GO FUCK YOURSELF

«Учиться любить, учиться быть добрыми, надо с детства», — Фридрих Ницше

Daddy issues — The Neighbourhood

— Это ты? — послышался голос отца из кухни. В квартире пахло выпечкой и тыквой. — А ты кого-то ещё ждёшь? — скинув с себя куртку в прихожей, Мишель прошла в гостиную.       Наконец-то здесь не будет эха. Их мебель из Ванкувера неплохо вписалась в интерьер, Альпин уже исследовал ковры, валяясь на них и вынюхивая ворс. Барнс готовил тыквенный пирог, и сразу ощущалась атмосфера приближения Хэллоуина. Он ожидался через четыре дня, а их квартира только и всего, что пахла тыквой. Мишель мягко улыбнулась, тут же поднимая кота на руки. Ей хотелось этого, как ребёнку. Понимание того, что кто-то с ней будет делить праздники, говорить и смотреть ужастики по телевизору. Она украдкой кинула взгляд на цветы, что теперь стояли в новой фарфоровой вазе.       Вот в чём заключалась беда. У неё были проблемы с отцом во всех смыслах. Они не ладили, а, когда находили контакт, тот через секунду разрушался, становясь новой преградой. В обществе существовало понятие психологического расстройства на фоне существования или не существования отца. И оно точно присутствовало у Мишель. Она не могла проявлять любовь, как следует, но при этом пыталась всеми способами её получить, не замечая никаких подвохов. Хоть девушкой была не глупой, а всё равно что-то в ней было подвержено внешнему влиянию. Наблюдая за тем, как Барнс аккуратно разрезал пирог, Мишель чувствовала себя не уютно.       Мужчина, подняв голову, широко улыбнулся дочери, оголяя ровный ряд белых зубов. Небольшие морщинки собрались у его глаз, и девушка заметила, что с длинными волосами он выглядел на порядок моложе. Её внутренний ребёнок рыдал от желания соорудить на его голове очередную прическу, её нынешнее «я» — желало избавиться от его присутствия в её жизни. Они столкнулись взглядами, и Мишель тут же отвернулась, продолжая гладить кота. Она не могла смотреть ему в глаза, будто ощущала себя не в той тарелке. Может, это так проявлялось чувство вины, а, может, ей казалось, что, чем дольше смотрела на него, тем больше становилась её ненависть. — Кто тебе хоть цветы прислал? — обернулся отец, беря в руки тарелки.       Мишель, слегка нахмурившись, вновь кинула взгляд на ромашки. Если он спрашивал такое, значит точно не он был «доставщиком». — Я думала это ты, — тихо ответила Мишель, чеша кота за ушком. — Здесь подобного добра не водится, — качнул головой Джеймс.       В который раз девушка чувствовала, как в подкорках мозга что-то сжалось, не принимая новых фактов. В её жизни стало слишком много странного, отчего было не по себе. Приподняв плечи, она попыталась расслабиться.       Барнс поставил тарелки на стол, разложил приборы. На ужин, кроме пирога, он приготовил салат с кукурузой и тунцом, который в детстве Мишель уплетала за обе щеки. Удивительно, что он всё это помнил. Девушка, отпустив кота, прошла к своему месту. Её взгляд задержался на стене, а, если быть точнее, на рамке с фотографией. Она не помнила этого. Знала, что подобное колесо обозрения было в Хаммерфесте, но не помнила ни моментов, ни сделанной фотографии. Она там держала огромного плюшевого слона, а мама с папой стояли вовсе не как заклятые враги. Мишель не задала вопроса. Нехотя отведя взгляд, она села за стол.       Ужинать они начали в полнейшей тишине, лишь изредка звеня приборами. Это для обоих было чуждо, но для девушки — тем более. — Что у тебя с лицом? — внезапно спросил Барнс, и Мишель вздрогнула, поднимая на него взгляд. — С носом я имею ввиду, — он очертил на своём лице. — Ничего, — кратко ответила девушка, сильнее сжимая вилку. — Нет, — качнул головой мужчина. — Ты его вправляла, а причина какая? — Нет никакой причины, папа, — специально сделав акцент на последнем слове, проговорила она. — Не лезь в это. И не начинай нравоучения, ты сам знаешь, чем это закончится. Поздно включать родителя.       Барнс поджал губы. Глядя на Мишель, внутри всё к черту сжималось, заставляя его сдерживать собственные порывы злости. Он, безусловно, хотел всё исправить, хотел стать для неё тем отцом, которым никогда не был. Но с каждым днём, проведённым рядом с дочерью, Джеймс понимал, что это вряд ли у него получится. Она выстраивала вокруг себя стены, рыла рвы и знала всё, что он скажет наперёд. А ещё он не мог принять факта её схожести с Соколовой. Это рвало ему душу не просто на куски, а на мелкие частицы. Барнс бы, наверное, всё отдал, лишь бы исправить ошибку, совершённую пять лет назад. Он стал причиной всех её бед, а сам принять этого не мог.       Ему стоило еще тогда, в далеком детстве Мишель, не потерять с ней связь, которая исчезала буквально на глазах. Девочка замыкалась в себе, была неуравновешенной, а он позволял этому быть, боясь причинить ей боль. Ему казалось, что исток был именно оттуда. С дня похорон Соколовой. Винил ли он себя за то, что ни разу не посетил её могилу? Точно нет. Он не мог туда прийти, потому что знал, — не сможет уйти. Барнс бы ночевал на том кладбище, целовал бы могильный камень и рыдал сутками напролёт. Намного легче было забыть и место и человека. — Не обижайся на меня за физмат, — вновь нарушил тишину и заметил, как пальцы дочери дрогнули. — Ты станешь прекрасным агентом Щ.И.Та, а там такие знания ценят.       Мишель просто кивнула, не желая говорить на эту тему. Барнс, каялся и в то же время делал всё по-своему. У неё же практически не оставалось выбора. Ей хотелось, чтобы отец наконец-то понял хоть малейшую часть её души. Это же было совсем не сложно. С мамой у него ведь получилось. Мишель думала, что Соколова была с таким же характером, но никогда не подозревала, что её характер сверг бы Сашу и закатал бы в землю асфальтоукладчиком. Девушка была в сотню раз труднее. — Я ознакомился с тем, что произошло за время пятилетки, — на эти слова отца Мишель повела уголком губ. Она и вовсе забыла, что он всё ещё мозгами был в далёком сороковом, где и интернета не было. — Айфоны это пройденная тема, но обновление «Джаст дэнс» — просто с ума сойти!       Девушка не сдержала тихого смеха. Лицо отца было удивлённым, словно он сроду не слышал о подобном. Да, обновления действительно не выходили около двух лет, но на третий год вышел целый акционный пак с сотней песен. У Мишель он был добавлен на иксбоксе, но она сроду его не открывала. — Хочешь, можем попробовать, — внезапно для самой себя проговорила она и словила изумлённый взгляд Джеймса на себе. — Игру на телевизоре можно включить. — Хочу, — оживлённо закивал мужчина и вытер губы полотенцем.       Пока Джеймс убирал на кухне, Мишель ногой отодвинула диван, чтобы было больше места и, включая игру, не могла престать улыбаться. То самое тёплое ощущение внутри было непривычным, но жутко приятным. Она, оглянувшись, качнула головой, отгоняя плохие мысли. Ей не хотелось сегодня закатывать ему истерику, не хотелось причинять боль, хотя весь день был проведён в напряжении. Какая-то её доля всё ещё продолжала любить нерадивого папашку, бросившего её пять лет назад. И это было самым жутким временем в её жизни.       Барнс, встав рядом, уверенно проговорил: «Я готов», — и Мишель запустила игру. Первой заиграла песня, под которую еще вчера девушка раздражала Уилсона, а сегодня отца. «Daddy cool» казалась Мишель той самой песней, которую она бы никогда не посвятила Джеймсу. И, если бы в семьдесят шестом году он не убивал каждого, кто попадался под руку, она бы сказала, что эта песня из его прошлого. Движения, который показывали два человечка на экране были хаотичными и быстрыми, из-за чего оба часто сбивались с ритма. Краем глаза Мишель наблюдала, как отец с высунутым языком старательно повторял танец, и это её жутко смешило. — Так не честно! — крикнула она, замечая, что у Барнса было на двадцать баллов больше по окончанию игры. — Я сейчас выиграю. — Посмотрим, — с азартом проговорил мужчина и встал в нужную позу.       Pon de replay часто играло на вечеринках в доме Эшли, тем более, они очень часто повторяли хореографию именно из «Джаст Дэнс». Здесь движения были резче, и шкала Мишель повышалась намного быстрее. Она двигалась так, словно это была её стихия. Барнсу всё чаще записывали штрафные очки, пока он наконец не понял, что танец повторяется. Быстро собравшись с силами, его баллы тоже стали стремительно расти. Виляя бёдрами, он краем глаза наблюдал за дочерью. Их движения были синхронными. Когда началась самая сложная часть, он не поспевал за девушкой. И внезапно разрушил всё то, что построилось за вечер. — Прекрасно, Саша!       Мишель мигом остановилась, чувствуя, как внутри что-то щёлкнуло. Барнс не сразу понял, что произошло. Медленно обернувшись, он заметил потемневшие глаза дочери, и попытался протянуть к ней руки, думая, что всё обойдётся. Но он был полным глупцом. Мишель оттолкнула его руки, стараясь сдержать жгучий ком в горле. Несколько капель пота стекали по спине, на них она и пыталась сосредоточиться. Но в голове лишь набатом повторялось имя матери. Он назвал её именем матери. — Мишель… — прошептал Барнс, всё ещё надеясь, что у него что-то выйдет.       Она лишь качнула головой и сделала шаг назад. Внутренности тряслись, сжимаясь в один целостный клубок. Саша. Это было куда больнее, чем его уход. В несколько сотен раз. Соколова была запрещенной темой, причиной для ссор, но точно не для этого. Нельзя было вот так просто не контролировано назвать Мишель именем матери. Девушка задрожала, не в состоянии сдвинуться с места. Теперь она даже не могла ничего ему сказать, словно слов и вовсе не было. Мозг отключился, не желая функционировать. Мишель не заплачет. Точно не сейчас и больше никогда перед ним. Он умело этим пользовался. Слабость для примирения.       Глотнув ком в горле, девушка подняла взгляд полный злобы на сожалеющего Барнса. Она хотела его испепелить, уничтожить до атомов. Её второе «я» громко говорило о том, что он был лжецом. Джеймс утверждал, что забыл Соколову, никогда не любил её, а теперь вот так с его уст сорвалось её имя. Очередная неправда, очередная причина, чтобы возненавидеть его. Мишель вздрогнула, не отводя взгляда от отца. Он вот-вот заплачет, но точно не упадёт к ней в колени, прося прощения. Барнс не любил её, как дочь, только как воспоминание о Соколовой. — Пойдёшь за мной, и у тебя не будет и меня, — сказав это, Мишель развернулась на пятках и вышла из квартиры.       Из рта Барнса вырвался сдавленный всхлип. Он зажмурился, прикладывая правую руку к переносице. Щеку разрезала слеза, которую мужчина тут же стёр. Идиот. Самый последний идиот. Только всё вроде как начало налаживаться: Мишель пошла на контакт, они даже провели семейный вечер — и он снова всё испортил. Она постоянно убегала от проблем, не желая сталкиваться ними лицом к лицу. Ей было намного легче пробыть холодной ночью в неизвестном месте, чем в теплой квартире с отцом, которого ненавидела.       Кутаясь в кожаную куртку, Мишель шла по неизвестной дороге. Она петляла, местами была с ямами и покрыта грязью, но это не смущало девушку. Казалось, словно этот район был вовсе заброшен, так как тут не было освещения, не было людей и звуков, кроме уханья сов. Она не запоминала, куда шла. Вжимая голову в плечи, Мишель чувствовала только холод внутри и снаружи. Впереди был тоннель, в котором едва мелькал свет. И, только сделав один шаг внутрь, девушка тут же поморщилась. Грязь обволокла светлый кроссовок, не желая отпускать. Когда Мишель перепрыгнула лужу, асфальт под ногами оказался намного ровнее, чем ранее.       В тоннеле осталась брошенная машина, с которой уже облупилась краска. Стекла были выбиты, а зеркала покрылись зеленым налётом. Мишель вновь скривилась, оглядываясь по сторонам. Ей становилось не по себе. Дойдя до конца тоннеля, девушка остановилась, доставая сигарету. И в тот же момент она её выронила от испуга. Откуда-то сверху приземлился всё тот же герой в маске. И он начинал порядком надоедать Мишель. В пачке больше не было наполнения и, наградив неизвестного гневным взглядом, она подняла полностью промокшую сигарету. — Ты же в курсе, что находишься в Адской кухне? — парень тут же заметил её вопросительный взгляд. — Здесь не стоит ходить, район всё ещё опасный. — Я не могла за двадцать минут дойти до Манхэттена, — качнула головой Мишель, глядя на экран телефона. Но часы показывали вовсе не половину десятого. Была практически полночь. Она пробродила два часа. — Блять. — Вообще, могла. С окраины Куинса до Адской кухни всего пара миль, — ответил паук. — Если бы ты прошла дальше, то уже точно не вернулась бы. — Как тебя зовут? — в лоб спросила девушка. Ей порядком надоедало слушать об опасностях Нью-Йорка, а еще надоел этот парень в трико из спандекса. — Человек-паук, — разведя руками ответил он. — Голос у тебя, как у Паркера, — пробубнила под нос Мишель и, развернувшись на пятках, двинулась обратно.       Может, супергерою и хотелось продолжить разговор, может, он хотел помочь, вот только Мишель в этом не нуждалась. Она не ощущала движения времени и не чувствовала не прекращаемую боль в груди. Сердце в который раз покрылось льдинкой, словно у Кая из сказки о снежной королеве. Мишель думала, что сможет справиться с трудностями и не потеряет саму себя, но той личности, что была искренней и живой, уже давно не было. Она находилась на переходной стадии, в которой была только тьма и ничего больше.       Около часа она бродила по закоулкам района, где жила, пока не решила подняться на этаж. Тишина давила на уши, словно девушка находилась в нескольких метрах под водой. Остановившись рядом с дверью своей квартиры, Мишель собралась зайти, но тут же отпустила ручку. Ей не хотелось знать, что в квартире был её отец. За пройденные часы ни на секунду легче не стало. Обернувшись к нужной квартире спиной, Мишель сделала два широких шага к соседской. Она, робко коснувшись костяшками пальцев двери, не ожидала что, ей кто-то откроет.       Но буквально через десять секунд на пороге появился Паркер. В одних лишь спальных штанах и зубной щёткой во рту. Волосы были взъерошены, а взгляд растерянным. Мишель стояла в метре от него с красными глазами и холодными руками. Она смотрела ему в глаза, боясь выдавить из себя и слово. Посреди ночи заявиться к тому, кого знаешь от силы неделю, — одна из худших идей, но других у неё не было. — Привет, — на выдохе произнесла она. — Проходи, — спохватился Питер, тут же пропуская девушку внутрь. — Что случилось?       Его голос был обеспокоенным, но Мишель не обратила на это внимания. Она рассматривала небольшую квартиру парня, подмечая, что здесь было намного уютнее, чем у неё. Свет горел только в ванной, дверь была распахнута в комнату парня, а в гостиной была куча старой разобранной техники. Может, здесь и был бардак, но это очень нравилось девушке. Натянуто улыбнувшись, она обернулась к Паркеру, вытиравшему лицо полотенцем. — Всё по прежнему, — слегка наклонив голову, ответила Мишель. — Прости за столь странное появление. — Всё нормально, — ответил Питер и закинул на комод в ванной полотенце. — Раздевайся, вешалка справа от тебя. Чай будешь?       Мишель кивнула, повесив куртку и сняв с себя кроссовки, которые теперь только на выброс. Здесь было намного теплее, чем у неё в квартире. Потолки ниже и стены темнее. Ремонт явно делался давно и только благодаря этому сохранился сокровенный запах уюта. Чем-то похожим пахло в доме в Норвегии, где она провела первые шесть лет жизни. Не смотря на разобранную технику, в квартире было чисто, поверхности чуть ли не блестели, а пол скрипел не только от старости, но и от чистоты. Мишель остановилась около стеллажа с книгами, между которых затесалось множество рамок с фотографиями.       На одной — явно маленький Питер, держащий мишку в руках; на другой — мужчина и женщина, счастливо улыбающиеся; дальше — Паркер немного младше, чем сейчас, с женщиной лет тридцати пяти. А последняя — фотография Питера и Тони Старка. Мишель нахмурилась, пытаясь сообразить их связь. Приглядевшись сильнее, она увидела сертификат в руках Паркера, свидетельствующий об успешном окончании стажировки в «Старк Индастриз». От сердца отлегло. Сумма имела довольно много нулей, а Питер жил так, словно квартира досталась ему от бабушки.       Пройдя на кухню, Мишель застыла в проходе. Её взгляд остановился на мускулистой широкоплечей спине Паркера. Пока чайник грелся, он что-то готовил на скорую руку. Почувствовав на себе взгляд девушки, Питер обернулся, тут же прервав её размышления. Она, спохватившись, прошла к маленькому круглому столу и села, подогнув одну ногу. Как и предполагалось — Паркер был в отличной форме, о которой многие могли только мечтать. Когда он обернулся, поставив на стол бутерброды и чай, взгляд Мишель прошёлся по рельефному прессу, к которому захотелось прикоснуться. Но она тут же отогнала эти мысли от себя, поднося чашку к губам. Парень сел напротив. — Может, тебе не стоило бы так критично относиться к отцу, — проговорил он. Его рука лежала на столе, и Мишель завороженно рассматривала тонкие пальцы, как у музыкантов. — Не трогай тему с отцом, — резко ответила девушка, откусив бутерброд. — Моих родителей убили, когда мне было шесть, — тихо проговорил Питер, и Мишель замерла, перестав жевать. — Когда было пятнадцать, в районе Адской кухни убили моего дядю. Поэтому у меня осталась только тётя, — каждое слово ему давалось с трудом, а девушка медленно понимала, что причиной этих воспоминаний была она. — Так что, какой бы он не был, он твой отец, он любит тебя.       Мишель прикрыла глаза, ограничивая себя от последней фразы. Не нужно, чтобы мозг обрабатывал фразу о любви отца. Люди, которые любили, не поступали, как последние мрази. — Мне жаль, — прошептала Мишель, и её рука инстинктивно накрыла руку парня. — Но ты не можешь меня судить, не зная, что произошло. — Так расскажи, — спохватился Паркер, переплетая пальцы девушки со своими. Мишель качнула головой, проводя языком по заднему ряду зубов. Питер видел, что она не откроется ему, поэтому поспешил перевести тему. — Как тебя угораздило в математический класс попасть? — Папа, — закатив глаза, ответила Мишель. — Что не спросишь о моей жизни, там будет присутствовать мой отец.       Паркер тихо рассмеялся, и девушка не смогла сдержать улыбку, которую тут же прикрыла рукой. Эта привычка на самом деле была губительной, ведь любое проявление эмоций ей казалось неправильным. Плакать нужно было в одиночестве, а испытывать радость и вовсе запрещено. Мишель сама себе это придумала, считая, что только так сможет контролировать мизерную часть себя. — Я после Стажировки у Старка поступил в MIT, это было моей мечтой, — в абсолютной тишине его голос казался чарующим. Его взгляд блуждал по кухне, изредка останавливаясь на лице девушки. — А потом щелчок и задница. — Я не пропала во время щелчка, — Мишель на сводила глаз от пряди волос парня, которую он каждые две минуты пытался заправить за ухо. — И как пятилетка? — заинтересованно подался вперёд Паркер. Теперь его руки были сцеплены в замок.       Мишель громко втянула воздух ноздрями. Ему не стоило знать всех подробностей её жизни, а рассказать ведь жутко хотелось. Отсутствие какого-либо контроля сносило ей голову, нехватка суток для развлечений, бессонница по несколько недель и постоянные рыдания. Вот её пятилетка. Мир будто вымер, всюду, куда ступала нога было безлюдно и грязно, словно она попадала в пост апокалипсис. Пожав плечами, девушка отодвинула от себя пустую чашку.

Земфира — Жить в твоей голове

— Знаешь, чувство конечного одиночества? Когда доходишь до точки невозврата? — она подняла сосредоточенный взгляд на парня. Тот кивнул, замечая, что что-то в лице девушки менялось. — Вот это оно, только снаружи. Вокруг никого. Есть только ты и понимание, что ты в реальности один.       Паркер коснулся её руки, легонько сжав. А следом, поднявшись со своего места, потянул её на себя. Кухня была маленькой, будь здесь кто-то третий — вряд ли бы удалось развернуться. Но от этого и появлялось чувство дома. Питер здесь был в своей среде, не чувствуя ничего лишнего. Мишель для него была частью всего этого. Она появилась спонтанно, буквально сбивая его с нужного пути, а он не мог вернуться. Готов был следовать за ней куда-угодно, словно девушка была его ориентиром. А люди не должны быть ориентирами других людей, это никогда не приводит ни к чему хорошему.       Её брови на секунду дрогнули, создавая морщинку на лбу. Ей не хотелось близости, не хотелось тактильности и разговоров по душам ни с кем, кроме него. Многие думали, что когда человеку плохо, то ему обязательно нужно выговориться. Но ведь это не так. Иногда ему просто нужно, чтобы кто-то побыл рядом. Кто-то, кто и так знает, что он чувствует и с кем не нужно разговаривать. Мишель казалось, что Питер знал о ней всё и без вопросов. Он не пытался залезть в душу, как это делали остальные — просто слушал, раскрывая себя целиком. Ему было непросто, но Паркер шёл на это, лишь бы Мишель поняла, — её здесь никто не обидит.       Парень легонько притянул её к себе, положив руку на талию. Мишель качала головой, пытаясь показать ему, что это очень плохая затея. Но Паркеру было плевать. Он видел, как блестели её глаза, как на губах была едва ощутимая улыбка, и как подрагивали пальцы. Она только делала вид, что не хотела этого. До ушей доносилась мелодия, которую раньше девушка никогда не слышала. Наверное, это и к лучшему, она не сможет привязать её к воспоминаниям. Питер, сжав её руку, плавно стал покачиваться. Немного не в ритм, но он пытался. Несколько часов назад она танцевала с отцом, что принесло только боль.       Это тоже принесет, только позже.       Ей категорически нельзя было испытывать что-то, что сроднено с любовью. Ни тепло, ни ласку, ни привязанность. Каждый из этих пунктов способен был убить её, разнести на частицы, оставив только второе «я». Мишель хотелось жить, зная, что у неё нет слабостей. Но с появлением Паркера, всё становилось намного сложнее. Он буквально поселился в её голове, стал постоянным гостем редких снов. Ненависть слишком стремительно превращалась во что-то другое, запретное. И Мишель не хотела этого. Она понимала, что всё заходило слишком далеко, что остановиться вряд ли сможет, и только поэтому дала себе обещание последней ночи.       Паркер аккуратно закружил её, расплываясь в улыбке. Мишель была на голову ниже него, из-за чего ей приходилось становиться на носочки, чтобы чувствовать себя равной. Никогда прежде молчание не приносило ей удовольствия. Сейчас же в полумраке, с тихой музыкой, она впервые чувствовала уют. Паркер не был тем человеком, которому Мишель хотелось доверять, но при этом, ей хотелось его малейшего присутствия. Она знала, что разобьёт ему сердце, знала, что оборвёт всё, станет причиной его ненависти, но так же знала, что это пойдет на пользу им обоим. Питер не сможет выдержать её замашек и зависимостей. Мишель давно потеряла себя, но подобного для других не желала. — Почему ты так смотришь? — пытаясь скрыть улыбку, спросила Мишель. Этот взгляд Паркера, он не был похож на все привычные. — Боишься влюбиться? — она и сама не поняла, как эта нелепая фраза вылетела из её рта.       Брови Питера на секунду сошлись на переносице, и он открыл рот, чтобы ответить, но не произнёс ни звука. Парень всё ещё качался из стороны в сторону теперь уже в такт музыке, и обдумывал вопрос Мишель. Он его задел. До глубины души задел, потому что и ему тоже это не нужно было. Она, стоя в его кухне, была частицей, которой не хватало. Ему нужен был просто человек, кто-угодно, лишь бы был рядом. А Мишель оказалась рядом в неподходящий момент и даже не знала об этом. Он неосознанно, нечаянно привязывал её к себе, не ощущая никакой вины за это. — Я любил, — послышался ответ, и девушка вздрогнула, замечая, как посерьезнел взгляд, теперь уже покрытый пеленой. — Это больно, бессмысленно и не стоит этого.       Мишель остановилась, убирая руку из руки Питера. Перед её глазами больше не было того улыбчивого парня, что был несколько минут назад. Он выглядел очень по-взрослому, словно пережил миллион травмирующих событий. Она сглупила. Очень сглупила, когда спросила о том, что приносило ему боль. Значит, её личные границы были в приоритете. Паркер не пытался закрыть ей рот, не пытался прогнать. Он буквально позволил схватить кусок его души и раздавить в руке, не оставляя и мокрого места. Значит, Питер до сих пор переживал события две тысячи восемнадцатого. А Мишель не хотела приносить извинения.       Она наблюдала за тем, как он впился взглядом в пол, думая, что это поможет успокоиться. Его грудь тяжело вздымалась, и Мишель не придумала ничего умнее, чем сократить расстояние до минимума и поцеловать. На трезвую голову, по собственному желанию. Она чувствовала к себе только отвращение, но при этом, где-то глубоко-глубоко внутри что-то легко отцепилось, слегка облегчая боль. Мишель держалась за его шею, пытаясь показать, что всё ещё здесь, а Питер, не без труда, стал медленно отвечать на поцелуй.       Он не пытался представлять на её месте другую, не пытался создать в ней образ. Паркер точно знал, что перед ним другая Мишель, с другим характером, с другими чертами лица. И от этого становилось больно. Ему и самому всё это не нужно было. Проявление любви, или то, что происходило между ними, было самым настоящим адом для него. Любовь приносила лишь боль. Ничего больше. Он видел, как это произошло между его родителями, потом — между тетей и дядей, чуть позже — между Тони и Пеппер. Всех их разделила смерть. И даже его с той Мишель разделила смерть.       От девушки, целующей его сейчас, буквально за версту веяло холодом. Она была воплощением смерти в своём лице. Скрытная, озлобленная на весь белый свет, вдобавок наркоманка. Мишель — сумасшествие с первого взгляда, знак, который кричит, что приближаться не стоило. Но, как и в Библейской притче, запретный плод был сладкой. Её же губы были приторно горькими, но, если распробовать — отдавали мятой. Она явно не была святой, да и в церковь вряд ли ходила, дабы исповедаться; постоянно окружена либо темнотой, либо агонией, которую сама же и создавала. Её правильное место в аду, откуда её, видимо, прогнали.       Питер отстранился первым. Его взгляд быстро метался по её лицу с дрожащими ресницами. Он и сам не понимал зачем всё это. С ней было спокойно, хотя эти вещи не совместимы. Паркер не знал её полностью, ещё не столкнулся с истинным проявлением её характера, но ему так казалось. — Я не хочу домой, — прошептала Мишель, проводя пальцем по его щеке. — Я знаю, — кратко ответил парень и, вновь взяв девушку за руку, вышел из кухни. — Диван просел, так что я лягу на матрасе в той же комнате, что и ты, — он достал из шкафа белую футболку с фургончиком и надписью «Trip to NY» и протянул её Мишель. — Не нужно матрасов. Я сплю спокойно, кровать можно поделить на двоих, — проговорила девушка, рассматривая одежду. — Если, конечно, хочешь заработать себе болячку, то вперёд.       Паркер тихо рассмеялся, расстилая вторую половину кровати. Мишель встала к нему спиной, чтобы переодеться. Питер всеми силами пытался не поднимать взгляда, но не удержался. Худощавая фигура девушки имела с сотню особенностей. Одной из таких был шрам, длинною в двадцать сантиметров. Он находился под левой лопаткой и был довольно грубым, словно зашивал рану кто-то совсем не умеющий. Ноги же были довольно подкачанные, что собственно и позволяло ей быстро бегать. Питер поджал губы, отводя взгляд в сторону. Волосы доставали ей до талии и слегка вились, что она терпеть в себе не могла. Переодевшись, она обернулась. — Только условие: ты отвернёшься, — Мишель выставила палец, словно угрожала. — Не-ет, — протянул Питер, подпирая голову рукой. — Моя кровать мои правила. — Иди к чёрту, — рассмеялась девушка, закрывая лицо ладонями. — Идиот. — Я знаю математику, я не могу быть идиотом, — парень принял сидячее положение и немного подался в сторону Мишель. Его руки быстро нашли её рёбра, а следом послышался звонкий смех, не прекращающийся с минут пятнадцать. — Забирай свои слова обратно, — говорил Питер, продолжая щекотать девушку. — Ладно! — воскликнула она, отбиваясь. — Дупа.