У драконов молчаливые глаза

Bad Company — One True God, Le Castle Vania

      — Киса? Занят? — в телефонной трубке Манволь слышит какой-то хрип, шорох, затем гулкий удар, чей-то стон, снова шорох.       — Я почти закончил, детка. — голос Юнги звучит немного устало и глухо. — Тебе что-то нужно? Если подождёшь меня буквально полчаса…       — Ты по делу Ильгвона?       — Лучше. С ним самим.       — Прелесть. Ты с ребятами? Тебя подкинут?       — Нет, я на заброшке у госпиталя. Отпустил их ещё на трассе, чтоб не светили номерами.       — Чудненько. Я заберу тебя. Дай мне 20 минут.       Голос Юнги в трубке не успевает ничего возразить. Манволь захлопывает телефон-раскладушку, бросает в очередную чернее чёрного сумочку, оглядывает себя в зеркало: чёрные прямые брюки, чёрный топ наискосок, чёрный кожаный пиджак, ряд золотых серёжек-гвоздиков в каждом ухе — может стоит разнообразить гардероб? Нет, глупости. Острые каблуки довольно цокают по мраморному полу, покидая дом. На выходе девушка легко взмахивает водителю рукой, сообщая жестом, что поведёт свой Porsche сама. Мужчина послушно кивает и продолжает курить, разговаривая о чём-то с дворецким.       Чёрный автомобиль взрезает вечерний мрак ярким светом фар, с низким рыком растворяясь в хитросплетениях огней ночного города. За окном мелькают смазанные силуэты зданий, деревьев, случайных прохожих. Снаружи свет фонарей невесомо мажет по зеркальной поверхности покрытия. Под равномерный гул двигателя новостройки сменяются бетонными коробками старых спальных районов, те, в свою очередь, незаметно перетекают в одномастную серую бесцветность промзоны, на окраине которой на пустыре стоит заброшенный ангар за развалинами госпиталя времён «забытой» войны.       Колеса сминают грязь и гравий на неровностях и выбоинах разрушенного асфальтового покрытия, тормозят под нервно мигающим фонарем. Дверь породистого внедорожника открывается, выпуская к ненадежному свету тонкую фигурку в чёрном, каблучки впиваются в крошки асфальта, красные губы брезгливо, но деловито кривятся. Девушка с очевидным знанием местности шагает к незаметному для других боковому входу в ангар, методично избегая разломов и уверенно огибая многочисленные кустики суховатой растительности. Старая ржавая дверь неожиданно беззвучно открывается под её толчком и так же без единого звука плавно возвращается на место. Заброшенным место является только для простого люда и для официальных представителей власти. Для неофициальных хозяев этих территорий, клана Ли, отдалённая промзона — место регулярных встреч с несогласными, неуместными, непокорными и прочими «не». А значит, всё обустроено так, чтобы кому надо — было бесшумно и удобно. Вот и Юнги сейчас максимально удобно: он сидит в низком кресле с потрёпанной, видавшей виды обивкой и дымит очередной своей подозрительной скруткой. Напротив него, в приглушённом свете металлической лампы, к высокому стулу с железной литой решетчатой спинкой стяжками привязан немолодой обрюзглый мужчина. Его тело держится в вертикальном положении только благодаря этому самому стулу, голова упала на грудь, хотя на лице заметен лишь один синяк, и на оголенных частях тела не видно очевидных повреждений.       Манволь, совершенно безразлично оглядев мужчину, поворачивается к Мину и её лицо расцветает широкой улыбкой. Она подходит к нему и, чуть наклонившись, трётся носом о его нос, попутно вдыхая дым, который он, не торопясь, выдыхает. Юнги улыбается ей в ответ, так же радостно и доверчиво, цепляя женские губы своими.       — Это он? — она указывает головой на полуживое тело слева.       — Да. Ильгвон, — парень устало кивает.       — Что узнал?       — С третьей попытки вышел на него. Это он. Он сам инициировал налоговую проверку, организовал анонимную наводку. Он всё подтверждает, всё так, как мы и предполагали. Одно «но».       — Какое? — девушка заинтересованно ведёт взглядом.       — Он придумал это не сам. Говорит, ему предложил встречу человек. Имени не называл, только рассказал, как сделать так, чтобы «обвести молодых сопляков вокруг носа», — Юнги на этих словах презрительно фыркает и пинает мужчину в колено кроссовком. Тот издаёт слабый стон и приподнимает голову, пытаясь, видимо, сориентироваться в пространстве.       Девушка задумчиво хмыкает, достаёт из своей малюсенькой сумочки две прозрачные нитриловые перчатки и расслабленно натягивает их на наманикюренные ручки, после чего подходит к мужчине и хлопает его по щекам.       — Господин Пэк! Господин Пэк! Очнитесь! Что с Вами? Что произошло?       Господин Пэк с глазами, загоревшимися искрой надежды, поднимает голову и вглядывается в миловидную особу перед собой.       — Помогите… — шепчет хрипло. — помогите, пожалуйста. Вызовите полицию…       Затем он замечает улыбку на женском лице, циничные перчатки, мозг улавливает общую неуместность разнаряженной девушки, которой в таком месте взяться просто неоткуда. И наконец расфокусированное зрение ловит фигуру Юнги на заднем фоне, лениво ухмыляющегося и сидящего, закинув ногу на ногу. Ильгвон дёргается назад, зашуганно глядя на эту парочку.       — Простите, господин Пэк, не удержалась, — Манволь холодно усмехается. — У меня к Вам есть пара вопросов.       — Я… я ответил на все его вопросы! На все! Я больше ничего не знаю, клянусь!       — Да я верю, верю. Не нервничайте Вы так. Я хочу, чтобы Вы описали мне внешность того человека. Раз уж имени не удосужились узнать.       Напуганный мужчина описывает им высокого, крайне худого человека, в белой рубашке с высоким воротом и манжетами, чёрном длинном приталенном пальто, с галстуком и длинным бордовым шёлковым шарфом, в белых перчатках и с завязанными в низкий хвост длинными, чёрными, как смоль волосами. Манволь с Юнги удивлённо переглядываются. Внешний вид неизвестного говорит либо о крайней экстравагантности, либо о своеобразной попытке замылить глаза. Без всех этих экзотических деталей, он может быть обычным незаметным персонажем. Даже если в его внешности и было что-то, позволившее бы его опознать и идентифицировать, на фоне непривычной одежды на это никто не обратил бы внимания.       — Хорошо. Мы можем идти. Пойдём, Юнги.       — Постойте! А как же я… что же… — Ингволь начинает паниковать.       — За Вами приедут. Всё дальнейшее Вам объяснят. Алло, дядя? Пришли в старый госпиталь мальчиков. Нужно вернуть информатора домой, возможно, немножко подлатать… — она вопросительно смотрит на Мина, тот в ответ лишь ведёт плечами. — Возможно, не немножко. Разъяснить ему, что и как. Он нужен мне живой, целый и на моей стороне. Спасибо! Целую, пока!       — До свидания, господин Пэк! — Манволь слегка склоняет голову, обращаясь к мужчине. — Было очень приятно познакомиться с Вами, жаль, что Ваши неразумные действия привели нас в такое неудобное для делового знакомства место. Надеемся на Ваше благоразумие и дальнейшее взаимовыгодное сотрудничество.       Лицо Пэк Ильгвона после этих слов приобретает серый оттенок, и он судорожно кивает головой, смотря прямо в пол перед собой и боясь поднять глаза вверх. Юнги сдержанно молчит в стороне, пока разворачивается эта сцена, хотя у самого холодок пробежал по шейным позвонкам, а потом аккуратно тянет руку, вкладывает свои пальцы ей в ладошку и тянет девушку к выходу. Она резко поворачивает голову на него, зацепляя его остатками ледяного взгляда. Но лёд разбивается о доверчивое тепло в усталых лисьих глазах спустя буквально мгновение. Она улыбается ему и послушно идёт за ним.       Растрёпанный парень падает на пассажирское кресло и сползает по диагонали, утыкаясь затылком в боковое стекло, блаженно выдыхая под мерное рычание двигателя и смех Манволь.       — Устал?       — Как собака.       — Не жалеешь себя.       — Ц… — Юнги фыркает и улыбается. — Ты куда-то хотела? Такая нарядная. Закинь меня домой, я быстро переоденусь и буду в твоём распоряжении.       — Просто поужинать планировала, но не будем. Ты не в том состоянии.       — Я расстроил тебя? — брови парня поднимаются растерянным домиком, да и сам он приподнимается на сидении, глядя на девушку и пытаясь придумать способ исправиться. — Если ты не против, то я могу приготовить нам ужин дома.       — Ты умеешь готовить? — очередь девушки удивлённо поднимать бровки.       — Да, — гордо ухмыляется он, — и очень неплохо.       — Ну что ж, заметано. Едем. Продиктуй навигатору адрес.       Юнги вопросительно смотрит на неё.       — Что? — не понимает девушка.       — Да так, нет. Я просто… Намджун ни разу не приводил тебя к нам?       — К вам? Вы живёте вместе?       — Ну да.       Манволь озадаченно переваривает информацию, пока он сообщает навигационной системе, куда ехать, а потом начинает расспрашивать.       — И давно?       — Считай, всегда.       — У этого есть какая-то предыстория?       — Есть.       — Расскажешь?       Юнги задумывается на несколько мгновений, а затем согласно кивает.       — Ок. Там нечего особо рассказывать, — он сползает вниз по креслу и начинает говорить, глядя куда-то вниз, на свои сцепленные между колен руки. — Я — сирота, рос в детдоме. Когда мне было тринадцать, в нашем приюте появился новый директор, который любил хрупких и худеньких мальчиков. Ну так, «по-особенному», понимаешь, любил… Нескольких «встреч» в его кабинете мне хватило, чтоб сообразить, что к чему, и съебать. Была осень, пару месяцев я перекантовался по подворотням и помойкам, а потом начал замерзать. И вот моё обмороженное туловище как-то утром нашёл толстенький парнишка в очках. До сих пор вспоминаю эти толстые щёки, нависшие над моей полумертвой тушкой, — Юнги смеётся. — Нашёл и нахрена-то притащил к себе домой, убедив предков оставить меня. Так я и остался у них жить, потом Кимы меня усыновили.       — А где твои настоящие родители?       — Не узнавал, — фыркает парень.       — Не хочешь?       — Не. Мне нечего им сказать.       — Я бы многое хотела сказать матери, если бы она была жива… — негромко говорит девушка.       — Твоя мать — та фотомодель? Блондинка? На всех обложках была, когда я был маленький.       — Да. Пранприя Манобан.       — Ты красивая. Ты похожа на неё, — Юнги смотрит на неё с нежностью.       — Надеюсь, только внешне, — мрачно отвечает Манволь.       — Ты вся красивая, детка. И снаружи, и внутри. Я не знаю, какой была твоя мать, но твой отец жив, а она — нет. Я — никогда не дал бы тебе умереть.       Манволь грустно улыбается и продолжает следить за дорогой.       — Может быть, мой отец недостаточно сильно её любил…       — Может быть. И поэтому повторяю, я — никогда не дал бы тебе умереть.       Девушка смотрит на него непонятным взглядом, а натыкается только на прямолинейно нежные лисьи глаза, смотрящие на неё просто, откровенно, без стеснения. Она улыбается. Юнги всегда такой: либо всё, либо ничего. Либо говорит без умолку, особенно после своих самокруток, либо слова не вытянешь. Либо искренен до безумия, либо замкнут настолько, что даже стоять рядом холодно и неуютно.       — Киса, ты накуренный.       — Ага, — он довольным котом улыбается ей широко-широко, до самых дёсен, и прищуривает один глаз, глядя, как она смеётся.       Они доезжают до жилого комплекса, где живут Намджун и Юнги. Порше заезжает на парковку, лифт поднимает их на шестнадцатый этаж. Манволь одобрительно цокает, оглядывая просторную холостяцкую квартиру. Мебели по минимуму, навороченной техники — по максимуму. Светлые бежевые стены и ковры на полу, тёмно-изумрудные гардины в пол, плазма в полстены. Слева — кухня в стиле техно, вся в металлических серых оттенках, вытянувшаяся углом вдоль стен, с широким островом посередине, где уместилась и широкая столешница, и барная стойка.       — Я пойду в душ, отмоюсь. Если хочешь, сделай себе пока кофе, кофемашина справа в углу, — кивает в сторону головой Юнги, стягивая с себя футболку. Подвисает, — ты же умеешь ею пользоваться? — и смеётся, когда возмущённая Манволь кидает в него попавшейся под руку диванной подушкой.       — Ты за кого меня держишь, киса?       — За принцессу, конечно, детка, — опять улыбается дёснами и смотрит ласково.       — Иди уже, — фыркает девушка ему в ответ, а сама улыбается, отвернув голову, пока он уходит.       Она насыпает кофе, а сама пытается понять своё состояние. Ей непривычно. Ей странно. Её жизнь обычно полна яркости и блеска, но в сути своей проста и лишена оттенков. Оттенки неудобны. Они невыгодны. В них легко заплутать самой, с помощью оттенков тобой легко играть другим людям. Поэтому выбор её очевиден: ни к чему метания, страдания, размышления. Цвета — для бесполезных чувств, для тех, кто горит и сгорает в оранжевой ревности, полыхающей красным мести, покрывающей душу грязно-жёлтыми липкими пятнами обиде, болезненно стягивающей сердце зелёными лианами-паразитами вине… Как легко манипулировать такими людьми, просто подкинув нужных красок. Но Манволь это чуждо. Под чёрным топом и чёрным пиджаком — бархатистая медовая идеальная кожа, обтягивающая идеальную фигуру, в которой бьётся идеальное чёрное сердце. Исключительно чёрное. И бьётся оно на службе исключительно одарённого и феноменально острого ума своей хозяйки, не размениваясь на глупые разноцветные мелочи. А сейчас, по ощущениям, его полили кленовым сиропом и посыпали маленькими зефиринками. Худенький сиротка определенно обладает даром западать в душу, вот уж точно кот.       Впрочем, ощущения Манволь нравятся. Чёрный тоже может быть сладким. Чёрный может быть мягким. Оставаясь при этом просто чёрным.       — О чём задумалась? — Юнги уже вернулся и стоит, сложив руки на груди и оперевшись плечом о стену, смотрит на неё. И улыбается опять. С волнистыми влажными после душа волосами, в растянутой чёрной майке и широких серых спортивных штанах. Босыми ступнями на паркете. Он — такого же чёрного цвета, как и она. Без философий и самокопаний. Простой и понятный. Вот только что он методично избивал человека, который встал у него с братом на пути, а вот он игриво щурится женщине с чашкой кофе на своей кухне. Никаких оттенков, никаких сложностей, рассуждений — всё просто.       — Иди сюда, — отставляет чашку в сторону Манволь.       Парень послушно подходит, останавливаясь прямо напротив неё. Она смотрит на него, хитро приподнимает уголок губ и демонстративно тянет руки к нему вверх. Юнги подходит ближе, поднимает её под руки и сажает на столешницу. Теперь её лицо на одном уровне с ним, ладони лежат на его плечах, а колени раздвинуты по бокам от его бёдер. Девушка делает одно движение, и он уже прижат к ней вплотную и обвит руками и ногами, как тропическое дерево лианой. Его губы перестают улыбаться и аккуратно, но напористо приникают к её губам. Он глотает её громкие выдохи один за другим, прижимая к себе ещё ближе, как будто боясь отпустить. У Манволь кружится голова, по губам бегут покалывающие, искрящиеся волны, заставляя млеть и дрожать. А прямо перед ней горячее и влажное мужское тело, уже однозначно возбуждённое, упирающееся самым центром своего пожара ей между ног. И её ведёт от этого чувства, внизу живота всё начинает сводить тягучими спазмами, отдающими импульсами по всему телу. Импульсы велят ей вжаться в чужой огонь, чтобы впитать его, велят сбросить одежду, прижаться грудью к этому горячему телу, прижаться к нему губами, чтоб горело ещё ярче, чтоб только для неё и из-за неё. А Юнги не сопротивляется этому возбужденному магниту, остаётся тем твёрдым стержнем, вокруг которого плавится и извивается маленькая женщина в желании. Маленькая и крайне желанная женщина. Горящая не телесным, а внутренним бесконечным огнем, который хочется присвоить себе, весь. Впитать до конца и без остатка, чтобы грел всю оставшуюся жизнь. Настолько близко она нужна ему.       Он подхватывает её под ягодицы и, не переставая целовать, снимает со стола. Девушка всё же отрывается от его губ и вопросительно смотрит на него.       — Столы не для принцесс. Для принцесс — мягкие постели. — нежно ткнувшись носом ей в нос, говорит Юнги.       «Ты это Намджуну скажи», — чуть не вырывается у Манволь, но она предусмотрительно молчит и лишь улыбается в ответ.       Открыв дверь одним пинком, он заносит её в огромную спальню с такой же огромной кроватью и укладывает на неё, а сам встаёт на коленях между её ног и аккуратно начинает стягивать с неё одежду. Где-то на фоне у девушки проскальзывает странная мысль о том, что других дверей, кроме ванной, она в коридоре не увидела, а по бокам кровати стоят две тумбочки с очевидно разными вещами, явно принадлежащие двум разным людям. Но пока голова пытается сформировать эту мысль в какой-то логичный вопрос, Юнги добирается до трусиков, и все мысли покидают её.       Длинные широкие мазки, он вылизывает её, чуть ли не мурча от удовольствия, обеими руками придерживая её за извивающиеся бёдра. Потом поднимается поцелуями по всему телу вверх и под конец останавливается у припухших губ. Она искусала их почти до крови, и теперь он нежно и ласково облизывает их, истерзанные, затем стягивает с себя майку и штаны, тянется к тумбочке и достаёт оттуда презерватив.       Манволь не успевает прийти в себя, как ей шепчут в ухо: «Смотри мне в глаза», и широко раскрыв их, она смотрит. Смотрит, как загораются мутными сполохами чёрные глаза мужчины, когда он проникает в неё. Она стонет, и вся выгибается, вжимаясь в него тазом, подаваясь навстречу на каждый его толчок. Его движения сильные, грубые. Вначале он нависает над ней, опираясь на руки, касаясь её лица губами то там, то тут. Потом отталкивается от постели, встаёт на колени и, подхватив её под колени и разведя ей ноги шире, методично вдалбливается в неё, с удовлетворением наблюдая, как погружается во влажное отверстие его член и как туго обтягивают его розовые набухшие складочки.       Лишённая в такой позе возможности делать встречные движения, девушка просто скребёт пальцами по простыням, выгибаясь, разметав длинные волосы по подушкам. Его член наполняет её так хорошо, так идеально, что терпеть не остаётся никаких сил, и когда он наклоняется и, не переставая трахать её, втягивает по очереди её соски и, оттянув зубами, отпускает — она не выдерживает и взрывается с громким криком, вцепляясь ему в волосы. Юнги на это рычит, впивается в губы с диким, варварским поцелуем, а после нескольких резких движений под дёрганые стоны девушки тоже кончает и падает без сил рядом.       Когда голова Манволь спустя несколько минут приходит в норму, в ней, наконец, формируется нужный вопрос.       — Киса?       — А? — парень лениво поворачивается к ней и целует плечо.       — А чья это спальня?       — Наша с Намджуном.       Мозг заинтересованно буксует на полученной информации.       — По-моему, ты рассказал не всю историю.       — А как же ужин?       — Нахрен ужин. Неси свою траву.       На лице Юнги расплывается довольнейшая улыбка.       — Только нужно будет проветрить, Намджун ругается, когда я тут курю.       Вечер и часть ночи они так и проводят: голые, лежа друг на друге и дымя юнгиевскими творениями. В полумраке рассказывается продолжение истории о том, как спустя два года после того, как Юнги усыновили, на бакалейный магазинчик, который держали Кимы в их бедном районе, напали местные бандиты. Родители Намджуна задолжали им регулярную дань, как и многие на их улице. Все едва сводили концы с концами, но главаря банды это не интересовало. Магазин подожгли, а вернувшийся со школы пораньше Юнги едва успел вытащить из огня еле дышащего брата. Родители сгорели заживо. Мальчикам, скрываясь от тех бандитов, пришлось покинуть район, бросить домик, в котором они жили, бросить школу. Через старого знакомого из приюта они прибились к мелкой банде на другом конце Сеула и начали строить жизнь заново и по-новому. Мальчики больше не доверяли никому, кроме друг друга. Ели, когда была еда, всегда деля всё пополам, даже если едой был чёрствый кусок хлеба. Ночевали где получится, всегда рядом, спина к спине, защищая друг друга даже во сне. Пухленький раньше Намджун быстро сравнялся комплекцией с Юнги, сильно похудев и растеряв былую доброту и открытость, но развив в себе совсем другие таланты, более полезные в пробивании дороги наверх. Именно он решил, что больше они с братом не будут голодать и считать копейки, и с тех пор хитрым умом упорно вёл их по тому пути, что и привел в итоге сюда.       Манволь слушает, а потом засыпает, уткнувшись мужчине в шею и закинув на него ноги.       Зачем им все эти цвета, когда и у чёрного так много оттенков?