GO FUCK YOURSELF

«Наркотик — это заряженный пистолет, ствол которого лежит у тебя во рту. Ты прекрасно понимаешь, что он заряжен, но ничего не можешь поделать, потому что больше всего тебе сейчас нужно ощутить вкус прохладного металла», — Роберт Дауни младший

Afraid — The Neighbourhood

      Девушки, подобные Мишель, завсегда жутко раздражали Паркера. Они были заносчивыми, в край наглыми и, самое главное, не ценящими чувства других. Таких, что в школе, что в колледже был вагон и маленькая тележка. Вот только что-то цепляло его в ней. А что именно — не знал. У неё была вполне обычная внешность — ничего выдающегося, серо-голубые глаза, длинные тёмно-русые волосы. Она курила красные «Мальборо» и ковыряла зажившие шрамы. Девушка явно была необщительной и склонной к разным срывам, — это буквально был набор, который убьёт любого, ходячая бомба замедленного действия.       Питер всегда был тем, кто лез на рожон, ему нравилось призрачное ощущение смерти, настигающее его каждый раз. Парню не было, что терять и, после победы Мстителей, это только подтвердилось. Три с лишним месяца он сидел на одном месте, не желая никак действовать. Паркер считал себя абсолютно бесполезным и ни на что не способным, да и злодеи в Нью-Йорке во время щелчка извелись. Никто не грабил банки, не торговал оружием. Раньше, он жутко боялся того района Куинса, где обитали наркоманы, теперь со спокойствием проходил мимо, не обращая на них ни малейшего внимания. Паркер буквально не знал, что ему нужно было от жизни.       Стипендия его полностью обеспечивала, работа в «The Bar Room» давала ощущение какой-то свободы и в тоже время принадлежности к реальности. Удивительно, ведь директор бара не выгнал его под зад, когда Паркер появился на пороге его кабинета, наоборот — он с распростёртыми объятиями вернул парня на прежнее рабочее место. Именно это и помогало Питеру справляться со своими мыслями, имеющими свойство полностью забирать здравый рассудок. Марго пыталась ему помочь, хотя и сама страдала из-за последствий щелчка. Она становилась той опорой и поддержкой, на которую все и всегда рассчитывали. Вот только Паркер зачастую вёл себя, как полный идиот, отказываясь от всего, что предоставляли.       Он опоздал на половину пары, продолжая сидеть в месте, отведённом для курения. Его взгляд был устремлён в трещину в стене, которая напомнила ему трещину в его собственной жизни. Питер пытался оправдать себя, пытался найти сотню причин порождений своей злости, но с каждым разом это становилось всё тяжелее. Поэтому единственным выходом стало просто понятие «забытья». Паркер всё помнил, знал, что происходит, но отказывался от участия. Принял настоящее без вмешательства и правок. Но за несколько вещей всё же цеплялся: за кладбище и за больницу, где появлялся раз в неделю. Питер давно перестал быть мальчишкой, перестал заикаться и бояться смерти. Он решительно шел к ней, не давая отчётов.       Преподаватели его не донимали. Паркер был лучшим на курсе, факультете, колледже, при этом не прилагал никаких усилий. Он, не слушая лекцию, мог ответить на вопрос, ничего не учив, — написать тест на высший балл. Но учеба не приносила никакого удовольствия, только утомляла. Питер не оставлял в анонимном ящике психологической помощи письма, не ходил к психологу. Он курить-то начал только из-за того, что это слегка растворяло ненужные мысли, но привычка въелась и перестала помогать, теперь только доставляя постоянные неудобства.       Мишель стала одной из причин, по которым навязчивые мысли стали сильнее. Теперь её образ не выпадал из его головы, оставаясь даже на подсознательном уровне. Она практически с ним не говорила, постоянно огрызаясь, он не был с ней знаком, но этого вполне было достаточно. От девушки веяло холодом, неприкрытой жестокостью и животным страхом. Она была, как тот крольчонок, которого загнали в угол, и только поэтому он пытался вырваться. По недолгим размышлениям, Паркер понял, что у неё были постоянные проблемы с родителями, алкоголем и, возможно, наркотиками. Он вмешался в её жизнь в виде Человека-паука и в виде Питера Паркера. Пусть она будет считать его больным на голову придурком, лишь бы не отталкивала.       У Питера был Стокгольмский синдром. Он не мог помочь себе, но видел того, кому мог. «Болезнь» развилась у него на фоне множества травм и бесконечного чувства вины, с которыми он всё не мог справиться. Тётя Мэй говорила, что он перерастет, но что-то не получалось. Синдром рос вместе с ним, становясь всё шире и шире. Паркер жил только пониманием того, что обязан был помогать всем. Вот только после победы это всё сошло на нет, полноценно обнулившись и подарив Питеру долгожданную свободу от обязательств. Мишель всё это вернула, едва появившись в его жизни. Она была той самой спичкой, которую пытался погасить ветер. Так казалось Паркеру. Он тогда еще не знал, что ветром она и была.       Проживая бесконечные дни в своей голове, Питер жил от вечера к вечеру, когда мог отдаться своей работе. Барменом он устроился не от большой любви к алкоголю. Ему нравилось следить за поведением людей, слушать их разговоры, зачастую, это приносило не только душевное удовольствие, но и хорошие чаевые. «The Bar Room» славился своей колоритностью. Здесь могли напиваться и простые рабочие, живущие неподалеку, так и знаменитости. Тут не было туристов, но был прекрасный элитный алкоголь и вкусные закуски. В баре играла живая музыка, был стол для казино и бильярда, и, впрочем, многие тут танцевали.       Паркер сменил своего напарника ровно в шесть вечера. Перед этим он около часа простоял на лестничном пролете собственного дома, надеясь увидеть Мишель, выходящую из лифта, но та не явилась. Парень понимал, что у девушки вполне могли быть дела, или что-то вроде того, вот только чувство беспокойства в нём было намного сильнее. Час, потраченный насмарку. Кинув свои вещи в раздевалке, Питер переоделся в рабочие брюки, рубашку и жилетку. С минуты две пожевав жвачку для свежести во рту, он выплюнул её и встал за барную стойку. Днём здесь пользовалась спросом кухня, поэтому до десяти вечера Паркер налил пару стаканов сока.       В так называемый час-пик стали появляться постояльцы, приветствующие его кивками. Несколько мужчин в костюмах с послабленными галстуками тут же шли к столу казино, и официантка делала заказ на шесть порций виски. Питер привык к этому, поэтому даже не вглядывался в посетителей, занимавших места и столики. Сегодня здесь должна была выступать малоизвестная певица с внушительными формами, поэтому мужчин как никогда много. Облокотившись руками на стол, парень осмотрелся и тут же нахмурился, замечая резерв на столике. Обычно такого не делали.       Место занял мужчина азиатской внешности с круглыми очками на кончике носа. Справа от себя он поставил небольшой чемоданчик, и стал кого-то ожидать. Этот незнакомец жутко заинтересовал Питера. Разливая напитки, он старался не отводить от него взгляда. Пока в один момент не отвлекся и не потерял его из виду. Выполнив все заказы, Паркер вернулся глазами на мужчину, а рядом с ним — знакомая фигура. На ней был надет черный костюм с блейзером, еле прикрывающим открытую грудь, губы подведены помадой. Она села напротив мужчины, и к ним тут же подскочила официантка. — Бокал красного полусладкого, — проговорила девушка и принялась листать папку с документами. — Стакан скотча, — приподняв палец, сделал заказ мужчина. Он заметно нервничал, часто трогая то кончик носа, то очки, то подбородок. Официантка ушла, и начался разговор. — Мисс Барнс, я взгляну?       Клэй Хонг был лучшим пиар менеджером и адвокатом по вопросам авторского права в Америке. Именно благодаря ему Бейонсе и другие именитые артисты получали огромные денежные компенсации. Мишель обратилась к нему в тот же день, когда Доминик незаконно выпустил альбом. Ни на одном из документов не было её подписи, на всех песнях — её авторство, а про передачу нигде ни слова. Всё это она притащила в папке с документами, что буквально ломилась от их количества. Мишель не хотела разбирательств, ей было достаточно того, чтобы и Доминик и компания лишились своего дохода в мгновение ока. Девушка передала документацию мужчине и сделала глоток вина.       Она терпеливо ждала, окидывая оком зал. Ей здесь нравилось. Особенно, учитывая, что это одно из немногих мест, которое было похоже на достойный бар. Мишель с первой минуты невзлюбила Нью-Йорк. Запах пыли и денег раздражал рецепторы, люди, окружающие её были хамовитыми, а каждое место, куда она попадала, было пропитано странной атмосферой ненависти к каждому посетителю. К таким не относился «У Дэльмара» и «The Bar Room». Хонг листал странички, внимательно вглядываясь в каждую. Он, как человек берущий кредит, читал даже самые мелкие строчки. И это говорило о его профессионализме.       Глаза Мишель остановились на парне, стоящем за барной стойкой. Он увлеченно выполнял свою работу, пока не поднял голову. Зацепив зрительный контакт, Паркер нервно сглотнул, после чего повел уголком губ. Мишель в тот момент выглядела словно владелица этого заведения, настолько её взгляд был уверен. Она не ответила улыбкой, а вернулась к бокалу вина. Ей было скучно, как скучно детям на застольях родителей. В дальнем конце зала стояло фортепиано, рядом с которым выпивало несколько мужчин. Мишель поджала губы. Вот черт бы ее побрал прийти сюда по деловым вопросам. Парнишка бы точно её напоил, и она села бы за инструмент. — Итак, — послышался голос адвоката, и девушка тут же обернулась, ставя бокал. — Официально заявляю, что Вы можете отсудить все четырнадцать с половиной песен. Удивлён, по какой причине оригиналы договоров находятся у Вас. — Я предусмотрительна, — ответила Мишель и тут же поджала губы. Она их попросту подменила, словно чувствовала подвох. — И как всё будет проходить? — Я от вашего лица подам судебный иск на компанию и Доминика Харрисона, и, возможно, обойдёмся даже без заседаний, — мужчина отложил папку в сторону. — Вы собираетесь выпускать песни под другим лэйблом? — Не знаю, — девушка замешкалась. Она хотела бы сделать всё с нуля, так, чтобы её заметили и решили продвинуть. Так начинали всем известные Тейлор Свифт и Лана Дель Рей. У неё были песни, был талант, а значит найдётся и покупатель. — Сначала нужно получить компенсацию.       Хонг кивнул, кладя папку с документами в свой чемоданчик; тот был на кодовом замке. Это и весь их «деловой» разговор. Мишель не была создана для чего-то подобного, уж точно за неё должны были решать всё. Ей необходимо было задавить Доминика, с Клэем Хонгом это получится в несколько раз быстрее. Харрисон ведь думал, что она вот так просто позволит ему остаться безнаказанным; пока он загребал деньги лопатами, вкушал славу, появлялся в интервью, она, как последняя дура, сосала лапу. Вот только жизнь была отличным бумерангом, который не пощадит никого.       Попрощавшись, адвокат ушёл, заплатив за двоих. Мишель же до последнего оставалась на своём месте. Её взгляд был устремлён в пустоту, пока на телефон не пришло сообщение.       Прекрасно выглядишь.       Девушка вздрогнула, расплываясь в улыбке и тут же оглядываясь по сторонам. Это был Аноним, который, по всей видимости, находился среди присутствующих. Сердце предательски стало биться в ускоренном темпе, пальцы сильнее сжали стакан. Её взгляд остановился на Паркере, разливающем напитки. Он перекидывался словами с официанткой, заметно флиртующей с ним, и Мишель поднялась с места. Что-то в голову ей ударило, да ещё так сильно, что она не могла остановиться. Подойдя к стойке, девушка положила телефон на поверхность и слегка пододвинула его к Паркеру.

ЛСП — Неон

— Ты гонишь эту хрень? — Питер пробежался оком по сообщениям и вопросительно взглянул на Мишель. Она тут же поняла, что сморозила что-то жуткое и, убрав телефон, проговорила: — Три стопки водки. — Паспорт, — проговорил Паркер. Теперь, благодаря колледжу, он знал, что она была первокурсницей, покупающей дешёвый алкоголь в ларьках. — Издеваешься, — простонала Мишель. — Хорошо, я тебе имя, которое ты так добивался, а ты мне наливаешь, — она показательно достала стодолларовую купюру и вложила ему в баночку для чаевых. — Мария.       Сказала первое, что пришло в голову. И он поверил, словно мальчишка, широко улыбнулся и выполнил заказ. Девушка осушила все три залпом, даже оком не поведя. Её веселило то, что она запросто могла обвести вокруг пальца парня, учащегося на старшем курсе. Собственно, Мишель могла сделать это буквально с кем угодно. Было у неё какое-то неопалимое желание пообщаться с этим парнем, хоть он её и до боли в костях раздражал. Повертев рюмку в руках, девушка достала из кармана небольшой пакетик. Паркер прищурился. Она не оставалась в зале, прошла за тот стол, где было тише всего. Вот, чем Нью-Йорк отличался от Ванкувера.       Здесь везде и всюду можно было купить и принять наркотики. Она села там, где было меньше всего дыма от травки и, высыпав на стол немного порошка, подравняла его кредиткой. В следующий момент разум уже был затуманен. Вокруг всё стало плыть однородным облаком, в носу приятно пощипывало, а на языке — сладость. Это был тот сорт кокаина, который долгого действия не давал. Им нельзя было упиваться несколько часов, а потом несколько дней отходить. Вот он этот срыв. Она сорвалась в тот же день, когда пообещала себе этого не делать. День, когда отец в который раз на неё наплевал. Мишель крепко держалась за подлокотники стула, ощущая, как в пальцах ног начинало покалывать. Она сцепила зубы. Действия наркотика улетучилось также быстро, как и пришло.       Её не шатало, в глазах не плыло. Было хорошо минутки две, а после стало всё, как всегда. Мишель вернулась к барной стойке, замечая ещё одного бармена, который, видимо, вышел на подмогу. Началось вечернее шоу, и все, кто брал выпивку расселись по своим местам. Барменам оставалось лишь продолжать натирать стаканы. Свет погас и в цветных лучах была та самая дама, ради которой пришла большая часть посетителей. — Эй, — Мишель постучала пальцами по поверхности, обращая на себя внимание Питера. — Пошли, воздухом подышим.       Паркер, отставив стакан, последовал за девушкой. До улицы они так и не дошли. Мишель схватила его за руку, тут же заводя в мужской туалет. Питер лишь наблюдал за её действиями, учащённо дыша. То, что в тот момент происходило, было за пределами разума и фантазий. Он сделал шаг первый. Слегка наклонившись к девушке, Паркер притянул её за шею к себе, тут же вторгаясь языком в её рот. Этого Мишель и хотела. Облокотившись бёдрами на умывальник, она приоткрыла губы, сплетаясь с языком парня в одно единое целое.       Его сердце билось, словно сумасшедшее, намереваясь покинуть тело, а в штанах становилось всё теснее и теснее, что, казалось, слышался звук расстёгивающейся ширинки. Девушка поднажала, впиваясь зубами в его губы, а он, не сдержавшись, подхватил её под бёдра, тут же усаживая на тумбу умывальника. Он знал её от силы полчаса, она же даже имени его не знала. Одной рукой путаясь в его кудрях, другой девушка провела по джинсам парня в районе паха. Его же пальцы ласкали её соски, выводя понятные лишь ему одному линии. Она улыбнулась, что не скрылось от Паркера. Именно это его и отвлекло. Какая-то совесть или упрёк мозга приказал ему остановиться, и именно это Питер и сделал.       Парень сделал шаг назад, продолжая едва касаться талии Мишель. В голове все ещё набатом повторялось всё то, что происходило несколько минут назад. В штанах — всё по прежнему. Питер не сводил с неё взгляда, вглядываясь в каждую деталь лица. Нос с небольшой горбинкой, припухлые губы, и ярко-голубые глаза, практически перекрытые черным зрачком. Она казалась ему обычной ровно до этого момента. Теперь — неизведанной и уникальной. Мишель ждала каких-то его действий, болтая одной ногой и кусая губы. На самом деле ведь думала, что продолжение случится. — Ты подышать хотела, — голос Паркера слегка дрогнул от хрипоты, и улыбка с лица девушки сползла. — Пошли.       Теперь он взял её за руку. Мишель вопросительно окинула оком парня. Остановиться должна была она, это правило, жизненный принцип — вот так на полпути всех обламывать. Паркер начинал её бесить. Своим существованием, действиями и даже взглядами. Сначала он не давал ей прохода к собственному дому, теперь — первым перестаёт целовать. При этом девушка не сопротивлялась. Она покорно шла за парнем длинными коридорами, пока они наконец не вышли в небольшой тёмный переулок. В голове Мишель промелькнула мысль о том, что, возможно, он был фетишистом, или что-то подобное. Но Паркер встал напротив неё, прислонившись к влажной стене.       Достав пачку сигарет, он протянул их девушке, что тут же с жадностью взяла одну. Он её немного настораживал. Голос и внешность у него были приятные, да и то, что она узнала, проведя рукой в районе паха, тоже было внушительных размеров. Скорее всего парень регулярно посещал спортзал и был окружён вниманием девушек. Мишель не понимала по какой причине, их встречи стали настолько частыми. Паркер был нахалом, таких она не любила. Этого было бы достаточно, чтобы остановиться на взглядах. И девушка была благодарна Богу, что до сих пор не знала его имени. Сделав затяжку, Мишель подтянула штаны, чтобы те не волочились по грязной земле. — Ты соврала, так ведь? — внезапно нарушил тишину парень, немного прищуриваясь. — Ты не Мария.       Девушка опешила. Украдкой кинув взгляд на Питера, она кляла себя в собственной голове, за необдуманные поступки. Теперь и поцелуй ей не казался гениальной идеей обзавестись врагами. Паркер стремительно рушил её крепкие принципы. Не решаясь ничего сказать, Мишель продолжала курить, теперь глядя вверх. Слишком много потрясений в её жизни, с которыми она не была способна разобраться самостоятельно. — Допустим, — выдавила из себя девушка, садясь на корточки. — Как понял? — Когда люди врут, у них обычно учащается сердцебиение, — он принял такое же положение, и теперь точно видел, как Мишель, нахмурившись, уставилась на него. — Твое не учащается. У тебя зрачок расширяется. — Ты, блять, как это узнал? — опешив, спросила она. — Ты стоял в метре от меня, может, даже больше…       Питер, улыбнувшись, покачал головой. После того, как паучье чутьё стало его подводить, а вскоре и вовсе отключилось, он штудировал книжки по психологии человека. Паркер всё ещё мог видеть и слышать на сто десять процентов, нужно было лишь научиться этим оперировать. Несколько месяцев он не вылазил из учебников и пособий, и наконец у него стало получаться. Еще чуть-чуть, и стал бы мысли слышать, будь это возможно. Подобный навык приписал ему ещё и склонность к эмпатизму, что только усилил Стокгольмский синдром. Даже сейчас, сидя в переулке, он слышал, как билось сердце девушки, как она крутила локон волос, в попытке успокоить возбуждение, пробудившееся в голове. Парень улыбнулся, качая головой. — Скажешь настоящее имя — расскажу, — он сказал ей тоже самое, что и она в баре полчаса назад. — Мишель. Мишель Уиннифред «Б», — быстро протараторила девушка, выбрасывая сигарету и поднимаясь на ноги. — «Б», считай, фамилия, потому что как таковой у меня нет. — Питер Паркер, — парень протянул руку в знак знакомства, и Мишель тут же нахмурилась.       Она, мягко сжав его ладонь, начала рыскать в собственном мозгу, выискивая фамилию «Паркер». Ник Фьюри говорил, что некий Паркер был важным экземпляром, но каков вариант того, что именно Питер был тем самым «избранным». Он всего-навсего один из миллиона парней, с этой фамилией. Но что-то всё же не давало покоя. Его поведение, его голос — всё было похоже на то, что Мишель уже видела и слышала. Только не могла понять где и когда. Её воспоминания были закрыты и так просто проявиться не могли. Но и возвращаться в них ей не хотелось. — Паркер, — хмыкнула девушка, отпустив его руку. — Ты эмпат, верно? — парень, тихо рассмеявшись, кивнул. Мишель не знала, откуда у неё в голове появилось следующее: — Мой дедушка учил мою маму этому. Кажется, она была такой же. — Была? — чуть поддавшись вперёд, спросил Питер. — Да… — взгляд девушки был направлен куда-то вниз, а в голове резко загудело, буквально раскалывая её напополам. Приложив руку ко лбу, она оглянулась. К бару подъехала смутно знакомая машина. — Закрыли тему, не хочу говорить об этом. И больше никогда не поднимай это.       Последние слова Мишель буквально выплюнула и, развернувшись на каблуках, вернулась в зал бара. Она оставила Паркера в легком недоумении. Он ощутил, как внутри неё сжалось, и в следующий момент взорвалось на мелкие кусочки. Девушка буквально сбежала. Она делала так всегда, это Паркер заметил ещё с их первой встречи. Вот только в этот раз её словно растоптали, вызвав злость в качестве защитной реакции. Такое Питер встречал уже во второй раз в своей жизни. Только в тот раз это всё было подавлено умелым человеком; здесь же — явное не совладение с самой собой.       Мишель жутко боялась, что в бар приехал отец. Но нет. В зале появился Уилсон. Мужчина сделал заказ и взглядом стал кого-то искать. Он снова заделался посыльным Барнса, чтобы отыскать его ненаглядную дочурку. Голова девушки всё также раскалывалась, словно в мозгу резко произошло кровоизлияние, но это не помешало ей сесть рядом с Сэмом у барной стойки. Шоу было в самом разгаре, и теперь на сцене был еще и мужчина, поющий песню «Daddy cool». Она, нагло забрав стакан у мужчины, сделала глоток и показательно вышла в центр зала, виляя бедрами.       Уилсон допивать не стал. Поднявшись со своего места, он громко вздохнул. Джеймс сказал ему привезти Мишель домой любой ценой, но вряд ли у него это получится. Сэм пытался перекричать музыку, стоя напротив дочери лучшего друга, но той было плевать. Она полностью отдавалась музыке и корчила перед мужчиной гримасы. Теперь Уилсон понимал, почему Барнс не мог с ней совладать. Эта была такой же ебнутой на голову, как и Соколова. А, может, даже больше. — Поехали домой! — доносилось до ушей девушки, но она продолжала танцевать, лишь отрицательно качая головой.       Сэм выглядел уныло. Он, как тот болванчик, стоял перед ней, размахивая руками и пытаясь хоть что-то донести. Уилсон не понимал, по какой причине Мишель себя вела так, словно ей весь мир должен. Всё было предельно просто: ребёнок, потерявший обоих родителей, пытался познать мир. Мишель так и не осознала, что Барнс вновь являлся частью её жизни, так и не отпустила мёртвую мать, и так и не поняла, какую сторону хочет принять. Ей нравилось находиться между реальностью и собственным мозгом, создающим препятствия. Она не всегда знала, где правда, именно поэтому Мишель любила чувство страха.       Тебе пора домой.       Телефон завибрировал в кармане брюк, и Мишель, не останавливаясь, взглянула на экран. Едва прочитав сообщение, она перестала танцевать. Сердце как-то болезненно отозвалось, а взгляд метнулся к Паркеру, выполняющему свою работу. Ей в одно мгновение стало так тревожно, что тошнота, подступившая к горлу, сдавила все внутренности. Кратко кивнув, Мишель схватила сумку и пулей вылетела из бара. Аноним начинал её пугать. И подавить в себе она это не могла.

***

— Ник, взгляни на это, — Хилл вошла в кабинет директора держа папку с именем Мишель. Она была чем-то обеспокоена, возможно, проведённые анализы над кровью девушки не на шутку её напугали.       Фьюри раскрыл досье младшей из Барнсов. Имя: Мишель Уиннифред «Б» (Барнс) Дата рождения: 03.11.2012 Характеристики: — Способность: генетическая мутация сыворотки Зимнего солдата.       Мужчина поднял единственный глаз на женщину, пытающуюся не выдавать саму себя. Сыворотка суперсолдата, которую ввели Барнсу, существенно отличалась от той, которую ввели Роджерсу. Технология была абсолютно другой, подразумевала полноценный контроль над мозгом. Её мутация — ещё более опасный новоиспечённый вид. Фьюри понял в тот момент только то, что разделить два кода будет невозможно, потому что разрушиться структура ДНК. А следующее, что он понял, так это то, что Мишель на самом деле была не генетическим потенциалом, а одним из концов света. — Пока она не даёт повода усомниться в себе, — прогремел его голос, отбиваясь от толстых стен. — Я не хочу делать с ней то же, что с Соколовой. Ту мы ограничили и погибло около сотни наших агентов. Эта — ещё буквально ребёнок.       Хилл кивнула и покинула кабинет, оставив мужчину в одиночестве. Сидя за длинным столом, он чесал подбородок, глядя одним глазом на фотографию Мишель. Его тоже пугало заключение, выведенное Сергеем. Она могла стать лучшей из лучших, быть заменой для половины Мстителей, но могла пойти по другой тропе, там, где не было ни света, ни добра. Но, кто сказал, что Щ.И.Т — это хорошо? Ведь он только ограничивает, цепляет наручники и уйти уже было невозможно. Фьюри, безусловно, хотел держать её в поле зрения, иметь хоть какую-то власть. Он будто предчувствовал, с первой встречи втерся к ней в доверие. Это явно пойдет на пользу в будущем.       Соколова была права. Она предупреждала о возможном отклонении от обычного человека, точнее, прямо говорила, что Мишель не будет, как все. не может ребёнок так быстро усваивать информацию, не может одним ударом проломить стену. Она, хоть и выглядела, как самый слабый оленёнок, но хранила в себе силу, сравнимую с силой одного из камней бесконечности. Вот только Мишель об этом никто не рассказывал, а Барнс всё также держал диск с обращением Соколовой к дочери в самом укромном уголке. Он вновь считал, что так будет лучше для всех: скрывать правду и лгать на каждом шагу.

Jungle — Emma Louise

      Саша хотела свободы, Мишель — правды. Может, в этом и заключался принцип неполноценности обеих. Соколовой тоже нужно было говорить, а не скрывать всё внутри, причиняя только себе невыносимую боль; а её дочери — сразу после щелчка, просто двигаться вперёд, почувствовать воздух, со вкусом «когда никому ничего не должен». Разом — они стали бы тем уравновешенным тандемом, о котором мечтал Барнс. Но обе были свихнутыми, только одна — лежала в земле, а другая — довольствовалась жизнью.       Перешагнув порог квартиры, Мишель глазами нашла отца, спящего в гостиной на полу. Рядом с ним, калачиком свернувшись, лежал Альпин, который не повёл даже ухом, когда хлопнула дверь. Девушка замерла, глядя на Барнса с животным. Она не должна была чувствовать что-то хорошее по отношению к нему, а тепло в груди всё разливалось и разливалось, комочком оставаясь в груди. Мишель вернулась домой только, чтобы получить убежище, а сама же оказалась в западне. Это всё напоминало ей дни, когда мама ещё была жива. Тогда в груди тоже было это заветное чувство под названием «любовь». Девушка не ощущала этого слишком долго, поэтому ей казалось, что это что-то чуждое.       Она ненавидела отца за то, что он её бросил, ненавидела собственные глаза, которые достались от него, и ненавидела его присутствие в её жизни. Мишель буквально не испытывала ничего хорошего в своей жизни одиннадцать лет. Всю жизнь в ней росла её альтернативная версия, имеющая в себе только самые худшие качества, и власть ей принадлежала лишь на пятьдесят процентов. На плаву девушку держали только единичные мысли о матери и музыка, напоминавшая всё о той же Соколовой. Ей бы хотелось обернуть время вспять, сделать хоть что-то, что помогло бы вернуть её, и, может, тогда бы нашёлся контакт и с отцом. Но это было невозможно.       В точности также, как и проявление любви к кому-либо. Инстинктивно — Мишель и смеялась, и заводила знакомства; но вот только на том уровне, где все эти чувства должны были находиться, не было ничего. Огромная пустота, дыра, через которую можно было кидать камешки. И она кидала, пытаясь заткнуть ветер, свистящий внутри. Мишель боялась саму себя, своё второе «я» и всех, кто мог её тронуть. Поэтому она не подпускала к себе отца и других, поэтому резко реагировала на их прикосновения, — это создавало новую дыру, заставляло её чувствовать. Но Мишель не хотела ни помнить, ни ощущать.       Всё начало распадаться в тот день, когда в жизни девушки появился Аноним. Страх был единственным недосягаемым для неё чувством. То, чего боялись другие, — её не цепляло. Даже смерть была понятием относительным. Но что говорить о чертях, живущих в каждом человеке, о неизвестности, способной съесть каждого? Это Мишель чувствовала частью себя.       Стоя посреди гостиной, она буквально ощущала, как кожа покрывалась мурашками, а под ложечкой засосало. Мишель не знала, что в тот момент с ней происходило, почему ей хотелось лечь, как в детстве, рядом с отцом и слушать его долгие рассказы о войне и нацистах. И она присела рядом, украдкой кинув взгляд на лицо Барнса.       Он не спал. Раскрыв глаза, мужчина тут же заметил её скуксившееся лицо, и, недолго думая, заключил дочь в собственные объятия. Мишель зарыдала, цепляясь пальцами за его футболку. А Джеймс отреченно смотрел в окно, чувствуя, как стремительно мокла футболка от её слез. Он, аккуратно гладя её по голове, чувствовал, как внутри что-то щелкало, зажимало, говоря ему о принадлежности к «плохим отцам». Пусть Мишель и не хотела показывать свои чувства ему, она ощущала, как с каждым днём её сердце делало на один удар меньше, как пальцы рук холоднели. Ей казалось, что смерть стала её хорошей подружкой, которую девушка не могла принять. — Я не заслужила, — всхлипывая, шептала она.       И Барнса словно пнуло на одиннадцать лет назад, когда рядом с ним точно также рыдала Соколова, говорящая эти же слова. Они даже эмоции проявляли одинаково, фразами кидались идентичными. Это так больно защемило в сердце, вырвало из рта поток горячего воздуха; руки дрогнули, а моргать и вовсе перестал. Барнс ответил ей точно также, как тогда Саше: — Чш-ш, — прошептал он дочери, гладя её по спине. — Не заслужила.