GO FUCK YOURSELF

      «Знаете, в положении умирающего есть свои преимущества. Когда нечего терять — не боишься риска», — Рэй Бредбери «451 градус по Фаренгейту»       Мне казалось, словно вся моя жизнь это сплошное проклятье. В ином случае я просто не понимаю, почему всё складывалось именно так. Я никогда никому не желал зла, мои родители и близкие родственники готовы были пожертвовать последним, лишь бы помочь незнакомцам. Поэтому я не понимаю причину, по которой окружен сплошной смертью. На меня сошла неземная сила и я выбрал сторону добра, геройство, хотя вполне мог уничтожить пол мира, даже не ища приспешников. У меня был выбор, другой бы воспользовался им в противоположную сторону.       Мои родители погибли от рук восемнадцатилетней девицы; моего дядю убил какой-то мелкий воришка; моя тётя умерла от смертельной болезни, а меня и рядом не было; моя первая любовь покончила жизнь самоубийством, отказавшись от моей помощи. А теперь жизнь свела меня с ней. С девушкой, которая не умела контролировать вспышки собственной агрессии, которая окружала себя и других людей сплошной ложью и не умела просить за это прощения. Она могла лишь оправдывать себя, считая остальных сплошными идиотами. И что от этого получила? Ничего. Мишель не выиграла от собственного вранья буквально ничего.       Я не знаю, как она могла говорить мне, что любила меня. Теперь всё это было для меня непонятным, и от этого хотелось завыть волком. Мне казалось, что я готов был за неё собственную жизнь отдать, хоть и сошлись мы так спонтанно. Не было такого, что было у других, и у меня в отношениях ранее. Мы просто сложились как два неподходящих кусочка пазла, и тут же разошлись в разные стороны, не желая быть рядом. Но я всё ещё любил её и не мог найти этому оправдания. Может, я был точно таким же больным на голову, как и Мишель; может, я хотел что-то изменить, сорваться, лишь бы не находиться в постоянной агонии, которую не умел контролировать.       Мишель показала мне то, что я так долго хотел найти. Лаборатория, которая ей не принадлежала, и возможности, которые я так долго искал. Я сначала не понимала, каким образом ей, вместе со стариком Соколовым удалось воссоздать то, что Щ.И.Т многие годы пытался уничтожить, но после признания всё понял. Она была биологической дочерью людей, у которых в крови была разная сыворотка двух суперсолдат. С помощью себя самой Мишель смогла поставить на ноги мою лучшую подругу, подарила ей шанс вернуться в большой спорт. И за этом я мог быть ей только благодарен.       Но доктор Золо. Именно он и менял мое отношение к происходящему. Г.И.Д.Р.у никто не оправдал, никто не давал права возрождать её, а уж тем более спонсировать терроризм. Я видел заключения на столе Соколова, видел сообщения и отчеты по деятельности Разрушителей флагов, и всего на секунду меня пробрала злость. А следом я согласился. Слишком много людей погибло буквально просто так. Моя тётя тоже. Они научились жить без нас, жить в наполовину опустошенном мире. Поэтому наше возвращение было для каждого чуждо. Поэтому, где-то на подсознательном уровне, я хотел стать частью всего этого.       И я стал бы, если бы не причастность Мишель. Я не хотел знать, что даже в это привела меня именно она. Но и сторону выбрать мне было тяжело. Я не хотел больше геройствовать, делать то, за что никто спасибо мне не скажет, а только повторно обольют грязью и скажут, что я самозванец. Все всегда говорили, что я несу ответственность за свою силу, и только поэтому мне хотелось слететь с катушек, действительно понести ответственность за то, чего не было у других. Возможно, предстать перед судом в качестве преступника мирового масштаба, а, возможно, быть закопанным в безымянной могиле.       Я всё ещё слышу, как Мишель плачет за дверью моей квартиры. И ничего не могу сделать с этим. Ей больно. Но и я не мог просто отпустить факт того, что она меня предала. Да, странный факт предательства, учитывая, что родителей не выбирают. Но и оправдать её я не мог. Даже не пытался. Пусть я остался бы в бесконечной поглощающей все тишине, где не было никого кроме меня, но избавился бы от присутствия Мишель. Я любил её и продолжаю любить. И мне ненавистно сидеть за этой дверью с желанием обнять её и одновременно ударить. Я не знал, когда она ушла. Просто в один момент её всхлипы прекратились, а странное тепло от двери улетучилось.       Я просидел так ещё с два часа, чувствуя зияющую дыру в груди. Мне хотелось разнести всё к чертовой матери, уничтожить всю квартиру, чтобы хоть как-то переключить собственные назойливые мысли. И, хоть я и обвинил Мишель во всех бедах человечества, на самом деле винил самого себя. Только я сам был виноват в судьбе, которую не был способен переписать. Мишель была единственным человеком, заставляющим меня жить. А теперь всё как-то пустотно.       Я вышел из квартиры вечером, желая пройтись до Манхэттена и посидеть в какой-то жутко популярной забегаловке. Нью-Йорк был заснежен. Раньше я любил такую погоду. В такие дни просыпалась особенная атмосфера призрачного счастья и воодушевленности. Люди не так морщились от мороза, не так кутались в теплые куртки и шарфы. Всё тот же ритм, всё та же жизнь, только разбавленные детским смехом и скрипучим снегом под ногами. Я помню, как раньше мы с Нэдом и Марго проводили около главной ёлки Нью-Йорка практически все зимние каникулы. Тогда Миллер приносила имбирные пряники и неуклюже стояла на коньках, а Нэд не успевал фотографировать её падения. Кажется, тогда я был счастлив.       Пряча руки в карманах, я остановился на светофоре и не имел никакого желания оборачиваться к рождественскому дереву. С каждым годом этот праздник становился всё ненавистнее, и я понимал, что окончательно повзрослел. Конечно, был некий страх того, что больше никогда не почувствуешь себя ребенком, но я себя им не чувствовал с две тысячи семнадцатого. С того момента, как лицом к лицу встретился с людьми, что считались героями, а на самом деле были отшельниками и злодеями, которых боготворил мир. Тогда я еще этого не понимал. А сейчас уже слишком поздно.       Где-то слева от меня послышался громкий звук торможения. И все мои инстинкты толкали меня ринуться вперед, но я остался на месте. А в следующее мгновение мимо меня на бешеной скорости пролетела машина, что через секунду раз с пять перевернулась и влетела в столб билборда. Послышались крики. Но я не мог начать реагировать. Мой пульс замедлился, взгляд сфокусировался на теле, лежащем в метрах семи от машины, а в пальцах покалывало. Пока люди визжали и разбегались, я бежал к месту аварии.       На долю секунды я перестал дышать. Я бы узнал эту машину из тысячи, если бы сейчас она не лежала перевернутая и всмятку сжатая. Поэтому, медленно опустив взгляд, я надеялся не увидеть её. Я затаил дыхание, а следом рухнул на землю, не понимая, что передо мной лежала Мишель. Её тело было в неестественной позе, вокруг была кровь и осколки от машины, но я точно видел, что её грудная клетка двигалась, а она была в сознании. Тогда до моих ушей донесся её тихий плачь, и я заметил, как метался её взгляд. Будь она простым человеком — её бы уже везли в морг.       Меня словно ошпарило. Господь, я практически позволил случиться этому повторно. Все мои мысли вернулись в исходное состояние, вся моя ненависть в единый момент изничтожилась. Я не трогал её, понимая, что любое движение может сделать только хуже, но при этом я говорил с ней и не подпускал никого, кто пытался у меня что-то спросить. Я не обращал внимания на окружающих, просто шептал и просил Мишель оставаться здесь, со мной, будто несколько часов назад не прогнал её, сказав, что больше не хочу видеть её в своей жизни. Я бы отдал всё, лишь бы прекратить эту агонию. Её тело дрогнуло, а веки сомкнулись, ровно в тот момент, когда на место аварии наконец прибыла скорая и полиция. Слишком долго.       Я остался сидеть посреди Таймс-сквер уже без неё рядом. Смотрел на свои окровавленные руки, на осколки и части машины. И мне внезапно на глаза попался телефон. Он лежал в метрах двух от места, где только что была Мишель, и я, мигом подорвавшись с колен, попытался включить его. На нём лишь добавилось несколько трещин, поплыл дисплей, но я смог добраться до номеров в контактах. «Отец» — нашел я и тут же вызвал, надеясь, что Барнс не был последним ублюдком, как его описывала Мишель. Он взял с последнего гудка. — Мишель? — голос у Джеймса был уставшим. — Нет, — с хрипотцой ответил я и зажмурился, чувствуя, как сильно колотилось моё сердце, — Мишель попала в аварию. На таймс-сквер, — я говорил обрывками, не в состоянии связать всё в единое целое. — В какую больницу её везут? — резко переключился Барнс, и я понял, что он готов в тот же момент сорваться с места. — Центральная, — и тот отключился.       Я обернулся, пытаясь понять, что происходит, и заметил машину скорой помощи, куда погрузили Мишель. Я ринулся туда, тут же запрыгивая во внутрь и говоря, что Мишель являлась моей невестой. Да, черт возьми, ничего другого я не придумал, и только это позволило мне поехать в центральную больницу Нью-Йорка вместе с ней. Никогда прежде я не испытывал столько страха в один момент. Страх того, что я потеряю и её тоже, начал меня буквально съедать. Пока над ней работали врачи, подавая кислород с помощью мешка искусственной вентиляции легких, я не сводил с её неподвижного тела взгляд, мысленно моля её очнуться.       Никогда ранее я так быстро не передвигался по Манхэттену, но при этом время тянулось мучительно долго. Я не отпускал её руки, словно на этом держался весь мой рассудок. Я бежал рядом с каталкой, мешался под ногами у врачей, но я готов был сделать буквально всё, чтобы помочь ей. Меня оттолкнули с просьбой не мешаться, а дальше хода не было. Я мог лишь около окна стоять и смотреть на то, как её переложили на операционный стол, а врачи засуетились вокруг неё. Меня кидало из жара в пот и наоборот. Я думал, что схожу с ума.       Барнс, Хоппер и Уилсон грузились в частный самолет Земо, когда я позвонил. И Джеймсу не хотелось брать трубку. Просто в какой-то момент он решился, смахнул звонок в сторону, и миссия тут же сорвалась. Он еще никогда прежде не был в том состоянии, в каком находился, когда ехал в центральную больницу Манхэттена. Его трясло, глаза были на мокром месте, а в голове лишь одна мысль: «Это я во всём виноват». Единственное, что осталось у него от Соколовой — его единственная кровь, которую он же и губил. Мэган сидела рядом и ничего не могла сказать. Сэм лишь видел, как её ногти из раза в раз впивались в ладонь, а изо рта вырывались сдавленные всхлипы. Каждый из них чувствовал сдавленный комок в горле, но никто не подавал виду.

***

      Питер стоял около окна, приложившись лбом к стеклу. Операция началась полчаса назад, а, казалось, будто Мишель находилась там больше суток. Ему не хотелось дышать, видеть, слышать, жить. Она была слишком миниатюрной на этом столе, она еще слишком мало прожила, чтобы вот так просто уничтожить свою жизнь. — Мишель Уиннифред Барнс, — протараторил Джеймс около регистратуры. Но женщина не спеша листала журнал поступивших по скорой. — Быстрее! — он со всей силы стукнул по стойке бионической рукой, тем самым заставив работницу найти нужную фамилию в списке. — Она в третьей операционной. Это третий этаж направо, — с ощутимым испугом в голосе проговорила она.       И Барнс снова сорвался с места, чувствуя, как их-под ног уходила земля. Он резко остановился, видя около окна операционной Паркера. Парень сидел на полу, подперев двумя руками голову. Взгляд Джеймса остановился на дочери, а сердце и вовсе на мгновенье перестало биться. Жуткое чувство дежавю. Он не мог поверить в то, что видел. Соколова бы уничтожила его на ровном месте. Закопала бы со всем, что ему принадлежало. Джеймс выдохнул, пытаясь сдержать слезы, подступавшие к глазам. — Пожалуйста, — прошептал он, — пожалуйста останься.       Он точно также просил Сашу не умирать, когда откачивал её в Питере. Только тогда кроме них двоих в мире не существовало, а теперь целая бригада врачей делала невозможное для его частички. Его маленькой дочурки, которую он не смог как следует уберечь от преступного мира. Барнс точно так же опустился по стенке, оказываясь рядом с Питером. Оба сделали ей больно. И оба хотели это исправить.       Уилсон сел на стул, чувствуя себя немного лишним. Он думал о миссии, которую придется перенести, о Земо, который с сарказмом проговорил что-то о том, что обязательно их подождет. Сэм был знаком с Соколовой недостаточно, чтобы понять, что в тот момент чувствовал Джеймс, но точно мог представить, что ощущал отец, теряющий дочь. Опустив взгляд в пол, мужчина старался не обращать внимания на присутствующих. И в тот момент понял, что Хоппер вместе с ними не было. Осмотревшись по сторонам, он заметил её в конце коридора. Она стояла лицом к закрытым дверям и держала руку у рта.       Она рассыпалась. На куски. Её слезы безудержно текли по щекам, челюсть и руки тряслись, а тело сковывало судорогами. Ей нельзя было находиться около окна операционной и показывать это, но лишь от одной мысли сносило весь рассудок. У неё не получилось уберечь Мишель от наркотиков и попытки убийства, а теперь еще и это. Нужно было находиться ещё ближе, залезть ей в мозг, под кожу, да куда угодно, лишь бы ничего подобного не случилось. Мэган ощущала, как внутри неё ломались кости, как зияющая дыра в груди с каждой секундой становилась всё больше и больше. И рыдания она свои сдерживать больше не могла.       Толкнув бедром дверь в туалет, женщина тут же осела на пол, прикладывая руки к лицу. Она вряд ли сможет себе это простить. Слабость, которую Хоппер проявляла в тот момент, была запретной. Все её договора, принципы и нужды в один момент разрушились, а внутренний голос смеялся над ней. Она не смогла. Не сдержала обещания самой себе, пошла по другой дороге в соглашении с Фьюри. Может, ей стоило остаться в Токио и продолжить свой запойный образ жизни, ведь не приедь она в Нью-Йорк, Мишель сейчас бы не лежала на операционном столе. Но, как известно, прошлое не знает сослагательного наклонения.       Дверь в туалет приоткрылась, и Мэган краем глаза увидела вошедшего. Она тут же отвернулась от входа, но на ноги не поднялась. Всё ещё чувствуя себя уязвимой, Хоппер всё так же держала руки у лица, надеясь, что Уилсон решит выйти из общественного туалета. Но тот лишь продвигался по направлению к ней. Он был обеспокоен и хотел оказать поддержку — единственное, в чем ему не было равных. Присев рядом с Мэган, он коснулся её плеча, заставив женщину вздрогнуть.       Их взгляды пересеклись, и Уилсон, словно ошпаренный, отпрянул от Мэган. Он был напуган. Смотря на Хоппер с высоты собственного роста, у него не складывалось в уме, как такое возможно. Он осмотрел её, пытаясь найти объяснение, и тут же увидел один магнитный голлограф около её уха. Женщина тут же поднялась на ноги, выставляя руки вперед. Словно подростка её вот так просто поймали с поличным. Она всё еще рыдала, но теперь её проблема была еще серьезнее. — Никому не говори, — прошептала она, чувствуя, как по щеке стекла очередная слеза. — Прошу тебя, Сэм.       Мужчина качнул головой и тут же зажмурился. Ему всё казалось сном. Но минута темноты никак ему не помогла. Перед глазами всё ещё находилась та, кого он увидел, только войдя в общественный туалет. — Как это возможно? — с запинкой спросил Уилсон и вновь приложил ладони к лицу. — Я же видел, как ты умерла, — резко проговорил он, дотрагиваясь до её руки.       Послышался тихий истеричный смех, и Мэган, поджав губы, обхватила себя двумя руками, будто пыталась спрятаться от внешнего мира. В современности нельзя верить тому, что видишь. Особенно, когда это проворачивается в руках Ника Фьюри. — Это банальный приём, Сэм, — ответила она, чувствуя ком в горле. — Ты же был тогда, когда тоже самое провернул Ник. А ещё Колсон, и множество других агентов. Все мы заключили сделку с дьяволом.       Уилсон мотнул головой, не желая принимать факт того, что видел. Он не верил ни своим глазам, ни ушам. Столько лет прошло. Одиннадцать лет ни слуху ни духу, только периодические воспоминания Барнса напоминали о том, что она присутствовала в их жизни. — Нет, — наконец убрал руки от лица, — Соколова, это безумие!       Саша лишь вновь поджала губы. Действительно самые настоящие джунгли, в которых можно было потеряться. Но она действительно была здесь. Целая и невредимая. Всё также хранившая в себе сотню секретов, и не имеющая права распоряжаться собственной жизнью. Она разрушала всё, где находилась, но при этом даже у Сэма появилось какое-то мизерное облегчение.

9 июня 2017

      Это был хорошо проработанный план, где не было минусов. Нельзя было вот так просто потерять суперсолдата, чья технология сыворотки отличалась от Кэпа и Зимнего солдата. Соколова была ценным экземпляром не только генетически. Её способность втереться в доверие, влиться в коллектив и стать «чужой среди своих» — действительно удивляла. Многие агенты Щ.И.Т.а даже после долгих лет обучения не были на такое способны, поэтому Фьюри не дал бы ей так просто умереть из-за собственной оплошности.       Он знал о каждом приказе Дрейкова, знал, что Саша была бомбой замедленного действия, но всё же рискнул договориться с ней. Она должна была прикончить старого придурка, навести все подозрения на себя, стать преступницей мирового масштаба с припиской «2.0» и выпустить несколько приспешников Г.И.Д.Р.ы на волю. В ответ Ник гарантировал Соколовой неприкосновенность, жизнь вдали от Америки и Европы и защиту Мишель. Но Фьюри не всегда сдерживал собственные обещания. Саша сделала немного больше. Она позаботилась и о Джеймсе, уничтожив любые сыворотки суперсолдат, которые хранились в Холодильнике.       Соколова действительно приказала выстрелить в себя Барнсу, серьезно истекла кровью, и на какое-то время умерла. Выждав нужное количество времени, врачи, забравшие её из рук Джеймса, смогли её реанимировать. Три месяца реабилитации, обучений, договоров — и Соколова вновь была в строю. Из изменений — только огромный шрам на её животе, показывающий последствия ранения. Она сама выбрала Токио местом своего пребывания, сама захотела отстраниться от семьи, считая, что только так сможет их уберечь от собственной судьбы.       Вот только когда произошел щелчок, все её возможности в миг обнулились. Ни связи со Щ.И.Т.ом, ни поддержки от Фьюри. Ей можно было лишь наблюдать, но не вмешиваться. И Соколова сдержала обещание. Она ни разу за пять лет не появилась в жизни дочери, могла лишь помогать удаленно. Направлять Доминика или Эшли на места её очередной попойки или наркотического угара. Саша считала, что это всё воздастся ей в будущем, потому что верила в победу Мстителей. У неё было огромное желание явиться в штаб и рассказать всем, кто остался, какие же они кретины, но всё не решалась.       А по возвращении, Фьюри тут же выдал: «Мишель опасна, её нужно приструнить». Это не понравилось Соколовой, что уже с десяток лет батрачила на их шарашкину контору. Она уже буквально устала от постоянных указаний и запретов. У неё не было ничего своего — чужое имя, чужая жизнь, чужая судьба. В тот день, двадцать девятого октября, Колсон нарушил покой Соколовой. Она была в задницу пьяная — так происходило каждый месяц. Пытаясь заглушить одиночество и боль в груди, Саша находила ужасные способы. Все называли её глупым именем Мэган Хоппер — сиротки с окраины Бруклина, которая когда-то побывала в оковах Красной комнаты. Выдуманная история. Сказка для идиотов, которая за десяток лет не на шутку въелась Соколовой.       Она знала, что её отвезут в штаб Щ.И.Т.а, знала, что дадут всю подноготную о собственной дочери, зашлют в качестве новой напарницы Барнса, и отберут возможность сказать правду. Сидя в кабинете Фьюри, Саша трижды отказалась от их затеи. Ей было известно, что всё подавленная агрессия и эмоции передались Мишель по наследству, она действительно была опасна; но при этом Соколова понимала, что, вмешавшись, сделает только хуже. И так оно и оказалось. — Ты не имеешь права ставить здесь условия, — рявкнул Ник и ткнул пальцем в досье. — Твоя дочь погубит мир, помяни моё слово. — Не погубит, если вы вмешиваться не будете, — отрицала Саша, пытаясь отодвинуть от себя папку с документами. — Я вам в свое время помогла этот мир спасти. Она еще ребенок. — Я расскажу обоим о тебе, — внезапно переключился Фьюри и, отвернувшись, стал выжидать реакцию Соколовой. — Ничего, — заикнулась она, — ничего не говори им. Ничего. Пожалуйста, — буквально умоляла, чувствуя, как руки начали трястись.       Барнс бы первый ей не простил этого. Он бы приписал это к предательству. А Мишель бы решила, что её бросил не только отец, но и мать. На молчании Ника держались все одиннадцать лет её «смерти», поэтому он так легко мог надавить на нужные места женщины. — Тогда сделай то, о чем я тебя прошу, — Фьюри обернулся и, глядя единственным глазом на Соколову, добавил: — И сможешь вернуться.       Изначально Ник должен был просто помочь Соколовой выжить, она в свою очередь не должна была становиться частью жизни семейства Барнсов. И раньше эта затея действительно казалась дельной, пока Мишель не обозлилась на весь окружающий её мир. Теперь сделка стала куда серьезнее. Саше нужно было остановить всё то, что начала её дочь, и при этом ничего не разрушить. Фьюри не было известно, что Соколова уже давно вмешалась в жизнь Мишель в качестве «Анонима», и могла хоть какое-то воздействие на неё оказывать. Это ему, конечно, не понравилось, но и Сашу он уже не мог держать в узде.       Она посмела высказать ему собственное недовольство, касательно его безудержного контроля. Ник был не тем человеком, у которого получалось держать все и всех в своих руках. Мишель была точной копией Соколовой, и свободы она жаждала точно также. Барнсу и всем, кто пытался её опекать, нужно было понять, что её тормоза отказывали при виде препятствий. Возможно, никто бы не спонсировал Разрушителей флагов, никто бы не создавал дополнительную сыворотку суперсолдат. Нужно было просто вовремя услышать подростка, который всем своим видом просил о помощи и поддержке.       Поэтому Соколова согласилась встать лицом к лицу с собственной дочерью, которая и знать не знала о том, что её мать жива. Для Саши это было тяжело. В свою сторону она испытывала только агрессию и ненависть, но, слыша то, как Мишель отзывалась о матери, было намного теплее и переживать подобные встречи стало легче. Барнс был задачей номер два. Его пиздострадания, как выражалась и сама Соколова, действовали ей на нервы. Она, конечно, жалела его, видя, как он переживал каждую истерику Мишель, но всегда выбирала сторону дочери.       Джеймс не отпустил её. Не смог смириться с тем, что она умерла, и, скорее всего, в бой к Мстителям ринулся только из-за этого. Его держала на земле только Мишель, что так сильно была похожа на мать. И Соколова не могла его винить. У него не было никого, к кому он мог бы прийти и рассказать о собственных кошмарах и страхах. Он боялся потерять Мишель так сильно, что буквально не смог удержать её около себя. Считала ли виноватой себя Соколова — в первую очередь. Не слишком хорошая из неё мать получилась. Перекинула все на нестабильного мужчину, которому и самому нужна была нянька, и ушла в закат.       Поэтому не было другого выхода у Александры, как вернуться в Нью-Йорк, поссориться с каждым в Щ.И.Т.е, слетать в Тихоокеанскую тюрьму и выслушать с сотню насмешек от Уорда. Последний, кстати говоря, и дал ей наводку о том, что искусственный интеллект доктора Золо под крылышком Фьюри. Соколова была полезной для всех и каждого, кроме самой себя. Она не знала в какую степь ей податься, чтобы остановить Мишель. Просто явиться, показать себя и сказать: «Твоя блудная мамаша жива»? От этого никому легче не станет. Особенно, если Мишель всё это перекрутит и поймет, что и мама, и папа в далеком прошлом помахали ей ручкой.

***

      Нажав на магнитный голлограф, лицо Соколовой снова изменилось на лицо Хоппер, которая была частью команды Барнса и Уилсона. Со своей ролью она справилась на отлично. Так отменно играть безразличность — даже сам Джеймс бы позавидовал. Вот только за каждой встречей были сотни поисков и связей. Соколова искала каждого, кто так или иначе был связан с Мишель, потому что знала, что дочь не была стабильной. Собственно, только благодаря Александре она сейчас всё ещё была жива.       Сэм лишь пообещал хранить её секрет до нужного момента. Теперь уже Хоппер вышла из туалета, замечая неизменность. Паркер всё также сидел на полу, склонив голову, а Барнс, в свою очередь, неотрывно смотрел в окно операционной и что-то самими губами шептал. Скованность в движениях женщины всё ещё присутствовала, поэтому она выбрала стул, находящийся к окну спинкой. Так было немного легче. Хоппер безмолвно молила всех богов, лишь бы не потерять её вновь. Она это прожила много лет назад, и повторно не хотела. А ещё она знала, что, если умрет Мишель, — умрет человечность Джеймса, и всё пойдет насмарку.       Операция длилась около двенадцати часов. За это время лишь Сэм периодически отлучался, чтобы позвонить или принести кофе. Мэган не притронулась к напитку, Барнс же в свою очередь залпом выпивал всё, что ему приносили. Было видно, что он не собран и в любой момент мог сорваться. Пугающее зрелище для любого, кроме неё. Она не боялась ни Барнса, ни его альтернативной личности. Даже спустя такое количество лет, обе стороны мужчины для неё были роднее, чем что-либо.       Паркер подорвался с пола первым. Его чутье в который раз сработало быстрее пристального взгляда Джеймса. Из операционной вышел врач, вертящий в руках докторскую шапочку. — Кто из вас её жених? — окинул взглядом присутствующих, и Питер выдвинулся вперед, цепляя плечом Барнса. — Операция прошла успешно. Была сильная потеря крови, но мы её ликвидировали. Закрытая черепно-мозговая травма. На себя больший удар приняло бедро, — мужчина запнулся и, вздохнув, продолжил: — Открытый перелом, поставили туда костный протез, будем надеяться, что ходить сможет. Пока её переводят в отдельную палату, немного погодя сможете её навестить.       С этими словами врач двинулся по коридору, заставляя присутствующих затаить дыхание. Соколова. Первое, что промелькнуло в мыслях Джеймса. Мишель заработала себе точно такую же травму, как и Саша практически в том же возрасте. Она буквально повторяла её судьбу, о которой не знала. Рвано выдохнув, Барнс сжал в руке кожаную куртку и упал на стул. Хоппер лишь кинула на него осторожный взгляд, понимая, что теперь разработку Паркера и Старка придется вживлять совершенно другому человеку.       Питер стоял поодаль, наблюдая за тем, как Мишель готовили к перевозке в палату. Барнс, поднявшись со своего места, прошел к парню. — Поговорим? — проговорил Джеймс, а Паркер, смерив его взглядом, оттолкнулся от стены и кивнул. — Спасибо, что позвонил мне. — Не за что, — кратко ответил он, чувствуя ком в горле. — Я очень виноват перед ней, — прошептал мужчина, и голос как-то надломился. — Не знаю, что я бы делал, если бы она погибла.       Паркер поджал губы. Он не знал, что сказать Джеймсу. Они когда-то дрались бок о бок, победили Таноса. А теперь он испытывает к нему жуткую неприязнь. Мишель никогда не отзывалась об отце хорошо. Питер буквально не мог смотреть на лицо мужчины, чувствуя, что в любой момент мог ему врезать. — Тоже самое, что и всегда, — вырвалось из рта Питера, и Мэган, сидящая не столь далеко, прикрыла лицо рукой. — Вы же сами привели её к этому. А теперь пытаетесь как-то оправдать себя. Поздно. — Ты ничего не знаешь, малец, — сквозь зубы ответил Барнс. — Так, — в разговор влезла Хоппер. — Оба собираетесь и идете по домам. Я побуду с Мишель. Она ещё долго будет спать, а вы ей в таком состоянии не нужны. Как с цепи сорвались.       Паркер дернул руку, которую все это время сжимал Барнс и, окинув присутствующих взглядом, скрылся на лестничной клетке. Джеймс думал немного дольше. Ему тоже не нравилось, когда кто-то отдавал приказы, но Мэган была права. Оба вели себя как последние кретины. И оба любили Мишель по-своему искренне. Не оборачиваясь к Уилсону, Барнс тоже ушел. Теперь в коридоре осталась лишь Хоппер, которой так необходимо было попасть к дочери.       Она матерью и представилась, чтобы попасть в палату. Сняв магнитный голлограф, теперь уже Соколова села в кресло рядом с койкой и несильно сжала пальцы Мишель. Осколки оставили на её лице рубцы и царапины, на открытых участках тела виднелись гематомы и синяки, а установка на ноге выглядела точно так, как должна выглядеть. Это принесет ей дискомфорт, что будет сопровождать её всю сознательную жизнь. Саша невольно прикоснулась к собственному бедру, где боль стала уже похожей на психосоматику.       Мишель же блуждала в подкорках собственного мозга в полнейшей темноте. Она натыкалась на собственные страхи — и от этого пульс учащался, возвращалась к светлым воспоминаниям — и всё прекращалось. Внутри самой себя девушка пыталась найти умиротворение, но слышала лишь надоедливый писк аппаратов. Спрятаться. Но не получалось. Постоянно приходила либо к правде Питера, либо к обещаниям отца. И от этого хотелось выть. Где-то там она нашла объяснение. Там её здравый рассудок пытался вдолбить сумасшедшей версии то, что не в Барнсе и не в окружающих дело. А в ней самой.       Она должна была поставить себя на место Джеймса. должна была дать ему шанс оправиться и исправиться. Нельзя было обвинять Питера в его реакции на информацию о том, что Соколова была её матерью. Ей стоило бы понять себя, прекратить изводить собственное тело постоянными голодовками и истериками. Нужно было просто сесть и рассказать кому-то о своих страхах и поступках, и всё встало бы на свои места. Но, вместо этого, она делала — её оправдывали, не находя причинно-следственной связи. Просто дочурку Соколовой нужно было держать в узде. На этом всё. — Всё будет хорошо, — проговорила Саша, целуя сухими губами руку дочери. — Нужно немного потерпеть.       И Мишель слышала это. Реальный голос в нереальности. Он эхом разносился по голове, словно зовя к себе. И девушка шла, понимая, что там мама, которую она так любила. — Мам? — промычала Мишель, заставляя Соколову вздрогнуть. Разлепляя веки, девушка видела перед собой то самое лицо матери, которое всегда виднелось на фотографиях и в воспоминаниях. — Мама, это правда ты?       Соколова расплылась в улыбке и, легким движением руки, вернула голлограф на лицо. Глотая слёзы, женщина аккуратно провела по щеке дочери. — Нет, солнышко, — ответила она, — это всего лишь сон.