У драконов молчаливые глаза

      После насыщенного событиями вчерашнего дня Манволь чувствует себя опустошенно. Растерянно. Неуверенно. Но почему-то хорошо. Это очень странное и пугающее «хорошо». Губы, пальцы, вся кожа ощущаются будто горящими изнутри, а снаружи — мягкими, податливыми и сладкими, как марципан. Где-то под рёбрами, в районе солнечного сплетения словно пылает небольшой костёр, от него по всему телу идёт тепло и колючие, щекотные волны. От них хочется запрокинуть голову назад, прикрыть глаза и долго и счастливо смеяться, немного задыхаясь, пока в уголках под ресницами не выступят слёзы. А после этого — обязательно улыбнуться широко-широко, так, чтобы солёные капельки запутались в мимических морщинках и побежали мокрыми змейками к губам. А там останется только одно — слизнуть их и, наверное, умереть от этого распирающего изнутри счастья.       Но поверх этого зудит ещё и царапающее, холодящее чувство. Дышит в основание шеи, стекая по позвоночнику. И от него так страшно, потому что ведь кожа — она теперь марципановая, такая беззащитная и уязвимая. И так легко через неё пробраться внутрь, потушить костёр и бросить остывать. Это непривычно и нехарактерно.       Раньше внутри было просто тихо и спокойно. Раньше там был лишь надёжный мир и его нерушимые правила. Мир Ли. А снаружи не было кожи, была прочная, красиво кованная сталь. Цельнометаллическая оболочка.       Сквозь неё смогли пробраться только трое. Бестолковая, но до одури верная Джису, которая просто привязалась розовым бантиком и на всякий случай приклеилась на суперклей. Сумасшедший китаец Джексон, обернувшийся вокруг «мелкой Ли» дополнительным доспехом. И глупый, правильный помощник прокурора Пак Чимин, который пролез через всю защиту и ткнул в самую середину своим «так нельзя жить».       А теперь сидит, заноза заумная, на другом конце кожаного дивана на втором этаже клуба «Monster D» и смотрит на Манволь со своим надменным выражением лица.       — А этот тут что забыл? — она полна негодования.       — Детка, ты же хотела поговорить о Хенджине. Мы с господином Паком как раз собирались обсудить кое-что по этому поводу, — Намджун искренне забавляется, глядя на этих двоих, но виду не подаёт.       — И каким боком это касается господина Пака? — язвительно передразнивает девушка.       — Я веду его дело со стороны обвинения, — отвечает вместо Намджуна Чимин.       Манволь замолкает, внимательно оглядывает лица обоих мужчин, раздумывает над странной ситуацией и не знает, что из известной ей информации сейчас стоит озвучивать, а что — нет. Молчание затягивается, потому что с её точки зрения, происходящее — абсурдно полностью.       Намджун сфабриковал доказательства против Хенджина, именно об этом она хотела с ним сегодня поговорить, когда зашла и увидела эту парочку в кабинете Кима. Но Паку не могли дать такое громкое дело, это немыслимо. Он, конечно, хорош. Она сама сталкивалась с ним пару раз в суде, и он определённо хорош, но ведь он молод. И старший прокурор должен был поставить более опытного и матёрого коллегу. С другой стороны, у отца Хенджина связи и власть, он мог договориться поставить любого другого представителя прокуратуры из купленных, и сын бы отделался лёгким испугом, а не исправительными учреждениями на ближайшие пару десятков лет. Главное слово: купленных. Вероятность того, что можно купить праведника Пак Чимина, для неё равна абсолютному нулю, а потому она теряется. Да и даже если так действительно вышло, что Пака правда поставили на дело, помощник прокурора нарушает множество правил и законов, придя сюда «для обсуждения», к человеку, который сфабриковал доказательства и стал причиной возбуждения этого самого дела.       Видимо, Манволь слишком очевидно и слишком долго хлопает глазами в непонимании, так что Намджун, прекрасно понимающий причину такого поведения девушки, решает прекратить эту экзекуцию и разъяснить ей происходящее.       — Детка, я знаю, о чем ты хотела меня спросить. Мой ответ: да.       — «Да»? Что «да»? Просто «да»?       — Да — это я. Да — по той причине, по которой ты думаешь. Да — господин Пак полностью в курсе.       — В курсе?! — Манволь аж подскакивает с дивана, подходит к помощнику прокурора и тыкает в него пальцем. — Вот этот святоша с моральными устоями средневекового монаха в курсе?!       — Не кричи, Манволь, — перебивает её сам Чимин, подозрительно спокойный и невозмутимый.       — Ах, не кричи? Ты хочешь сказать, что мой совестливый ангел, помощник прокурора Пак Чимин, который даже улицу на красный свет не переходит, потому что «это неправильно», сейчас сидит здесь и обсуждает сфабрикованное дело против Хван Хенджина, который совершенно точно не занимался ничем с тем маленьким мальчиком? Ни по согласию, ни без него. Ты, Чимин-щи, не способен даже купюру в 5 000 вон, валяющуюся на асфальте, подобрать, просто потому что «я не беру чужое», а теперь, оказывается, умеешь полноценно лгать и наговаривать на невиновного человека?!       — Тебе его жалко? Ты считаешь, что он не заслужил?       — Да нет… — задумывается Манволь, — мне, в целом, всё равно.       Чимин грустно усмехается.       — Вот поэтому у нас с тобой ничего не вышло, госпожа Ли. Твоя совесть не спит, она мертва. Ты вообще не отличаешь цветов.       — Это всё ещё не объясняет, почему ты здесь.       — У меня две причины, и одна из них у нас с ним, — он показывает на Намджуна, всё это время молча наблюдавшего перепалку со своего кресла за рабочим столом, — общая. А со второй причиной он обещал мне помочь.       — Чимин, солнышко, — голос Манволь сочится сарказмом, — ты хоть понимаешь, насколько мой Дракон далёк от твоего понимания совести и морали?       — Вовсе нет, — удивляет её своим заявлением Пак, — господин Ким очень честный и искренний человек. И справедливый. В некоторых моментах его «кодекс чести» расходится с моим, признаю, но сейчас и здесь мы с ним полностью солидарны.       — Да в чём, мать вашу, вы можете быть солидарны?       — Хван Хенджин должен сесть надолго.       И Манволь узнаёт много нового о своём бывшем, который оказался не просто самовлюблённым эгоистом, который из рук вон плохо трахался. Хван Хенджин был насущной проблемой всего прокурорского отдела. За ним числились принудительно, по команде «сверху», закрытые дела о наркотиках, побоях, причинении вреда здоровью и насильственных действиях сексуального характера. Неудавшийся любовничек, видимо, имел большие проблемы с сексом из-за своей брезгливости, а конкретно — огромный дефицит этого самого секса. И способы компенсировать это избрал самые мерзкие.       Чимин ненавидит этого выродка. Потому что он представляет собой всё, с чем Пак борется, приходя каждый день на работу. Больной на голову Хван Хенджин — это квинтэссенция того дерьма, что представляют из себя богатенькие детки богатеньких родителей. Он эгоистичен, самовлюблён, аморален, несдержан, как ходячая энциклопедия «что такое плохо». Чимин устал от своего бессилия: что может молодой помощник прокурора, если семья Хван регулярно ужинает с мэром? Чимина мучает непроходящий страх: вдруг ещё одна девушка — и наступит момент, когда этот псих перейдёт грань? Что, если в очередном закрытом деле будет фотография не побоев, а трупа? Как ему, Чимину, потом с этим жить, зная, что не смог помочь? А что, если это будет Манволь? Каким бы правильным не хотел себе казаться помощник прокурора Пак, он не мог не любить эту взбалмошную девицу, как и не мог быть с ней. Он никогда не жалел, что они встречались: это было прекрасное время. И никогда не жалел, о том, что они расстались. Он понимал, кто она, понимал, что всю оставшуюся жизнь ему придётся сдерживать себя, идти поперёк своих убеждений, прощать вещи, которые другому человеку он бы не простил. И это было бы нечестно и несправедливо по отношению к ней. Он бы изменился, изменил себе, а она любила его именно таким, вечно правильным. Точно любила, хоть ни разу и не сказала. Зато смотрела. Вот так, как сейчас смотрит на Намджуна. А он смотрит на неё. Помощник прокурора узнаёт этот взгляд: взгляд ручного животного, полный обожания, преданности и покорности. Когда-то он сам был таким, да в принципе таким и остался, просто у него больше нет права просить хозяйку погладить по голове. Но у него осталось право защищать. И теперь, когда чертов Хван Хенджин снова нарисовался около неё, Чимин не позволит ему её обидеть.       — В общем, только у меня одного было четыре дела по обращениям девушек против него. И у каждого моего коллеги тоже несколько. И все они были изъяты до попадания в суд. Я точно знаю, что есть материалы, которые остановили ещё до того, как они попали к нам, на стадии расследования.       — Но меня же он не трогал, — недоумевает Манволь. Последнее время слишком много людей в её жизни оказываются совсем не теми, кем она их представляла. Не такими, какими о них думала. Или она просто мало думала о других людях, потому и не замечала ничего? Понимание и контроль утекают между пальцев. Чисто с человеческой точки зрения — время есть кремовый торт столовой ложкой, курить с Юнги, пить как не в себя и депрессивно курить на подоконнике, хмуря брови сквозь подступающие от страха слёзы. По ощущениям — под ней сдвиг тектонических плит и землетрясение, но мозг упорно уверяет её держаться и не показывать виду, что внутри 10 баллов по шкале Рихтера.       — Он просто не успел, детка, — объясняет уже Намджун. — Я знаком с таким типом людей. Встречал… раньше. Он выглядит, как нормальный человек, живёт, как нормальный человек. Но он не человек, он хищник. Такие находят подходящую девушку, первое время всё красиво, а потом они начинают ломать жертву. Сначала психологически, потом физически. Некоторым он давал наркоту, без их ведома. Это растягивается на несколько месяцев, одна терпела год. А ты просто оказалась не тем типажом, послала нахер при первой же попытке продавить. Однако, попыток ублюдок не оставил, — добавляет он отстранённым тоном, в котором сквозит плохо сдерживаемая жестокость и лёд.       — На каком уровне связи у его отца, если с рук сходили косяки такого размера?       — Выше окружного, — отвечает Чимин.       Манволь присвистывает.       — И как вы обошли их в этот раз?       — Чон Хосок, — улыбается Намджун.       — Патологоанатом? — Манволь с трудом представляет, как тот худой мужчина с вечно неуместной улыбкой на лице мог повлиять на кого-то. — Какие у него могут быть рычаги давления на людей такого высокого полёта?       — Скажем так, некоторые стратегически важные для нас лица предпочитают женщинам улыбчивых патологоанатомов.       — Вот как, — тянет она, смакуя новую информацию, — удачно. Выбор преступления для Хенджина обусловлен этим же?       — Конечно. Кроме того, это будет громкое дело, — добавляет Чимин, — потому что, как бы прискорбно ни звучало, избиения женщин в нашей стране мало кого трогают, — Манволь смотрит на него с возмущением. — Это не моё мнение, а статистика, не надо испепелять меня взглядом. А вот проблема тайских мигрантов, особенно трансгендеров, стоит на повестке гораздо более остро. Они едут в Южную Корею за лучшей жизнью, а в итоге в большинстве своём оседают на самом дне, пополняя ряды бездомных сирот, проституток, нищих, попрошаек. Редко кто из них получает реальный шанс на хорошую жизнь.       Манволь вспоминает рассказы отца про свою мать. Та тоже приехала совсем девочкой из бедной деревни на севере Таиланда. Перед ней стоял выбор между нищим прозябанием в ожидании ранней смерти и полной неизвестностью в чужой стране с призрачным шансом на нормальную жизнь. Ей повезло: она была невероятно красива и её приметили в модельном агентстве. Нестандартная для корейцев красота: открытый взгляд больших, почти не азиатских глаз, аккуратный носик и непосредственная детская улыбка сделали своё дело и Пранприя Манобан стала звездой, всеобщей любимицей. А потом в неё влюбился молодой глава клана Ли, отдал ей душу и сердце, носил на руках. Но жизнь её всё равно оборвалась слишком быстро. Судьба мигрантов не минула женщину.       — Что требуется от меня?       — Подтвердить в суде, что ты неоднократно замечала за ним такие наклонности. Как ты это сделаешь — твой выбор, лишь бы это было убедительно.       — Хорошо. Я в деле.       Когда помощник прокурора уходит, Намджун тяжело вздыхает. Последнее время у него стойкое ощущение, что уровень сложности игры, в которую он ввязался, резко повысился, перескочив сразу через несколько делений. И количество персонажей, с которыми приходится взаимодействовать — тоже.       С одной стороны, его вчера почти весь день изводил Джисон. Они искали крысу и проверяли документы. Ничего не нашли, но хотя бы составили план. По плану Намджун втайне от всех пускает в ищейки своих ребят в «низах», а старый Ли… просто прекращает паниковать. Им вместе с Манволь отведена роль вытянуть на себе расшатанные судебными тяжбами основы кланового бизнеса. Хорошо, что всё обнаружилось до того, как стало поздно, и время выправить положение ещё есть.       С другой стороны, идеальный до тошноты Пак Чимин. С ним пока что легче всех, но всё равно, приходится контролировать себя, чтобы не спугнуть святошу. Хорошо хоть дракон внутри спокоен, не поднимает больше на помощника прокурора своих оранжевых ревнивых глаз.       А ещё есть Чон, мать его, Хосок. Голубоватый улыбчивый патологоанатом. Вряд ли Манволь стоит знать, как они на него вышли и что он попросил в обмен на свою помощь. Намджун сам не хочет знать, если в деле Юнги, ДжейКей и человек, с улыбкой вскрывающий трупы. Главное, брат обещал ему: ничего криминального, а Хосок… ну, он пообещал, что «это на пользу обществу» и «им же будет уже не больно, совсем-совсем». И вот это «совсем-совсем» было сказано таким тоном, что даже парень со шрамами улыбнулся. А Намджун за двенадцать лет лишь один раз видел, как ДжейКей улыбается — когда горел ребенок на химзаводе. Можно с уверенностью утверждать, что эта улыбка — худший знак. Но он верит брату.       Брат снова говорит, что он чувствует опасность, что им надо беречь Манволь.       Что-то определённо происходит, но направление определить пока невозможно. Это напрягает. Душит. Хван Хенджин со своими замашками психопата. Неизвестный недоброжелатель, желающий извести клан Ли. В голове роятся сотни вопросов и тысячи вариантов ответов на них. Есть ли между этими двумя связь? И если есть — то какая? Или чокнутый бывший — это просто отвлекающий маневр, чтобы распылить их внимание? Ведь некоторое время Хенджин игнорировал девушку, почему именно сейчас решил возобновить свои попытки?       Намджуну начинает казаться, что у него паранойя. От любви. Он никогда и никого так не любил, кроме брата. Чувства к родителям были совсем другими и были так давно, что вспомнить эти ощущения уже не представляется возможным. Одно он знает точно: те чувства были чисты. Чисты от страха. Боязнь потерять нечто бесценное не омрачала их, а потом их просто не стало. Каково это — ежесекундно помнить о возможности лишиться чего-то невообразимо важного, он понял лишь после их смерти. И с тех пор постоянно боялся: за брата, за Лу, за ДжиДжи, а теперь — за Манволь. Что, если обескровленный замороженный труп юриста был послан им в знак того, что ждёт её, если она не отступится? И до сих пор она жива лишь потому, что обстоятельства складывались удачно и отлично отрабатывал свою зарплату телохранителя Джексон?       Он смотрит на диван: там, нахмурив брови и вопросительно глядя на него, сидит маленькая хрупкая Ли. Для неё всё это — очередная мелкая афера. Воздать по заслугам злодею. Весёлая игра. Наказать нарушителя. Увлекательный квест. Уничтожь Саурона, отнеси кольцо в Мордор. В конце кто-то умрёт, кто-то сгорит, но это не точно. И внезапно так хочется обнять это маленькое всесильное создание. Он пересаживается из кресла к ней на диван. Она видит уставший измученный взгляд, прижимается к нему под плечо и тыкается носом в подбородок. Намджун опускает глаза, разглядывает её лицо несколько мгновений, затем ласково улыбается и нежно целует, чуть наклонив голову вниз, прижимая девушку к себе обеими руками. Манволь трепещет внутри от этой нежности и подсаживается ещё ближе, обхватывает ладонями его голову и приоткрывает губы, требуя ещё поцелуя. Он целует. Потому что она мягкая, и в ней хочется раствориться. Она тёплая, и хочется согреться. Хочется той частью души, что собачья. Та часть, что драконья, хочет раскрыть огромные кожистые крылья и укрыть девушку от всех и от всего, высунуть наружу зубастую пасть и сжечь в пламени любого, кто попытается ей навредить. Но так нельзя. Он не святоша, но так нельзя.       Зато можно крепко обнимать и терпко целовать. Пусть её влажные губы сладко касаются его чуть обветренных и покусанных. Она так искренне тянется наверх, в кои-то веки не напирая, но доверчиво требуя нежности, положенной слабым. И он не отказывает ей, а зацеловывает всё лицо, каждую милую черточку. А она отвечает ему тем же. В незамысловатой ласке в этот раз нет страсти, есть только море чувственности и желания. Они так увлекаются, что не замечают течения времени и останавливаются лишь тогда, когда Манволь уже просто не может держаться вертикально: сползает обессиленная на диван. Намджун ложится около неё и укладывает голову ей на живот.       — Манволь.       — М?       — Ты знаешь, что рядом с тобой я так боюсь сгореть?       Она гладит его по голове, смотрит в потолок и грустно улыбается на такие слова. Милые бормотания и нежные слова — обычно привилегия пьяного Юнги. Тектонические плиты определённо сдвигаются. Под ногами неустойчиво и страшно. Впереди — мутно и темно. Но в глубине души Манволь уже понимает, где её твердая и незыблемая опора даже в эти дни.       — Драконы не горят.