GO FUCK YOURSELF

«Но конец лжи ещё не означает начала правды», — Фредерик Бегбедер

      Я позволила многому случиться. Я позволила случиться тому, чего больше всего боялась. Потерять её. Мне так казалось. Странно, ведь я считала, что Джеймс прекрасно справится с обязанностью отца; на его плечах в сороковых росли четыре младших сестры. У меня и мысли не было, к чему всё это приведет. В самом начале, когда Мишель ещё не была так сильно на меня похожа, они действительно ладили. Барнс, хоть и уставал от семейной жизни, был счастлив. Он ради дочери ограничился от Мстителей, прекратил поддерживать связь со Стивом. И для меня это действительно было чем-то удивительным. Каким это образом Джеймс так просто отказался от парнишки, за которым готов был броситься и в огонь и в воду. Но позже я поняла, что это был лишь блеф.       Барнс был хорошим игроком. Я это всегда знала, но никогда не думала, что он на самом деле воссоздаст события две тысячи двенадцатого. Допустим, в те года мы оба пустились по ложному следу, оба попали в ловушку, оба возненавидели. Но ведь позже узнали правду. Ни я, ни Джеймс не предавали друг друга. Поэтому я так сильно была убеждена, что он не способен на предательство. Я со спокойной душой оставила Мишель на него, зная, что Барнс воспитает из неё бойца за справедливость, каким сам являлся. Но мне следовало откусить самой себе язык.       Ей недавно исполнилось двенадцать, она кое-как налаживала отношения с одноклассниками, изучала языки, разбиралась с математикой, все должно было идти нормально. Её возраст — самый трудный период моей жизни, который мне охота стереть из головы. И я была несказанно рада, видя, что Джеймс был рядом с ней, что она всё ещё оставалась обычным ребенком, который не задавал слишком много вопросов. Пусть в их маленьком кругу я была запретной темой — это, наверное, даже к лучшему. Но в этом же году Барнс с легкостью все перечеркнул, заставив меня буквально взвыть. В нём очнулось геройство. Шесть лет не просыпалось и внезапно случилось.       Он бросил её. Теперь по настоящему предал, оставив мою маленькую Мишель в огромном особняке в Канаде. Наверное, в тот день она и стала походить на меня. Ей предстояло почувствовать вкус земли и крови во рту, о чем я всегда боялась. Джеймс ушел на пять лет, простелив красную ковровую дорожку дочери во взрослую жизнь. Но перед этим он опустошил собственный дневник, лишив Мишель какой-либо возможности достучаться до правды. Она ведь искала всюду. Но, куда бы не подалась, всюду целовала закрытые двери. И, чем чаще это происходило, тем больше Мишель отказывалась от собственных воспоминаний.       Я так не умела, хотя очень хотела. Я думала, что хоть что-то в голове дочери останется прежним; но с каждым днем я видела, что это вряд ли так. Она шла по темной дорожке, от которой её должен был спасти Барнс. Но с каждым граммом никотина, с каждой дорожкой кокаина, я понимала, что она либо умрет в полном одиночестве, либо начнет убивать. И последнего я боялась больше всего. Я не могла помочь, не могла влезть. Просто смотрела на то, как моя маленькая Мишель день за днем уничтожала себя.       А потом погибла Наташа. Единственный человек, кто за это время появлялся в жизни моей дочери. Её похоронили рядом со мной, и почитателей у неё было куда больше, чем у меня. Моё скудное надгробие зарастало кустарником, её же — чуть ли не блестело. Что ж, даже здесь мы были «дефективной» и «лучшей». Но с любой смертью приходила чья-то жизнь. И Джеймс Барнс объявился на пороге моей повзрослевшей дочери. Мне было больно. Её лицо, повадки, привычки — это всё моё, то, чего она даже видеть и помнить не могла. Она на генетическом уровне была моей копией.       И это понял Джеймс. И сейчас в какой-то мере я осознаю, почему он не мог с ней совладать. Меня достаточно было пригвоздить к стенке — с ней так не поступишь. Впрочем, Мишель была куда безумнее меня. Я знала, что такое физическая боль, знала, каков на вкус член старого придурка, насиловавшего меня каждую ночь в академии. Её же максимум — разбитый нос или затылок в пьяном угаре. В этом мы отличались — я бы себе такую жизнь никогда сама не выбрала. У меня была надежда, мизерная, конечно, но всё же, — вдруг они смогут найти общий язык. Но не находили. Мишель сбегала из дому, приходила посреди ночи в задницу пьяная.       В конечном итоге Барнс сам её добил, буквально втоптал в грязь. Он перевез её в Нью-Йорк — город, который я всеми фибрами души ненавидела; попытался познакомить с некой Сарой, определил в физико-математический класс и даже не соизволил приобрести фортепиано на замену уничтоженному. В общем, хреновый из Джеймса получился отец. Он не смог предотвратить полного разрушения личности Мишель, он этого попросту не замечал. А она, в свою очередь, начинала сходить с ума. И ввязала в это всё моего слабоумного отца.       Соколов, хоть и был гением, не умел отказывать. Я не удивлена, что он вот так просто согласился на то, чтобы воссоздать сыворотку, ведь во времена Красной комнаты именно он этим и занимался. Сергей вряд ли осознавал, что это чревато последствиями и вряд ли его в этот раз кто-то оправдает. Но что мой отец, что Мишель — оба были потерянными в этой огромной вселенной, и нашли друг в друге упоение. Дочь — с безумными идеями, Соколов — с таким же воплощениями.       У меня была мизерная надежда на Питера. Парень пережил слишком много всего, и я думала, что он поможет Мишель встать на путь верный. Но Паркер опустил руки. Буквально все в окружении моей дочери становились отбросами общества и я не могла понять почему. Словно хреновая судьба перечеркнула всю нашу родовую линию. Но, что страшнее всего, ни моя мать, ни я, ни Мишель не отрекались от этого, а принимали с высоко поднятой головой. Нам было так комфортно, поэтому виноватых искать мне, наверное, не стоило.       Я не держала зла на Джеймса. Я ведь, если рассуждать логически, тоже бросала Мишель. И не один раз, а с десятки, оправдывая это «её же безопасностью». И поступила бы так еще, если бы потребовалось. У дочери был мой характер, а я не просто ужасный человек — я отвратительная личность. Мозг Барнса не был способен на то, чтобы провести между нами линию. Он нас сравнивал, пытался анализировать, но никогда не разделял. А зря. Нужно было понять, что Мишель — порождение куда страшнее, чем я с воспитанием дяди Игоря.       С Мишель что-то произошло. Она не прикасалась к клавишам инструмента добрую дюжину дней, а тут так внезапно на повторе стала играть ненавистную «К Элизе». Это было январское утро, с которого и начались все беды в жизни девушки. День, когда картам стоило подняться. Тридцать дней. Тридцать дней оставалось до какого-то момента в жизни Анонима, который также касался и её. Она ограничилась от информации о матери, ограничилась от отца, и не хотела пересекаться с Паркером. У неё отключились какие-либо чувства, которые должны бы проявляться у людей.       Сидя за столом и струшивая пепел от сигареты на тарелку, Мишель игнорировала стук в дверь, продолжающийся с минут двадцать. Она закрыла все окна, плотно задвинула шторы, чтобы Питер не смог воспользоваться запасным «входом». Её телефон третьи сутки был разряжен, а в раковине скопилась гора посуды, которую не хотелось мыть. Ничего не хотелось. Девушка опустошенно смотрела в стену, понимая, что, если встанет, тут же окажется в рыданиях на полу. Единственное, что хоть как-то отвлекало, — игра на синтезаторе. Мишель кое-как разгибала пальцы, на которых красовались мозоли, но остановиться не могла.       Она начинала играть новые произведения Эйнауди и следом возвращалась к Бетховену. И так по кругу, не замечая, как двигались стрелки часов и пропадали сигареты из пачки. Это был такой способ погрузиться в собственные мысли. Сидя в темноте и окружении только музыкальных нот, проникающих куда-то намного глубже, чем душа, Мишель не могла думать ни о чем кроме двух фраз: «Соколова убила моих родителей» и «Я убил её». Это казалось чем-то нереальным. Впервые за такое долгое время девушка хотела, чтобы всё оказалось самым страшным сном.       Барнс был на задании. Очередном. Он возвращался на день и снова уходил, даже не разговаривая с ней. Мишель ни разу с Рождества не поднялась к себе в комнату. Вся её траектория движения это от стула в столовой до дивана в гостиной. Джеймс мог лишь кидать обеспокоенный взгляд на дочь, осознавая, что её мозг отторгал информацию. Как-то в квартире появилась Мэган, которую Мишель вообще решила не замечать. Женщина лишь оставила пакет с продуктами на столе и сменила засохшие ромашки на свежие тюльпаны. Конечно, от цветов девушка тут же избавилась, выбросив их с балкона, а к еде даже не подумала прикоснуться.       «Разрушители флагов» стали действовать в нужном объёме. Теперь они не только находили приспешников — о них говорили по новостям, они устраивали теракты. Соколов присылал на электронную почту информацию о всех их действиях, что спонсировались из кармана Мишель, но ей было плевать. Карли Моргентау была озлобленным на весь мир ребенком, у которого по венам текла сыворотка суперсолдата, — она убивала всех без разбора, считая, что так было лучше. И, за время существования их банды, погибших было больше сотни. А ещё девчонка была проблемной. Она понятия не имела, кто их спонсировал, поэтому и пренебрегала доверием, разбрасываясь словами направо и налево.       В Мадрипуре, городе в Индонезии, была некая Селби, собиравшая информацию про всех и про всё. И Карли имела неосторожность проболтаться о каком-то «спонсоре», сидящем в США и поддерживающего все их деяния, тем самым наслав чертову дюжину проблем, о которых Мишель не хотела знать.       Потушив сигарету, девушка поднялась со стула и запустила руку в сальные волосы. Кажется, грязь уже стала въедаться в кожу. Облокотившись бедрами на кресло, Мишель ждала, когда Питер наконец сдастся и уйдет. Обычно его хватало на сорок минут, в этот раз явно дольше. Ей не хотелось с ним говорить. Она знала, что, если он узнает правду о ней, то возненавидит. Нельзя вот так просто быть окруженным убийцами и теми, кто с ними связан. А Мишель ведь не просто связана — она буквально оправдывала свою матушку, что уж говорить о любви к ней. — Мишель, — послышался голос в коридоре, — я знаю, что ты слышишь меня, у тебя приторный запах духов.       Девушка поджала губы и, обхватив себя двумя руками, словно обнимая, мысленно послала Паркера на три веселых буквы. Он же делал хуже не только себе, но и ей, тем, что пытался достучаться в квартиру напротив. Никому из них это не нужно было. Мишель знала, что рано или поздно, она придет к нему, сядет в коленях и заплачет с болью. Только этому точно не судилось случиться в тот момент. По крайней мере не в ту секунду. Она спустилась на пол, чувствуя, как больно кости упираются в пол. Она вновь начала неосознанно худеть, даже не вызывая рвоты. Приложив руки ко рту, Мишель старалась заткнуть себя, лишь бы не взвыть от боли в груди, что усиливалась с каждым днём.       Питер ушел через час. До него, почему-то, не доходило, что ей нужны были дни уединения. Пусть эти дни и превратились в неделю. Наконец Мишель включила телефон, тут же получая с сотню сообщений разного рода. С десяток было от Питера, еще с сотню пропущенных звонков от него; Сергей присылал отчеты; Барнс попросил позвонить ему, когда она будет в состоянии это делать. И Аноним. Именно последнему Мишель и ответила.       Не пропадай. Прошу тебя. Не оставляй меня вот так. Пожалуйста.

Прости. У меня трудные дни.

      Боже. Ты ответила.       Мишель рвано выдохнула. Странно, но с каждым её ответом, руки начинали трястись всё сильнее, а к глазам подступали слезы. Раньше, общаясь с Анонимом, такого не происходило. Хотелось ли ей писать? Да. Но пальцы буквально отказывались функционировать.

Я не знаю, что мне делать. Мама всегда говорила мне, что нужно говорить правду. Какой бы болезненной она не была.

      Твоя мать была мудрой женщиной. Если тебе подсказывает так сердце — дерзай.       Мишель швырнула телефон через всю комнату. Она сама не поняла откуда появился этот внезапный прилив гнева. На ходу снимая с себя одежду, девушка подняла мобильный, замечая трещину на экране, и вошла в душ, где всё ещё пахло мятным освежителем для воздуха. Около кошачьего лотка сидел Альпин и жмурился от яркого света. Он всё реже стал появляться в комнатах квартиры. И Мишель совсем не хотела думать о том, что это значило. Коты отстраняются от своих хозяев, когда чувствуют смерть. Умрет Альпин — умрет последняя клеточка души девушки.       Почесав кота за ушком, она залезла в ванную и включила обжигающий напор воды. Комната в миг заполнилась паром, а кожа девушки покрылась красными пятнами. А следом Мишель стала впиваться в собственное тело ногтями, стараясь избавиться от грязи, накопившейся за время, пока она не принимала душ. И с каждым пройденным сантиметром девушка становилось немного легче. Ей не хотелось думать о смерти собственной матери. Она переключилась на предстоящее — рассказать Питеру правду.       Обмотавшись в полотенце, Мишель вышла из ванной. Подняв грязную одежду и кинув её в корзину для грязного белья, она двинулась наверх. Не сильно перебирая одеждой, выбрала лосины и кофту с капюшоном, в который спрятала мокрые волосы. В руках всё ещё был тремор, в голове трещало, словно мешая здраво мыслить. Но Мишель была настроена серьезно. Она знала, что должна прийти к Питеру и сказать, кто она такая. Во рту пересохло, в ушах гудело. Ей даже казалось, что с каждым её шагом по направлению к квартире Паркера сердцебиение замедлялось. Она даже не успела коснуться костяшками пальцев его двери, как парень уже стоял перед ней.       Он обеспокоенно окинул девушку взглядом с ног до головы, тут же замечая огромные синяки под глазами, бледную кожу и сухие губы с едва видными кровавыми трещинками. Питер впервые видел Мишель такой. Внутри него все мигом перевернулось, вдавило куда-то вниз, вызывая приступ резкой тошноты. Паркеру стало страшно. «Просто так» люди так не выглядели. Она лишь самими губами произнесла: «Я войду?», — и он её тут же пропустил, закрывая дверь на защелку.

I found — Amber Run

      Мишель прятала руки в рукавах, пытаясь хоть как-то сосредоточиться на каше в голове. Слишком всё беспорядочно. Паркер стоял позади, словно сам боялся действий девушки. Её силуэт буквально растворялся в плохо освещенной комнате, но даже так парень видел, как тряслись её плечи. Ему казалось, что та Мишель, которую он знал, куда-то исчезла, а в квартире стояла незнакомка. Она была потеряна в собственных мыслях и мире. Взгляд рассеян и пуст, а сердце бешено стучалось о ребра, словно птичка в клетке. Питер мысленно молил Мишель заговорить, а она лишь шептала себе под нос собственное имя. — Помнишь, ты спрашивал моё полное имя? — она резко обернулась, нарушив тяжелую тишину. Питер кивнул. — Мишель Уиннифред «Б».       Сглотнула, чувствуя привкус крови на языке. Такое странное ощущение. Она не могла продолжить, а Паркер только всё усложнял. Он сократил расстояние и, положив руки на плечи девушки, попытался заглянуть ей в глаза. Её веки сомкнулись в попытке спрятаться от его колкого взгляда. Мишель мысленно отказывалась от собственного решения, чувствуя, как тело жгло от каждого его прикосновения. — Меня интересовало, что значит «Б», — подтолкнул её Питер, а девушка лишь скривилась, ощущая, как к глазам подступали слёзы.       Она же не была виновата в том, что оба её родителя гребаные убийцы. Не виновата и в том, что переняла только худшие качества от обоих. В мире ведь, как никак, должен присутствовать баланс между хорошими и плохими. В этой игре Питер выступал на стороне добра. А Мишель лишь сновала по безлюдным улицам зла. — «Б» — это сокращение от Барнс, — выпалила Мишель, взглянув на Паркера. Парень всё также неподвижно стоял, не собираясь хоть как-то обдумывать её слова. мало ли людей на земле с фамилией «Барнс». Но девушка продолжила: — Мой отец Джеймс Бьюкенен Барнс, он же Мститель, он же человек, убивший мою мать — Александру Соколову. Я — Мишель Уиннифред Барнс, дочь Александры Соколовой.       Его глаза внезапно потемнели, словно наливаясь злобой. Питер убрал руки с плеч девушки. Он не отводил от неё взгляда, пытаясь осознать всё то, что она только что ему вывалила. Его брови соединились у переносицы, создавая морщинку на лбу, а к глазам подступали слезы вперемешку с гневом. Парень выставил указательный палец, сжимая кулак. В нём было слишком много всего. В один момент ему захотелось всё отрицать, не поверить, в другой — уничтожить девушку, стоящую перед ним. И как же удивительно, что это «всё» вызывала Мишель. Она стояла перед ним, чувствуя, что готова распасться на миллион маленьких осколков, но ждала хоть каких-то слов.       В ней была надежда на то, что Паркер сможет её понять. — Ты не говорила мне этого, хотя прекрасно знала моё имя и фамилию, — сквозь зубы процедил он. — Ты приходила ко мне домой, рассматривала фотографии и уходила, словно вообще меня не знала. — Я не знала, Пит… — попыталась перебить его девушка. — Нет! — рявкнул он. — Если бы не ты, сраная Соколова сидела бы у себя в России, а я был бы простым подростком, который не знал в лицо собственного убийцу, — каждое слово Питера, словно лезвие, проходило по груди Мишель, создавая новые раны. — Это ты виновата во всём. Ты специально влюбила меня в себя, чтобы замолить грешки матери. Не выйдет!       Рано или поздно Питер всё равно бы узнал правду. Тётя Мэй выложила ему всё в последнем письме, и Мишель всё равно бы осталась виноватой. Возможно, Паркер в тот момент попросту не понимал, что говорил. В его голове хорошо запечатлелся момент воспоминаний Соколовой, когда Ванда копалась у неё в мозгах. Он собственными глазами видел, как Александра прикончила Ричарда и Мэри и ни разу об этом не пожалела. Она ведь прибыла к Мстителям только для того, чтобы ограничить дочь от воздействия преступного и опасного мира. Вот почему Питер считал Мишель виновной. — Что ты несешь?! — воскликнула Мишель, протягивая руки к Питеру, но тот лишь отмахнулся.       Она не понимала. Буквально не могла сложить два плюс два. Хоть всегда и оправдывала мать, при нём никогда этого не делала. Мишель не знала всей истории жизни Соколовой, не знала скольких она убила и скольких пытала; но знала, что всё что она делала, начиная с две тысячи двенадцатого, было сделано только для её благополучия. — Уйди! — качнул головой Паркер. — Убирайся прочь. Между нами всё. Конец.       Последние слова ударили Мишель под дых, заставляя забыть, как дышать. Она никогда не думала, что он ей это скажет; никогда не думала, что обвинит в том, чего не совершала. Лишь кинув потерянный взгляд на парня она вышла в коридор, и, как только дверь закрылась, спустилась по ней. Мишель слышала, как по ту сторону также сидел Питер и рыдал. В тот момент девушка не знала, куда ей идти. Её домом всегда было место рядом с Паркером. Теперь — это последнее место, куда она могла идти. Поэтому, приложив затылок к поверхности двери, девушка зажмурилась, пытаясь ограничиться от окружающих звуков.       Но спустя полчаса легче не стало. С каждой проведенной около двери минутой становилось только сложнее. Питер всё также был по ту сторону. И они всё также были никем. — Она была моей мамой, Питер, — прошептала Мишель, чувствуя, как по щекам ринулись слёзы. — А я была ребенком, которого она хотела защитить. Я не в ответе за её действия. — Заткнись, — послышался сдавленный голос Паркера. — Нет, — качнула головой, будто её кто-то видел. Пол был холодный, а в коридоре подъезда мало было уюта, но это мало волновало в тот момент. — Я её любила. Также сильно, как ты любил своих родителей. — Ты не можешь знать, как я их любил, — слова давались парню сложно. Он не был готов к такому. После стольких смертей, получить в добавок теперь еще и это.       Питер ведь доверил Мишель самое дорогое, что у него было, — собственное сердце. Он раскрыл ей душу, посвятил в то, во что не посвящал никого в этом мире. И парень действительно считал её предательницей. Как когда-то Старк считал Барнса. Они разрушали собственные стены, боролись с принципами, чтобы в конечном итоге оказаться здесь. За дверью, что больше не откроется. — Ты прав, — прошептала Мишель, стараясь прекратить собственную истерику. Она ведь и на самом деле не помнила чувств, которые испытывала к Соколовой. Лишь что-то на подсознании, что должно быть у каждой дочери к матери. — Просто знай, что я только на Рождество узнала, что она убила их. Узнала бы раньше — точно не стала бы влюбляться в тебя.       По ту сторону двери послышался истерический смех. Питер не мог поверить своим ушам. Она так нелепо оправдывалась перед ним, что хотелось пустить пулю в лоб. Кому нужно это всё, когда стоит точка? Питер не уступит ей. Не позволит вот так просто растоптать его, а потом решить всё выстроить снова. Пусть он и любил её больше жизни, пусть с ней он чувствовал себя так, будто в его жизни всё хорошо. Мишель для него больше никем не являлась. Она была только тенью и соседкой с квартиры напротив. Никем.       Они сидели так до самого вечера. Питер не прогонял её, а Мишель не собиралась уходить самостоятельно. Но, когда сил у девушки не осталось окончательно, она поднялась на ноги и прислонилась лбом к двери. Так же в тот момент стоял и Питер. Их разделяли какие-то несколько сантиметров входной двери, что и разлучила их. И, как бы странно это не было, Мишель коснулась сухими губами поверхности дерева, оставляя никому не нужный поцелуй, на который не было ответа.       Она хотела вернуться к мемориальной доске матери. Там, на базе Щ.И.Т.а, Мишель чувствовала себя в некой безопасности. А, может, ей просто жутко хотелось сбежать от самой себя, оставив каждое воспоминание под крышей собственного дома.       Накинув на себя лишь весеннее пальто, в котором никак нельзя было укрыться от вьюги, хозяйствующей на улице, девушка шагала знакомой дорогой. Её машина стояла около подъезда, но воспользоваться ею она не могла, — никто не сменил резину на зимнюю. Удивительно, но даже в такую погоду местные жители умудрялись лепить снеговиков и играть в снежки. Жизнь замерла только для неё одной, а в голове всё также играла «К Элизе», которую так ненавидела Соколова. Многим нравилась эта атмосфера зимнего Нью-Йорка. На главной площади в Манхэттене всё ещё светилась ёлка и работал каток, где было огромное количество посетителей.       Шмыгнув носом, Мишель свернула на улицу, где было менее многолюдно. На территории Щ.И.Т.а работали машины для уборки снега, а какой-то малорослый мужчина гаркал на всех и каждого, кто мешался под ногами. Девушка, ускорив шаг, приложила на входе два пальца к сканеру и зашла внутрь. Ничего не менялось. Казалось, люди здесь были роботами, ведь не было путаницы в маршрутах, куда они сновали, не было шума. Это даже навеивало какую-то скуку. Оглянувшись по сторонам, Мишель двинулась к лестнице, желая как можно быстрее избавиться от яркого света.       Она по памяти двигалась коридорами и лестницами, пока не уперлась в белоснежную дверь, за которой находилась такая нужная комната. Это была единственная обычная дверь во всем здании, у которой даже не было ключа. Нажав на ручку, Мишель шагнула внутрь, где тут же загорелся тусклый теплый свет. Всё по прежнему. Кроме одного. Рядом с мемориальной доской Соколовой находился букет белых тюльпанов, таких же, какие Мишель выбросила с балкона. Пытаясь не обращать на это внимания, девушка подошла к мемориальной доске и приложилась лбом к холодному камню.       Так по старомодному. У Щ.И.Т.а были технологии, чтобы поддерживать голограммы, восковые фигуры и подобные вещи, но они предпочли холодную темную комнату с мраморными плитами. Возможно, именно этим и хотели сохранить память. Компьютер это ведь совершенно бесчувственная вещь. Любая вещь, что так или иначе касалась матери, давала Мишель какую-то силу. Возможно, мизерную, но всё же силу. Девушка достала телефон и открыла переписку с Анонимом. Что она хотела написать? Что у неё больше не было сил? Или что начался конец всех концов?

Мне кажется, отсчет касается меня.

      Она отправила и тут же вздрогнула, услышав в комнате звук уведомления. Окинув оком комнату, Мишель никого не заметила и, решив проверить собственный рассудок, отправила два сообщения с точкой. Уведомление повторилось еще дважды.       Мне жаль.       Сердце забилось в бешенном ритме. Это было не так страшно, как очень странно. Где-то в этой комнате находился человек, который знал о ней всё, и этот человек только что ответил ей двоякой фразой. Мишель замерла, пытаясь прислушаться к любому шороху. Здесь точно кто-то находился. Её однозначно ждали. — Выходи, — проговорила она в пустоту и тут же написала это в диалог.       Справа от неё, в самом дальнем углу, засветился экран телефона и из темноты появилась девушка. Её волосы были связаны в тугой хвост, губы поджаты, а в руках она держала всё тот же мобильник, с которого вела столь долгую переписку. Глаза Мишель округлились, а руки дрогнули. — Ты? — внутри сразу всё перевернулось.       Это была Мэган. Кажется, она вместе с Барнсом должна была отправиться в Индонезию, так писал Соколов. Но Хоппер стояла прямо перед ней, держа в руках буквально всю жизнь девушки. На лице женщины не было ни тени сомнения в собственных действиях, чего нельзя было сказать о Мишель. Она была растеряна. Её взгляд метался от Мэган к переписке. Ведь всё это время девушка думала, что общалась с Паркером. Только он мог знать, где она находилась и что ей грозила опасность. Но перед ней стояла гребаная Хоппер. — Неожиданно, — выдавила из себя женщина и натянуто улыбнулась, тут же блокируя телефон. — Приятно познакомиться.       Мишель рвано выдохнула, понимая, к чему всё это приведет. Мэган знала о каждом из деяний Мишель, буквально не прилагала никаких усилий узнавала о ней все, чтобы в конечном итоге обернуть это против неё же самой. Девушка, не боясь последствий, выдавала всё о проблемах с отцом, окружением и собственной личностью. Вот откуда Хоппер узнала о случае с Флэшем раньше, чем кто-либо. Вот почему она постоянно находилась вблизи и её не смущала агрессия Мишель. Мэган осознанно делала всё, чтобы втереться в доверие третьей личностью. — Какая же ты сука, — тихо проговорила Мишель, чувствуя, как её тело начинало ломить.       Хоппер хмыкнула, наклонив голову на бок. Ей явно нравился этот спектакль. — Если я такая, то почему ты всё еще не в тюрьме? — взгляд женщины был холодным, но казалось, что это было подобием маски, лишь чтобы напугать. — Или почему тебя никто не останавливает? Ты же натворила дел на десяток лет вперед и продолжаешь это делать.       Мишель молчала. Она действительно не знала причин, по которым Хоппер вот так себя вела, словно была на её стороне. Возможно, чтобы втереться в доверие к отцу, а, возможно, из собственных нужд. — Я знала Соколову, — продолжила Мэган и, сунув телефон в карман, прошлась по комнате. — Не самый лучший человек на планете, и совсем никудышная мать, — Мишель сцепила зубы, собираясь возразить, но женщина продолжила: — Но в одном она была хороша. Она любила искренне всех в своей жизни. А тебя, — Хоппер обернулась, указав пальцем не девушку, — любила в трехкратном размере. — И поэтому ты решила залезть не просто в мою жизнь, а в мою душу? — оборвала её Мишель, не желая вслушиваться в слова. — Что значит отсчет? — Ничего, — пожала плечами женщина. — Людей всегда тянет к неизвестности, я знала, что это подействует и на тебя.       Мишель поджала губы. Её обвели вокруг пальца, ткнули носом в собственное дерьмо. Насколько бы её планы не были гениальными, она оступилась, провалилась под лёд, не имея возможности выбраться. И в какой-то мере она была сама виновата в том, что происходило. Хоппер не была горда собственным поступком, она, наверное, и вовсе не хотела быть раскрытой. Мишель же чувствовала себя в полнейшей пустоте. Аноним больше не существовал. Вместо него была Мэган, знающая о ней все. Отсчет был приманкой, в которую девушка так свято верила. Ведь действительно для неё последние тридцать дней что-то значили. А, как оказалось, очередной блеф.       Ничего не сказав, Мишель покинула «комнату памяти», чувствуя, как испод ног уходила земля. Она уже и плакать не могла, лишь понимала, что бежать ей больше некуда. Вокруг неё все было покрыто сплошным враньем, её жизнь буквально была ложью. Не удивительно, почему внутри поселилось это чувство всепоглощающей пустоты, растущей с каждой секундой. Мишель не видела, куда шла. В её ушах звучала сирена, уничтожающая здравый рассудок. Со второго раза поймав такси, девушка назвала собственный адрес, надеясь, что сможет залезть в самый темный угол квартиры и просидеть там оставшиеся сутки.       Только внутри всё жгло, словно напоминая о каждом промахе девушки. Сначала мать, потом Паркер. Теперь это. Руки всё также тряслись, а перед глазами появлялись темные круги, мешающие четко видеть картинку перед собой. Отдав таксисту последние деньги, Мишель вышла из машины и поспешила скрыться в подъезде. Отец был дома. Джеймс был последним человеком, которого ей хотелось в тот момент видеть. Сжав кулаки, девушка вошла в квартиру. Барнс вновь собирал вещи. Это зрелище стало слишком частым в их жизни.       Он поднял взгляд на дочь, тут же замечая перемены на её лице. Мужчина трусил заговорить с ней, но всё же пересилил себя. — Что происходит? — Мишель тут же напряглась и сжала кулаки с такой силой, что ногти больно впились в ладони.       Она хотела его проигнорировать. И так бы сделал любой разумный человек, так бы сделала она в привычном расположении духа. Но в тот момент в Мишель росла злоба неведомой силы, которую она не могла подавить. Подойдя ближе, девушка окинула взглядом стол, где лежали вещи отца. Привычный набор и что-то еще. Дневник. Тот самый дневник, в котором она пыталась найти ответы на свои вопросы и не нашла. Проворно ухватив книжку, Мишель тут же заметила, что недостающие страницы были вклеены скотчем.

Нервы — Вороны

— Ничего, — наконец кратко ответила она, перелистывая дневник. — Отдай, — Джеймс вздохнул и протянул руку, надеясь тут же получить собственную вещь.       Но Мишель не собиралась этого делать.       Дрейков уничтожил её не только морально но и физически. Мишель была моей дочерью. Я готов был пойти за Сашей куда-угодно. А, если придется, то погибну за неё.       Это выхватывала взглядом девушка, в попытке лишить отца возможности забрать у неё дневник. Она имела право знать, что было с Соколовой до её смерти. — Верни мне дневник, — гаркнул Барнс. Он был уставшим и явно не собирался устраивать ссору из-за этого. Но Мишель так не считала. — Ну же. — Не-а, — качнула головой девушка, тут же замечая, как челюсть отца напряглась. — Ты должен нести ответственность за то, что убил мою маму.       Она действительно этого хотела. Ей нужно было, чтобы Барнс был в тех же муках, что была её мать. Он не заслуживал и мизинца Соколовой, а уж тем более не имел права отнимать у неё жизнь. Мишель сделала два широких шага по направлению к камину и, отодвинув заслонку, легким движением руки бросила дневник в огонь. Барнс сорвался с места, тут же отталкивая дочь и пытаясь спасти собственную память. Но страницы мигом загорелись, пламя съедало дневник в считанные секунды.       Джеймс подорвался и, схватив Мишель за плечи, отодвинул её в сторону, словно та была тряпичной куклой. — Зачем ты сделала это? — он заорал, а его голос надломился. Джеймсу было больно. — Зачем ты убил её? — с язвой ответила Мишель, чувствуя, что её гнев на пределе. — Зачем ты уничтожил всё, что я так любила?       Теперь речь шла не только о Соколовой. Она говорила о музыке, о свободе, о языковой школе. Барнс действительно делал всё для того, чтобы Мишель отреклась от собственной личности. У него это отлично получалось. Мужчина выровнялся и, стиснув кулаки, шумно втянул ноздрями воздух, думая, что это хоть как-то поможет успокоиться. — Закрой рот, — вновь прокричал Джеймс, чувствуя, что с каждой секундой он теряет над собой контроль. — А то что? — кинула Мишель, ощущая превосходство. — Убьешь меня, как мою мать?       Щеку обожгло. Удар пришелся неожиданно, сбив девушку с ног. Медленно подняв взгляд на отца, она увидела на его лице только страх и разочарование о содеянном. Отец впервые позволил себе поднять на неё руку. Он даже не выдавил из себя краткого прости, сбежал, словно последний трус, оставляя Мишель на полу. Трясущейся рукой девушка коснулась щеки, чувствуя контраст температур. Бедро саднило от удара. Но больше всего у Мишель болело что-то в груди, что-то, что напоминало ей о том, кто был такой Джеймс Барнс.       Она всё еще видела перед лицом его силуэт с испуганным взглядом. Но и сама поверить не могла в то, что он сделал. Джеймс всё ещё был в квартире, в дальнем углу, на кухне. Стоял, облокотившись руками на раковину, ощущая, что в любой момент мог разгромить в доме каждую частицу. Девушка медленно поднялась, замечая в зеркале, след от пятерни на щеке. Он уничтожил всё не только в ней, но и в её маленьком доме. Мишель в миг превратилась в напуганную девчонку, что не могла найти себе места. И в тот момент её нужно было остановить. Но Барнс не сделал и этого.       В моей душе ты умерла в тот день. И я даже не проронила слезинки, думая, что так будет лучше. Джеймс убил в тебе ребенка. И мне очень жаль, что так получилось. Я никогда тебе этого не желала.       Мишель вылетела из подъезда будто ошпаренная. Она с той же скоростью закрыла дверь автомобиля и ударила по газам, чувствуя, как кровь бешено стучит в венах. Ей нужно было исчезнуть. Раствориться в городе, который никогда не спал, стать неизвестной, чужой, ненужной. Последнее пришло к ней как раз в этот день. Она попросила прощения у того, кто не способен был его дать; и все время ждала услышать те же слова, чтобы не дать ответа.       Перед глазами мелькали яркие огни, в ушах периодически звучали сигналы от проезжающих машин. Стрелка спидометра давно упала за сотню и с каждой секундой двигалась к следующей отметке. Но Мишель не видела этого. Она резко вывернула руль в сторону, проезжая на красный, подрезала впереди едущую машину и, не позволяя выехать автомобилю с главной дороги, вылетела на Таймс-сквер. Она не сбрасывала скорости, не пропускала пешеходов, словно и вовсе была на пустой дороге. В какой-то момент, Мишель в который раз вывернула руль в сторону, и почувствовала, как тело вжалось в сиденье.       Колеса машины заскользили по дороге, багажник заскрипел, задевая соседние автомобили, а в следующий момент сердце девушки начало биться в новом ритме. Её тело подбросило вверх, перед лицом появилась подушка безопасности, но осколкам, летящим в неё, ничего не препятствовало. Машина переворачивалась, из раза в раз ударяясь крышей, и вжимая Мишель в свои оковы. Автомобиль сжимался, трескался, оставляя за собой детали и разбитое стекло. Теперь её подарок на семнадцатилетие был похож на кусок металла, словно его сжали под сварочным прессом.       Мишель не отпускала рук от руля. Она вообще не понимала, что происходило. Лишь когда произошел последний удар, её рот раскрылся от ужаса, а сама она вылетела за пределы автомобиля, ударяясь головой. В полной темноте девушке лишь предстояло слышать крики людей и звуки сирен полицейских машин. Когда слух начал подводить, проснулись нервные окончания. Было больно. Очень больно. Но ни кричать, ни просить помощи она не могла. Всё её тело замерло в неестественной позе. А через секунду и боль куда-то ушла, оставляя Мишель в темноте, переполненной яркими вспышками.       Не страшно. Мне было не страшно, когда я слетела с одиннадцатого этажа. Не страшно, когда в моей голове копалась Алая ведьма. Не страшно было сбегать из Красной комнаты. Но точно было страшно смотреть на то, как ты умирала. И вот тогда я начала плакать, видя, как врачи собирали тебя по кусочкам. И я никогда не думала, что смогу ощутить это вновь. Тогда в Норвегии, когда Игорь подорвал наш дом, убив Джессику и её сына, я действительно думала, что там заживо сгорела и ты. А теперь на моих глазах ты, словно невесомая часть этого мира, вылетела из гребаной машины и разбилась. Словно маленький птенчик, которого некому защитить.