. Пусть она и училась, находила что-то новое — в мыслях же всегда была там. Её взгляд остановился на мужчине в последнем ряду. И ком вернулся обратно, заставляя голос дрожать. Аккуратно переведя дыхание, Мишель смогла сдержать в себе всхлип, вот только щеку разрезала слеза. Она, теперь смотря только на него, прожигала его взглядом, надеясь, что он уйдет. И он ушёл, как только прозвучали последние слова песни.       Спохватился с места и скрылся в парке. Мишель же этого хотела. Хотела, чтобы он её оставил в покое, тогда почему она, отойдя от микрофона, начала задыхаться в собственных рыданиях. Ей хотелось побежать за ним, упасть в колени и, как в детстве, долго-долго плакать. Она быстро спустилась к воде и, не рассчитав силы, с высоты собственного роста упала на песок, зарываясь руками в волосы. Мишель не знала самой себя. Иногда ей казалось, что её мысли — это не её мысли, а поступки выполнял кто-то другой. Агрессия, которую она попросту не могла контролировать, истерики — всё это было для неё чуждо. И этого в себе она боялась.       Сняв с себя ботинки, Мишель опустила ноги в ледяную воду залива Беррард. Сделать очередную глупость, чтобы и в этот раз отец пришёл на помощь. Поджав губы и вытерев тыльной стороной ладони слёзы, девушка скинула с себя куртку и вошла в воду по колено. Тело мигом покрылось мурашками. Где-то сверху издал звук сокол, летающий кругами. Мишель подняла голову вверх, наблюдая за птицей. Иногда ей тоже хотелось так летать. Соколы были одни из самых свободных птиц, которых люди зачем-то вылавливали и садили в клетки в зоопарках. Этот, наверное, вышел поохотиться, а под цепкие лапы попала она. Мишель шагнула глубже, и сверху вновь донёсся звук. Теперь это казалось немного странным. Сокол всё также летал вокруг, издавая крик каждый раз, как девушка делала шаг вперёд.       Когда она вошла по плечи, птица исчезла. Задержав дыхание, Мишель нырнула. Ей хотелось побыть в невесомости какое-то время, ощутить покалывание в пальцах от холода, головокружение. В мыслях мелькали какие-то картинки, в ушах гудели голоса и стук её сердца, пока наконец кто-то не схватил её за руку и не потащил вверх. Мишель была не в состоянии открыть глаза, или вдохнуть воздух. Она чувствовала, что невесомость сменилась мягкой поверхностью песка и где-то сверху вновь верещал сокол. — В заливе же течение, — проговорил Барнс, развернув Мишель на бок.       Она выплюнула воду, поступившую в её тело через нос и, быстро дыша, обернулась к отцу. Он вновь её спас. Только в этот раз Мишель себе смерти не желала, ей просто на какой-то миг нужно было забыть о собственном существовании. Девушка, виновато подняв взгляд, подтянула к себе ноги. Теперь её трясло от холода. Отец накинул на неё её куртку, а сверху надел и свою, оставаясь в одной футболке. Мишель не собиралась перед ним извиняться, она бы и сама справилась. Это простое совпадение, что Джеймс был где-то рядом. — Песню ты написала? — мужчина сел рядом, устремив взгляд вверх, к звёздам. Он всё ещё считал, что где-то среди них была Соколова. — Ну я, — кратко ответила Мишель, кутаясь в куртки. — Есть разница?       Барнс оголил плечо живой руки. Мишель тут же нашла взглядом надпись: «На глубине шести футов». Это было тату с тонкими буквами, выделяющимися среди множества шрамов. Девушка прикоснулась указательным пальцем к коже, словно пыталась узнать таким образом значение, и тут же отдернула руку. Оторвав взгляд, она сделала вид, что её интерес мигом испарился. Хотя в груди нещадно что-то щемило, мешая дышать. — Ты заблокировала в своей голове воспоминания, которые приносят тебе боль, — Барнс повернулся к дочери, пытаясь донести свою мысль. Всё было намного проще, когда она ещё была ребенком. Сейчас же — он даже боялся к ней прикоснуться. — Так же делала и твоя мама.       Мишель будто опрокинула на себя казан кипятка. Резко обернувшись к отцу, она прожгла его взглядом, надеясь, что и в этот раз он растворится. Вот только Барнс не считал, что сказал что-то противоестественное. — Да пошёл ты, — прошипела Мишель и, скинув с себя куртку отца и схватив обувь, удалилась в парк.       Он не говорил о матери все эти года и тут внезапно его осенило. Неужели он действительно считал, что разговор о матери сможет всё исправить, или он настолько запутался в своих мыслях, что не мог отличить реальность от фантазии. Если Барнс жил у себя в голове, это вовсе не означало, что этим же будет занимать и Мишель. Её отец не мог созреть, чтобы рассказать правду, напомнить хоть какие-то мизерные детали, а страдала только она. Конечно, её задели не только слова о матери. Джеймс сказал чистейшую правду о том, что она блокировала собственные воспоминания. Так жилось намного проще. Когда что-то хотелось прожить заново, Мишель ограничивала поступление воздуха в лёгкие и в голове всплывали картинки, что тут же пропадали, как только она делала вдох.       Единственное, что удалось запомнить, — крик младенца, что зачастую и снился Мишель. Это были те самые кошмары, от которых стынула кровь в жилах. Барнс этого не знал. Так же и не знал всей пятилетней истории, которой жила его дочь. Он же считал всё это подростковым периодом, когда хотелось пуститься в разнос. Пусть Мишель и жила так, словно каждый день был последним, но это явно было не из-за переходного возраста. Ей хотелось знать чувство страха, которое у неё напрочь отсутствовало, хотелось пропустить через себя весь адреналин, который только можно. Девушка буквально хотела ощутить человечность в самой себе.       Это был, кажется, первый день, когда она вернулась домой. Чувствуя себя поломанной, Мишель облокотилась руками на стол и взглянула в зеркало. Глаза красные, губы сухие. Из угла на неё смотрела фотография матери. Девушка провела пальцем по пергаменту. Ей так хотелось ощутить тепло её кожи, мягкость волос. Она всё держала в себе мысль, желание, быть такой же красивой, как Соколова. Мишель была тем самым примером человека, стоящего над бездной. Она могла вернуться назад, уйти от этого всего, но в тоже время не хотела и продолжала оставаться на месте. Говорят, что люди, живущие воспоминаниями, рано или поздно сходили с ума. Этого Мишель больше всего хотела.       Вернув фотографию обратно под скрепку, девушка провела рукой по волосам. Внизу послышался шум и шаги — Барнс тоже вернулся домой. На часах было начало второго ночи, когда Мишель всё-таки упала на кровать, делая первые несколько затяжек. Наверное, ей стоило принять факт того, что переезд в Нью-Йорк сбудется уже через три дня, что отец никогда нормально не преподнесёт ей правду, и что ни Доминик, ни Эшли не были теми людьми, с которыми она должна была строить карьеру. Только взяв телефон в руку, Мишель увидела несколько непрочитанных от Доминика и неизвестного номера. Первый просил у неё прощения за своё поведение, девушка же кратко ответила: «Всё в норме. Я подумаю над тем, чтобы участвовать в группе».       Задержав палец на неизвестном номере, Мишель приняла сидячее положение и, слегка вздрогнув, открыла его.       Что бы ты сделала, если бы тебе оставалось жить сто дней?       Ладони девушки мигом стали холодными. Это было очень странное сообщение, посыл которого не был понятен. Ни фотографии, ни имени, даже на старице контакта лишь надпись: «Аноним». Нормальные люди на подобное не стали бы отвечать, а она стала печатать собственные мысли. Это ли не страх только что покрыл её кожу мурашками?

Не знаю. Наверное, попыталась бы жить.

      И Мишель, затаив дыхание, думала, что ей ответят. Но её проигнорировали, изменилась лишь галочка на «прочитанное». Странно, но после этого загадочного сообщения, что-то внутри ей не давало покоя. Впервые за долгое время она не пыталась сбежать из дома или укрыться где-то в Ванкувере. Практически на постоянной основе у неё была открыта переписка с Анонимом, который больше её ничего не присылал. В отличии от неё. Сначала написала краткое «привет» с точкой, а следом «99». Как будто отсчет тех самых ста дней, о которых шла речь.       Мишель разбирала собственные вещи, складывала их в коробки и чемоданы, разглядывала то, что уже давно не носила, и что нагоняло неприятные воспоминания. Так в пакет с мусором отправилась футболка в краске, старое платье с оторванным подолом и несколько пар кед. Ей стоило бы пересмотреть собственный стиль, потому что количество одежды, которую она попросту не носила — было огромным. За эти три дня практически ничего не произошло. Девушка была молчаливой, редко спускалась вниз. Сидя на окне, она окидывала оком бардак, растянувшийся слишком надолго и, не желая ничего менять, возвращалась к сигарете.       За день перед отъездом Доминик всё же решил наведаться к подруге. Он, переминаясь с ноги на ногу, заметно нервничал, но, когда Мишель появилась на пороге, его лицо очертила улыбка. Девушка не могла ответить тем же. Она была слишком замучена, чтобы проявлять хоть какие-то эмоции. И, если бы не отец, её сон давно уже проводился бы под открытым небом заднего двора. — Фре-едди, — протянул парень, заключая подругу в объятия. Девушка мягко постучала его по спине, намекая, что тактильность — это самое последнее, чего ей хотелось. Фредди. Дурацкое сокращение от Уиннифред, которое Мишель уже успела возненавидеть. — Ты чего на репетициях не появляешься?       Девушка глубоко вдохнула, оборачиваясь спиной к парню. Её взгляд блуждал где-то на полу, цепляясь за неровности паркета. Ей вообще не хотелось говорить, а лицо Харрисона сильно напрягало. Поджав губы, она вновь вздохнула и, сев на спинку дивана, скрестила руки на груди. Мишель сегодня было немного легче, потому что отец с самого утра поехал выбирать себе машину. Кроме того, для машины требовался водитель, чтобы пересечь расстояние в четыре тысячи километров. — Я завтра улетаю в Нью-Йорк, — проговорила она и невольно кинула взгляд на авиабилеты, лежащие на журнальном столике. Это тут же заметил Доминик, глаза которого округлились. — Ты поступила? Поздравляю! — он вновь хотел было наброситься на Мишель с объятиями, но девушка выставила перед собой руку, останавливая его. — Что-то не так? — парень лишь иногда отличался исключительной сообразительностью. — Мы продаём этот дом. Туда переезжаем навсегда. И учится в Мидтаунском колледже, чтобы догнать программу, которую прогуляла, — каждое слово ей давалось с трудом, застревало в горле, делая больно всем внутренним органам.       Мишель всем сердцем и душой любила это жилище. Здесь она росла всю свою осознанную жизнь, боролась с паническими атаками и хоронила живых близких, не желая видеть их в своей жизни. Каждый уголок дома отзывался на её слова и просьбы, каждый сантиметр пах выпечкой и шампунем со вкусом шоколада. Мишель не могла с этим расстаться, но уже вчера приходили покупатели, ходили, заглядывали в каждую щёлку и говорили: «Очень хорошо, просто замечательно». Риелтор улыбался показывая рукой на каждую комнату, а девушка могла лишь наблюдать за этим, сцепив зубы. У неё вновь отбирали дом. И в этот раз это делал её же отец. — Но Джуллиард… — снизив тон, прошептал Доминик. Мишель качнула головой, кусая себя за внутреннюю сторону щеки. — Без тебя мы не сможем выпустить альбом. Я обговорил всё с менеджером, он должен был выйти завтра.       Девушка лишь пожала плечами, показывая, что ничего с этим сделать не может. Она не чувствовала вины, наоборот, где-то внутри расплывалось облегчение от произошедшего. Доминик, какого бы хорошего из себя человека не строил, всё равно имел какие-то свои планы на альбом. Его вид сожаления, был простой игрой, в которую Мишель давно не верила. Он не собирался обжаловать с ней авторство песен, которое она успела приватизировать, оставив на него только кусок «11 минут». Конечно, Харрисон об этом не знал, а Мишель просто решила ему подыграть. — Я не даю разрешение на выпуск альбома, — проговорила Мишель, тут же наблюдая за реакцией на лице парня. — Выпустишь — я подам на тебя в суд. — Не выпущу. Без тебя смысла нет, — крякнул Доминик, скрестив за спиной пальцы. Он всё ещё был тем самым ребёнком, которому потакали родители. Эшли была практически такой же, за исключением целеустремленности. Вместо этого у неё в голове был ветер. — Спасибо, — кивнула головой девушка и взглядом указала на дверь.       Она не отличалась крайней гостеприимностью, в особенностью, когда это был человек врущий на каждом шагу. Всё же, какая-то надежда у Мишель была. Ведь действительно, какой смысл их первого альбома, который потерял исполнительницу ещё до дебюта. Но в это, скорее всего, верила её маленькая версия, живущая где-то в глубине души. Вечером Доминик прислал ей фотографии с фотосессии. Это были просто шикарные снимки, которые они с гордостью могли сравнить с обложками матери музыки — Ланы Дель Рэй. На них Мишель не была похожа на себя, не было того отвратительного стиля, который отец за глаза называл «бомжатским». Это было то самое порождение женской силы и нежности в одном флаконе, воплощенное в образе Мишель.       Она сменила аватарку, и буквально через минуту звякнуло сообщение. Это снова был Аноним.       Красивая фотография.       Недолго думая, Мишель вновь отправила цифру.

97

      Что ты делаешь?

Отсчёт. Что-то произойдёт через сто дней. Мне интересно что.

      Прекращай.       Девушка не решилась задать обратный вопрос. Аноним тут же вышел из сети, лишая её подробностей. Иногда, Мишель лезла туда, куда лучше не стоило бы лезть. Даже подобная переписка с незнакомцем, вряд ли доведёт до чего-то хорошего. Но человек, всегда жаждущий получить адреналин, найдёт его везде, даже в чайной ложке сахара. Отложив телефон в сторону, Мишель покрутила в руках авиабилеты. Начнётся оттуда её новая жизнь, или закончится старая — она не знала. Было известно только то, что у Барнса были свои планы на это всё. И вряд ли она снова в них входила.       Ужин прошёл в тишине. Девушка лишь сообщила о том, что собрала вещи, их осталось только спустить вниз. Барнс купил небольшой бусик, с помощью которого они перевезут весь свой багаж, некоторую мебель, тем самым сэкономив на услугах авиакомпании. Мишель жутко хотелось уехать без собственных вещей. Так было бы проще начать действительно жизнь с нуля. У неё создавалось ощущение, что она не спала несколько столетий, голова с каждой секундой наливалась свинцом. Девушка не знала, откуда у неё вообще взялись силы приготовить лазанью. Та получилась, на удивление, очень вкусной. Отец даже попросил добавки. Уже заканчивая трапезу, тишина всё-таки была нарушена. — Я кое-что купил тебе, — мужчина поднялся из-за стола и, подойдя к вешалке с одеждой, выудил из кармана куртки небольшую коробочку. — С наступающим, — он тут же заметил недовольное лицо дочери и изменил формулировку, — считай компенсация за переезд.       Открыв коробочку, рот Мишель невольно приоткрылся. Внутри лежали ключи от машины, перевязанные лентой. Она хотела именно такую, ауди R8 2017 года выпуска. Они были жутко лимитированные, особенно после щелчка никто не стал делать новые партии. Но осознание того, что этот подарок сделал Барнс, быстро накрыло её. Подняв взгляд и языком поддев застрявшее мясо в зубах, Мишель натянуто улыбнулась. — Спасибо, — это далось ей с огромным трудом, будто за это слово ей срывали ноготь. — Почему фортепиано не забрали сегодня? — Мишель кинула взгляд в зал, где под светом луны стоял её инструмент. — Мы его не забираем. Новые хозяева заплатили за него, говорили, что очень привлекательное, — Джеймс сделала глоток из стакана, не сводя взгляда с фортепиано. — Оно моё, — сквозь зубы проговорила девушка, сжав вилку. — Ты подарил мне его. По праву собственности оно моё, ты никак не относишься… — Они заплатили. Точка. Тебе пора спать, — мужчина оборвал её, и взгляд Мишель пал на его руку, которой он перегнул напополам ложку.       Она, подскочив с места, снова прожгла его взглядом. — Не указывай, что мне делать, — ткнув пальцем в стол, Мишель, развернувшись на пятках, удалилась в комнату, оставляя Барнса с кипящими мозгами.       Он всё чаще стал задавать себе вопросы, почему она так относилась к нему. Почему такая огромная агрессия засела в таком, на первый взгляд казалось, хрупком теле. У Соколовой было оправдание. У этой же его просто нет. Джеймс всё также продолжал считать себя абсолютно невиновным в событиях пятилетней давности. И он был убеждён, что Мишель в скором времени это поймёт. Но он глубоко ошибался.       Около часу ночи, когда ему всё же удалось сомкнуть глаза, внизу послышался гул. Секунду-другую Джеймс пытался понять, что именно было источником звука, но за этим следовал звонкий удар. Подскочив с кровати, мужчина ринулся вниз и замер.       Это была Мишель. В зале, вокруг фортепиано, были разбросаны листы с нотами, а в руках она держала топор, которым с каждым разом замахивалась всё сильнее и сильнее. Она уничтожала инструмент, который её отец бессовестно продал, решив всё за неё. Мишель рубила беспощадно, так, словно инструмент был обычным поленом. Клавиши отпадали, звук скрипел, буквально кричал от боли. Это же делала и девушка. Она задыхалась в собственных рыданиях и с каждым ударом перед глазами видела заблокированные картинки.       Это были её гештальты, связанные с матерью. Она видела перед глазами её пальцы, перебирающие клавиши, в голове слышала колыбельную. И, в какой-то момент, фортепиано выдало совместимость звуков, схожих на начало «К Элизе». Топор упал на пол, а вокруг были только щепки и клавиши — всё, что осталось от фортепиано. Её подкосило, словно под дых ударило, и Мишель упала, закрывая ладошками лицо. Только тогда Барнс позволил себе сорваться с места.       Он, схватив её со спины, пытался прекратить рвение к щепкам. Её истерика, казалось, ещё никогда не была настолько сильной. Мишель уничтожила буквально последнее, на чем держалось её прошлое. Теперь «до» не существовало, а была только она, не способная справиться со своими же эмоциями.       — Аллилуйя.       Мишель не запомнила эту ночь. Она её отправила ко всем дням и ночам, что находились в отделе памяти с табличкой «заблокировано». Утром, проснувшись от будильника, девушка быстро собралась, не обращая внимания на перевязанное запястье, которое поранила несколько часов назад. Все вещи уже были погружены в бус и отправлены в Нью-Йорк. Оставалось только дело за ними. Их рейс был назначен на одиннадцать утра, лететь около пяти часов. Пять часов в компании с отцом — настоящий ад.       Зал был пуст. Барнс убрал всё до малейшей детали, лишь бы вновь не вызвать у Мишель подобные эмоции. Прошлой ночью он испугался, словно мальчишка. Таких сильных эмоций не было даже у Соколовой, хотя она их никогда не держала в себе. Мишель же — подавляла, и это он понял только сейчас. Её ответы и агрессия были лишь защитной реакцией организма на раздражителя. Она явно не способна была это контролировать.       В самолёте они сидели в бизнес-классе друг напротив друга. Джеймс явно всё ещё боялся какой-то ответственности, поэтому надел на себя кепку. Мишель же даже не поднимала взгляда. Она листала единственную книгу, которую удалось засунуть в рюкзак с ручной кладью. Вторая часть саги «Сумерки». На самом деле девушка просто обожала всё, что связано с данной серией. Пусть было слишком банально и сопливо, но в эту сказку хотелось верить, так же, как и в сказку о мальчике-который-выжил. Поэтому весь полёт Мишель провела в книге, единожды пронеся мимо рта вилку с салатом, что вызвало подавленный смешок у Барнса.       Мишель даже не подняла взгляда. Она решила полностью игнорировать его присутствие в сегодняшнем дне. Захлопнув книгу и закинув ей в рюкзак, она наклонилась к иллюминатору. Они пролетали над Нью-Йорком. Внутри неё в ладошки захлопала маленькая девочка, радующаяся исполнению своей давней мечты. Вот только взрослая версия видеть этого не хотела. Да, сердце трепетно дрожало, от мысли что ещё чуть-чуть и — Нью-Йорк, но мозг твердил «нет-нет-нет». Мишель перевела взгляд на отца. Он не спал, лишь глаза держал прикрытыми. От неё не скрылось, что его постоянной проблемой была бессонница, хотя раньше подобное случалось с ним крайне редко. По крайней мере ей так казалось.       Барнсу приходилось идти в два раза быстрее обычного, когда они покидали терминал. Мишель сжимала в руке ключи от машины, стоящей на парковке около аэропорта. И действительно — автомобиль был намного красивее в живую. Тот самый чёрный цвет, о котором можно было только мечтать, сверкал на солнце и даже страшно было прикасаться. Девушка обернулась к отцу, расплываясь в широкой улыбке. Чёрт, если ради этого стоило отказаться от Ванкувера, то, может, не всё так плохо, как казалось. Сняв машину с сигнализации и нажав на кнопку разблокировки доступа, двери тут же поползли вверх. — Господи-боже, — прошептала Мишель, проводя руками по кожаной обивке салона. — Я хочу сделать это религией.       Барнс повел уголком губ, закинув назад из ручную кладь. Бус будет двигаться ещё двое суток, так что первые дни им предстояло ютиться на матрасах. Но, по словам Мишель, она будет жить в машине. Включив радио, девушка выехала с подъездной по направлению главной улицы Нью-Йорка. Она не знала, куда точно ехать, но ей жутко хотелось разглядеть всё и вся. Джеймс не прерывал. Ему нравилось наблюдать за тем, как она удивлённо раскрывала рот и тыкала пальцем, другой рукой держа руль. Всё действительно было хорошо. — Чаты разорвал дебютный альбом группы «ДиЭм». Поэтому знакомим вас с ними: включая третью песню из альбома, — проговорил диктор, и до ушей Мишель донесся мотив её песни.       Перед глазами мигом стало всё плыть, лишая возможности рационально мыслить. Она могла лишь слышать свой голос, и слова Доминика о том, что он не выпустит альбом без неё. — Мишель! — воскликнул Барнс, выворачивая руль в сторону.       Девушка тут же ударила по тормозам, ощущая, как лупится сердце о рёбра. Она испуганно взглянула на отца, а следом на девушку, поднимающуюся с асфальта. Выскочив из машины, Мишель попыталась помочь незнакомке. — Совсем уже? — её голос был звонким, с расстановками. Создавалось ощущение, что она была билингвом, акцент уж больно странный. Светлые волосы стянуты в тугой пучок практически на самой макушке, глаза подведены тёмным карандашом. Незнакомка была одета в спортивный костюм, а за спиной держала рюкзак, по размеру практически такой же как и на сама. — Смотреть надо куда едешь!       Девушка отдернула руку от Мишель и перебежала дорогу на обратную сторону, оглядываясь по сторонам. Машины начинали сигналить, водители — грозиться расправой над причиной пробки. Барнс вернул дочь обратно в машину и, окинув её взглядом, дернул за руку, чтобы привести в себя. То место, куда пошла незнакомка, называлось «Академия Альба», и неизвестно откуда эта табличка взялась в голове Мишель. Она просто знала, что уже когда-то встречала это, но не помнила. Моргнув, девушка просто решила, что это было чувство де-жавю. — Всё нормально? — но Барнс говорил в пустоту. Мишель тронулась с места, оставляя его без ответа. Она не знала, всё ли с ней нормально.       Соколова могла бы стать лучшей гимнасткой своего времени. Но её отец решил, что Красная комната воспитает из неё балерину. Не получилось ни того, ни другого. Зато получилась сломанная кукла, что явно передалось по наследству.