У драконов молчаливые глаза

10 лет назад

      — Это точно они? — спрашивает высокий тощий парень с тяжёлым драконьим взглядом, чёрными волосами и бритыми висками.       — Да. Вэй и малышка Лу узнали их, когда ошивались позавчера около этой пивнушки, — ему отвечает совсем юный, ещё по-детски щуплый мальчик в чёрной маске, прикрывающей нижнюю часть лица. Из-под неё видны длинные кривые шрамы, идущие через красивые, большие, будто оленьи, глаза.       Двое ребят стоят за углом обшарпанной бетонной постройки. Сверху нависает прогнивший пол деревянной мансарды, с которого от порывов ветра им на головы сыпется труха, и сгустки спутанных проводов, тянущихся в узком проулке от дома к дому и похожих на извалянные в грязи кишки. Воздух медленно заполняют темно-синие вечерние сумерки с тоскливыми проблесками кое-как работающих уличных фонарей. Напротив, через дорогу, за пластиковым столиком допивают восьмую бутылку соджу трое неопрятных мужчин. Они ярко выделяются на фоне однотонного пейзажа: над ними нависает ярко-красный драный тент, из окон заведения на них льётся тускло-жёлтый свет, над тентом мерцает полуперегоревшая неоновая вывеска, поскрипывая ржавыми креплениями: если напрячь мозг, можно разобрать что-то про устричный суп, хотя устриц эти стены не видели уже много лет. В сгущающейся темноте троица отсвечивает заметным пятном, освещённым неровным прямоугольником на пустой улице. Мужчины пьяно гогочут, громко стучат кулаками по еле живому столику, когда говорят.       Наконец, старшему парню удаётся поймать момент, когда станет видно их лица. Это буквально мгновение, но его хватает, чтобы во взгляде мелькнуло озлобленное брезгливое узнавание. Он достаёт из заднего кармана брюк старенький телефон-раскладушку.       — Юнги? Я нашёл их.       Через несколько недель.       В здании старого химзавода, закрытого на реконструкцию, в одном из дальних помещений, за крепкой стальной дверью на трёх стульях в полубессознательном состоянии сидят те самые трое мужчин. Они крепко связаны по рукам и ногам, во рту у каждого — кляп, примотанный через затылок. Их расположили прямо по центру бывшей лаборатории, ныне пустой. Стены наполовину выкрашены в белый, истёршийся и позеленевший со временем цвет, наполовину крыты белым кафелем, едва ли сохранившим хоть одну свою плитку целой, без сбитых углов и сколов. Потолок усеян люминесцентными лампами, мигающими через одну, и двумя рядами отверстий производственной вытяжки, своей работой создающей внутри равномерный, монотонный, немного звенящий гул. Изгвазданный пол уже не может рассказать о себе ничего, настолько он истёрт и замусолен. В помещении нет ни одного окна, и единственным выходом является та самая стальная дверь в переднем углу, возле которой сейчас стоят двое взрослых парней, один из которых — с драконьим взглядом, а второй — с накрашенными глазами, патлатыми волосами и битой в руке, на которую он опирается. Рядом с ними мальчик в маске со шрамами на лице.       — Как вы их сюда дотащили, проблем не было? — обращается тот, что с битой, к мальчику.       — Нет. Подсыпали наркоту в соджу, а потом ваша ДжиДжи и малышка Лу попросили хозяина кафе дотащить «выпившего папеньку» и его друзей до машины.       — ДжиДжи прикрыли?       — Не парься за вашу подругу, Юн. Номера перекрыли, ехали осторожно. Машину уже отогнали. Она вне подозрения. Гарантирую, бро.       Высокий парень не слушает их разговор, обходит помещение, осматривая вентиляцию.       — ДжейКей!       — А? — оборачивается мальчик.       — Она точно работает?       — Расслабься, Джун. Мы неделю следили, всё в норме. Подслушали разговор химиков. Не во всех помещениях убраны реактивы, поэтому вытяжку на время ремонта решили не отрубать. Работает как миленькая. На все выходные ремонтников точно не будет, как и работников. Единственный дедуля-охранник в отрубе минимум до утра. Больше никого в здании нет.       — Надеюсь, он утром проснётся? — морщится Намджун.       — Обижаешь, бро, — сплевывает мальчик по кличке ДжейКей, сдвигая маску кверху, — доза отмерена ювелирно. Как и любые мои дозы.       — Сколько будут в отключке эти? — тыкает мужчин битой в лицо Юнги.       — Еще полчаса где-то. Даю вам два часа после этого, затем будем прибираться. Утилизатор сильно дымит при работе, надо всё закончить ночью, чтоб никто не увидел.       — Спасибо, ДжейКей, — тихо говорит Намджун.       Мальчик со шрамами многозначительно кивает и выходит из помещения.       Намджун и Юнги усаживаются на два запасных стула перед связанными и ждут. Через полчаса те действительно приходят в себя и начинают судорожно дёргаться, пытаясь освободиться. Вытаращенные глаза в ужасе смотрят на двух нескладных подростков, взгляды которых не предвещают ничего хорошего.       — Наконец-то. Можешь приступать, Юн. Главного оставь, у меня ещё сюрприз для него.       Мин удивлённо смотрит на брата, но затем поворачивается к мужчинам, перехватывает биту поудобнее и широко, по-детски улыбается красивыми жемчужными зубами. И с размаху наносит первый удар.       Намджун поворачивается к этому спиной, отходит к стулу и садится на него, закрывая глаза. Смотреть на кровь он, наверное, так никогда и не научится, как, в принципе, и убивать да калечить людей. Год скитания по подворотням после смерти родителей так и не привил ему привычки к насилию. Обман, мошенничество, воровство, торговля наркотиками с ДжейКеем — да. Прямой физический вред — никак. Исключение — только эти трое. Сейчас, слыша, как хрустят носовые перегородки и челюсти ублюдков, он слышит лишь сладкий звук мести. Наконец, они нашли тех, кто сжёг их родителей. Наконец, им воздастся.

Душа Намджуна Cold Little Heart — Michael Kiwanuka

      Он вспоминает, как в один из тяжёлых первых дней после того пожара Юнги ушёл найти еды, а вернулся лишь два дня спустя, весь избитый и в крови. На голове зияла рваная рана, из которой сочилась сукровица, а кожа вокруг была покрыта засохшими багровыми потёками. На их счастье, чужой удар прошёл выше виска и не пробил кость, да и заражение не началось, но целую неделю Джун просидел над дёргающимся телом брата, которого мучили то температура, то рвота: у него было сотрясение мозга. Это он сейчас знает, что это. А тогда он в ужасе думал, что тот умирает. В маленьком грязном подвальном помещении толстенький мальчик несколько дней размазывал по пухлым ещё щекам сопли, сотрясаясь в рыданиях, и просил второго не оставлять его. Второй молчал и лишь страшно трясся в судорогах. В минуты затишья, когда Юнги переставал мучиться и впадал в полусон, Намджун бережно укладывал его на ворох тряпок, служивший им постелью, накрывал и целовал в лоб, а затем вылазил на улицу в поисках еды и воды. Чтобы затем голодным и замёрзшим снова вернуться в подвал и дать брату поесть те крохи, что ему, домашнему ребёнку, понятия не имеющему о бездомной жизни, удавалось как-то раздобыть. Сам он из этого почти ничего не ел, мучаясь виной, что это из-за него Юнги пострадал. Из-за него, толстого, беспомощного, слишком доброго и ничего не умеющего.       В одну из таких вылазок он и познакомился с ДжиДжи, проституткой, которая увидела его очередные жалкие попытки украсть с края прилавка на рынке жареную рисовую лепёшку. Она купила ему её, отвела к себе в комнатку в подвале, где она жила с такими же женщинами, умыла и расспросила. Намджун тогда лишь снова плакал и торопился обратно к брату, прося помощи. ДжиДжи спасла их жизни, забрав к себе. В тесноте да не в обиде. Она выходила Мина, но шрам у виска у него так и остался. Теперь он всегда носит длинные волосы. Под ними не видно.       Вот Намджун слышит, как Юнги отбрасывает биту и достаёт из рюкзака, валявшегося тут же, на полу, свой любимый молоток. Старший брат усмехается, не открывая глаз, слыша, как молоток дробит первый сустав на первом пальце первого урода.       Он вспоминает, как нашёл Юнги той осенью, в ноябре. Возвращаясь со школы непривычным путём из-за четырёх громил из параллельного класса, которые регулярно подлавливали его после занятий и то били, то обрывали лямки у рюкзака, то крошили стёкла его очков, он свернул в какую-то подворотню и среди мешков мусора увидел худого, костлявого мальчика, свернувшегося калачиком в своих тряпках и пытавшегося согреться. Сначала ему в ужасе показалось, что парнишка мёртв, настолько белой была его кожа, но потом он заметил рвано вздымающуюся грудную клетку и не придумал ничего лучше, чем поднять его, накинуть на него свою куртку, намотать шарф и потащить на плече домой. Мать лишь всплеснула руками, подхватила еле живого ребёнка и унесла обмывать-обтирать в ванную, что-то ласково приговаривая ему по пути. Отец сначала промолчал, а потом положил Джуну руку на плечо и крепко, по-мужски сжал. Так было решено, что найдёныш теперь живёт у них.       Целый год пришлось бегать с оформлением документов на усыновление. Затем Юнги смог пойти в школу. Там ему очень нравилось, он хорошо усваивал предметы, хоть и был на полгода младше Намджуна, за которым таскался безотрывно, как маленький беленький хвостик, а тот и рад: вместо друзей, которых у него никогда не было, у него появился настоящий брат! Ещё один плюс был обнаружен, когда к толстячку Джуну снова подошли ненавистные громилы: тщедушный щупленький Юнги избил всех четверых, сломав одному руку. Сам он тоже был после этого покрыт синяками, но больше к братьям никто не совался.       Однажды они проходили мимо кабинета музыки, и младший застыл с широко распахнутыми глазами, восторженно глядя на старенькое школьное пианино у стенки. Что он там в нём увидел или вспомнил, Намджун не знал и не знает до сих пор: вся жизнь брата в детдоме и до детдома была для него закрыта. Тот про неё либо отказывался помнить, либо отказывался рассказывать. Но как он тогда бережно касался чёрно-белых клавиш, стоит перед глазами до сих пор. Юнги упросил молоденькую учительницу, и та после уроков оставалась с ним и обучала нотам и основным правилам игры. Мальчик быстро схватывал. Скоро любимым занятием Намджуна стало сидеть, сложив ноги по-турецки, на парте и слушать, как брат самозабвенно летает пальцами по клавишам, творя очередную мелодию. В их небогатой радостными событиями жизни эти моменты были моментами чистого счастья, когда время застывает, и вокруг льётся только музыка, подхватывая пылинки в лучах солнечного света, освещающего одухотворённые детские лица. Учительница много хвалила Юнги, говорила, что у него талант, что у него большое будущее, что нужно будет отправить документы на городской конкурс.       Будущее щупленького мальчика сгорело вместе с маленькой бакалейной лавкой, в вони плавящихся пластиковых упаковок и горящих тел приёмных матери и отца. Сгорело под гиеновый гогот трёх бандитов, для которых убийство было просто развлечением. Для которых человеческие жизни ничего не стоили.       Теперь сладкой музыкой в уши Намджуна льются истошные крики этих тварей. Один сустав, раскрошенный молотком Юнги — за один год жизни Юнги. Жизни, которой больше никогда не будет. Жизни, которая развеяна пеплом над Сеулом и стекает тонкой струйкой слёз из-под закрытых глаз его старшего брата. Кричите, сволочи.       Когда крики и удары сменяются визгливым поскуливанием, и слышится шуршание, он приоткрывает веки. Мин достаёт коробку с маленькими оцинкованными гвоздями. Глаза закрываются снова. Крики возобновляются. Ещё более надрывные. Удивительно, кажется, что к этому моменту боль должна была бы уже стать терпимой. Говорят, у организма есть свой предел, после которого он просто отказывается воспринимать внешнее раздражение, отключается, как компьютер от перегрева. Такая защитная функция. Видимо, предел ещё не наступил. Что ж, им же хуже. Неприятно, когда тебе под рёбра загоняют гвозди, шкрябая по кости. В норме количество рёбер у человека — двенадцать пар. Исходя из какого математического расчета Юнги их сейчас вколачивает? О, Намджун легко может сказать, не глядя.

Душа Лу Mon Démon — Odelly

      Малышка Лу была очаровательным маленьким ребёнком, пухлощёкой девочкой с густой чёлкой и двумя торчащими хвостиками. Она жила через один дом от Кимов. Вся улица обожала этого ребёнка, ей всегда дарили сладости и мастерили простенькие игрушки, кто какие мог. За окном могла быть непогода, дождь и холодный ветер, но от звонкого и заразного смеха из шепелявого детского рта, в котором не хватало передних двух зубиков, в сердцах всех соседей начинало светить яркое солнце. Когда Юнги познакомился с Лу, ей было восемь лет. Когда малышка Лу умерла — ей было двенадцать.       Трое бандитов избили её отца за то, что он не смог заплатить им дань. Переломы были настолько сильными, что через несколько дней он умер. Район погрузился в траур: мужчина был первым, кто лишился не денег или здоровья, а жизни. Первым, но уже не последним. Обращения в полицию ничего не дали. Небритый комиссар и другие в участке если и были служителями, то точно не закона. Возможно, они служили лени и тупости, возможно — деньгам. Никто уже не узнает. Все заявления жильцов улицы были порваны, причиной смерти признали случайное неудачное падение. Ну да, упал двадцать восемь раз раз об кастет. Безнаказанность тогда лишь воодушевила ублюдков, и они разошлись ещё больше. Мать Лу осталась одна с двумя детьми на руках. Через месяц от пневмонии умерла старшая дочь. Денег на лекарства не было. Женщина не выдержала этого и повесилась. Малышку Лу нашли два дня спустя: соседи обеспокоились. Когда открыли дверь, то кроме чудовищного запаха разложения двух тел, их глазам открылось нечто ещё более чудовищное. На полу, рядом с матерью сидела младшая дочь и причесывала мёртвой сестре волосы, что-то радостно бормоча. Когда её позвали, она подняла голову, посмотрела своими большими глазами, улыбнулась и, отложив тело сестры в сторону, встала и подошла к людям. Что-то странное было теперь в этом взгляде. Будто мёртвых тел в доме было два, а мёртвых пар глаз — три.       Девочку тогда отдали в детдом. Все были в ужасе: это совсем не то место, где должна находиться маленькая девочка, потерявшая всех родных. Но других родственников у неё не было, а соседи были слишком бедны и запуганы. Намджун и Юнги, как только немного встали на ноги, начали искать возможность вытащить её оттуда. Через несколько месяцев у них получилось. Малышке было уже почти тринадцать. Лу по-прежнему много улыбалась, но теперь смотреть на её улыбки было немного страшно. От них шла дрожь по телу и становилось холодно, настолько жуткими они были. Она оголяла зубы, растягивала уголки рта в стороны и смотрела при этом своими безжизненными глазами. У неё было много синяков: как выяснилось потом, Лу никогда не сопротивлялась насилию. Просто застывала и не двигалась, улыбаясь. Когда ребятам пришлось впервые это увидеть в какой-то мелкой стычке с другими бездомными на улице, они ужаснулись: девочка будто отключалась и становилась похожа на безжизненную куклу, а когда всё заканчивалось — включалась обратно как ни в чем не бывало. ДжиДжи сказала им потом, что когда она отмывала её в первый день, то обнаружила на девчачьей груди маленькими точками выжженное «шлюшка» на хангыле. Точки были разной степени давности и неоднородного размера. Вся промежность и область вокруг ануса были изожжены такими же точками. Следами от сигарет. Девочку насиловали и жгли об неё сигареты. Первый раз в жизни Намджун видел, как плачет Юнги. Потом младший много шептался с Лу, гладил её по голове, сидя в уголке на футоне, что-то ей обещал. С тех пор они были не разлей вода. Старший тогда подумал, что, наверно, хорошо, что ему многое не известно о прежней жизни брата. Не хотелось представлять, что такое там у него произошло, что сблизило их с бедной девочкой, о чём они там нашли общий язык. Он лишь крепче прижимал к себе Мина по ночам и целовал его в растрёпанные волосы, будто желая уберечь от новой боли, раз не мог избавить от старой.       Теперь красивый узор из точек от гвоздей украшает грудь каждого из выродков. Им стоит порадоваться, что у Юнги кончились гвозди и набор «точек» остался неполным. Им и их задницам.       Хотя радоваться нечему, потому что Юнги закончил.       Намджун открывает глаза.       Один из бандитов потерял сознание, двое ещё что-то соображают, невнятно мыча. Главный, как и просил Ким, изранен поменьше, хоть это и вызывает недовольство у Мина. Он закидывает молоток в рюкзак и фыркает.       — Что теперь?       — Там за дверью Вэй. Скажи, что время пришло, — отвечает Намджун.

Душа Вэя 羽化成蝶 — 鬼卞

      После коротких перешёптываний снаружи, несколько парней ДжейКея затаскивают в помещение ещё два стула, ставят их прямо перед привязанными мужчинами. Затем Вэй заводит ещё двоих человек, которым на головы надеты чёрные мешки, и усаживает на стулья. Одна явно женщина, а второй, судя по росту и одежде, ребёнок. Другие уходят, около пленников остаются трое: Намджун, сидящий в углу Юнги и стоящий рядом с ним Вэй. Парень немного старше обоих братьев, ему уже стукнуло восемнадцать. Он обходит двух новых жертв со спины и снимает с их голов мешки. Сидящий по центру главный бандит начинает громко мычать сквозь кляп и судорожно дёргаться, глядя полными ужаса глазами на троих мучителей. Перед ним привязаны его жена и сын. Женщина не шевелится в ступоре, только шокированно смотрит на изуродованные тела перед ней. Мальчик плачет, неслышно всхлипывая сквозь кляп.       Вэй подходит к ним с лица и присаживается на корточки, смотрит так по-доброму снисходительно, мягко, как пожилой учитель на малышей, которые неправильно выполнили задание на доске, хоть и старались.       — Ваш муж и вон тот, — он брезгливо морщится, оглянувшись назад, — что без сознания, полгода назад изнасиловали мою мать. Она хотела вскрыть себе вены, но у неё не получилось. У меня, знаете, тоже не получилось, — демонстрирует он им длинные розовые шрамы на обеих руках. — Теперь она в государственной психушке, а я здесь.       Его губы растягиваются в бессмысленно широкой, пугающей улыбке, а взгляд излучает до ужаса неуместное счастье с ноткой умиротворения. Слова про психушку приобретают новый смысл. Как и жизнь Вэя — кроме матери у него никого не было. Его притащили ДжейКей с Юнги, когда нашли валяющимся в грязи с пеной у рта от передоза. Юнги его узнал, а ДжейКей откачал. С ним пришлось тяжело. Мирным, как Лу, он не был. Когда пришёл в себя, пытался разгромить их несчастную комнату, но был остановлен женщинами. Услышав крики, прибежала ДжиДжи, с ней Лу и другие. Вэй тут же притих, тараща на них глаза. Они успокоили его, покормили, а потом с ним поговорил ДжейКей. Что там этот мрачный пацан вдолбил ему в голову, никто не знал, но жить Вэй начал, а с наркотой в тот же день закончил. Юнги тогда сказал, что «да так, блядь, не бывает», но парень пережил ломку, сам, и с тех пор был кристально чист. Точнее, кристально чист был его организм, чего не скажешь о мозгах, в которых явно что-то бродило и подгнивало. Но они — беспризорники, для них чья-то подтекающая крыша — обычное явление. Необычно, когда с головой всё в порядке — что тогда ты делаешь среди нас? Так и жили, пока братья не сказали Вэю, что ищут тех троих, чтобы отомстить. Тот загорелся этим, будто нашёл новый смысл жизни. Именно он подкинул Намджуну дополнительную идею и взялся помочь с её реализацией.       Вэй отходит обратно к стене, и к привязанным подходит Намджун. Он смотрит наверх, на расположение отверстий вытяжки. Деловито передвигает стулья с пленниками ровно под них. Затем выходит на пару секунд и заносит пластиковую канистру. Главный бандит, который привязан лицом к двери, понимает, что сейчас произойдёт и начинает истошно кричать в кляп, из его глаз брызжут слёзы, он мотает головой из стороны в сторону, будто отрицая реальность происходящего.       Намджун откручивает крышку и обливает женщину и ребёнка с ног до головы.       Кричи, ублюдок.       Относит канистру в сторону.       Дёргайся, как дёргался мой маленький брат.       Закручивает крышку обратно.       Хрипи сквозь слёзы, как хрипели, умирая, мои родители.       Достаёт из кармана зажигалку.       Страдай, как страдали все те, кому ты причинил боль.       Смотрит на живых людей. Ещё живых.       Его рука дрожит.       Закрывает глаза.       Перед ним за столом сидит Юнги и счастливо жмурится, отхлёбывая суп из водорослей, который мама только что сварила в честь дня его рождения.       Перед ним отец, вместе с другими соседями сооружающий на маленьком пустыре из металлолома и старых ящиков баскетбольную площадку для детей.       Перед ним мама, целующая их с братом в лоб, когда они подарили ей на самостоятельно заработанные раздачей листовок деньги, простенькое, но новое платье.       Перед ним огонь, дым, застилающий глаза и мешающий дышать, боль в избитом лице и теле, смрад от палёного пластика и крики родителей, заживо горящих на его глазах под смех трёх выблядков, слышный сквозь треск огня.       Он открывает глаза.       Смотрит на главного бандита.       Потеряй то, что отобрал у нас, сука.       И щёлкает зажигалкой.       Он моргает.       И перед ним лишь два горелых трупа и три бессознательных тела. Его за рукав тянет назад Юнги.

Душа Юнги Slip — Elliot Moss

      — Идём. ДжейКей говорит, время прибираться. Нам нужно уходить. Если установка для сжигания отходов будет работать слишком долго, это могут заметить.       — Зубы, — отвечает Намджун.       — Что?       — Пусть оставят нам зубы.       Юнги кивает, в помещении уже такие же, как и ДжейКей, одетые в чёрное, с масками на лице подростки, которые бесшумно под руководством мальчика со шрамами оттаскивают тела в соседнее помещение и скидывают в установку. Двое остаются и тщательно оттирают все следы пребывания кого-либо.       Утром молчаливый парень стучится к ним в дверь и передаёт картонную коробку, после чего исчезает в переулке. В коробке — мелко раздробленные, покрытые сажей, обгоревшие человеческие зубы.       — Джуни… — трогает его за плечо Юнги.       — М?       — У тебя что-то не то с волосами.       Намджун подходит к зеркалу и осматривает свою голову. Чёрные ещё вчера волосы покрыты густыми вкраплениями седины. Он безэмоционально хмыкает.       — Придётся красить теперь.       А затем смотрит в картонную коробку и улыбается.

Настоящий момент

      — Вау! — Манволь хватает с тумбочки красивую стеклянную статуэтку в форме ленты Мёбиуса, внутри которой видно добавление многочисленных кусочков другого материала. — Это там камушки или ракушки?       — Ракушки, детка, — обнимает её со спины Намджун.       — Симпатично. Она что-то означает? Такая непонятная штука.       — Да. Всё заканчивается там, где и начинается.