У драконов молчаливые глаза

      В одном из самых величественных городов мира, в самом сердце Италии, среди узких улочек и знаменитых соборов бродят в обнимку двое чужестранцев: мужчина и девушка. Несмотря на то, что глобализация уверенным маршем шагает по планете и уже никого на свете, кажется, ничем не удивишь, особенно ярких и разнообразных миланцев, но эта пара все равно выделяется среди других. Высокий парень со смуглой кожей, острыми, как чинкуэда, чертами лица с ног до головы покрыт разноцветными татуировками, которые стекаются за шею и, кажется, совершенно естественно переходят в крашеные волосы и серьги Louis Vuitton в ушах. И лишь одежда его чёрная: от брюк и футболки до пиджака. И так же беспросветно черны глаза. Он весь под стать своей хозяйке. Той, что платит ему за его работу, а не той, что старательно стучит сейчас около него высокими каблучками. У этой — глаза карие и отблески в них золотистые, как миланское солнце, волосы распущены игривыми волнами, нежно окутывая худенькую фигурку. Она изящно балансирует на тонких шпильках, постоянно поправляя задирающуюся юбку фиолетового кружевного платьица. Явно не справляется, платьице побеждает.       — Хочешь, на руках понесу? — раздаётся у её уха хриплый шёпот.       Она тихонько взвизгивает, смешно подпрыгивает, чуть не падая с высоты красивых туфлей. Парень ловит её одной рукой и прижимает к себе, глядя в возмущённо-смешливые глаза и прикусывая нижнюю губу, силясь не улыбнуться.       — Нет! Я сама! Поставь меня! — она пытается выбраться из объятий. — Пожалуйста… — смущённо бормочет.       — Джису, ну дай понесу, а? Сильно хочется.       — Да ну тебя, Джексон! — она наконец выпутывается и упирает руки в бока, наигранно сердито глядя на него.       Джексон смеётся, чмокает её в нос, обнимает и они идут дальше. Высокий поджарый мужчина, который выглядит угрожающе, как готовый к смертельному прыжку тигр, и полновластная хозяйка его души и сердца, которая выглядит как фиолетовый зефир. Она — диснеевская принцесса, рядом с которой животные и птицы начинают танцевать и петь песенки, притягивает к себе идущим изнутри сиянием, ярким светом, теплом и искренней добротой. Он — отстраненно-холодный, с пугающей улыбкой палача, с тяжёлым взглядом, полным непонятной опасности, заставляющей внутренности беспричинно сжиматься. Незабудка и плотоядный тропический цветок, стоящие в одной вазе. Итальянской вазе под названием Милан.       Глазам предстает католический собор Дуомо, завораживающий своим величием и впечатляющей архитектурой. Множество резных башен, впивающихся в небо, шпили, протыкающие облака, и массивные древние стены, врастающие в землю, крытую серым асфальтом в тон исторической махине. Даже от попытки охватить такие размеры становится больно взгляду, а если начинать осмысливать конструкцию с точки зрения времени и истории — кружится голова. Рядом — и люди, и проблемы начинают казаться маленькими, незначительными.       — Странное здание, — говорит девушка.       — Почему?       — Верх кажется легче, чем низ. Как будто скоро оторвётся и улетит.       — Пойдём туда, где верх точно не улетит, — снова смеётся парень и сворачивает к огромной крытой галерее.       Там Джису расцветает. Там — её родная атмосфера. Торговая галерея. Магазины. Бутики. Там она как рыба в воде. Маленькая фиолетовая рыбка. На пересечении она останавливается и задирает голову наверх.       — Мы как будто в домике Бога.       — У Бога нет домика.       — А что есть?       — Весь мир? — улыбается он ей.       — А где же он отдыхает от мира?       — Зайка, я думаю, Бог не отдыхает.       — Жалко его, — констатирует Джису, еще пару минут любуется своим отражением в отполированных до зеркального блеска гранитных плитках под ногами, а потом с радостной улыбкой заворачивает в Prada.       Оставшиеся полдня Джексон занят тем, что категорически отказывается быть наряженным в яркие дорогие тряпки, ждёт Джису, многократно перемеряющую кучу этих самых тряпок, а потом удовлетворённо таскает за ней нескончаемые пакеты с покупками.       Ангелы смотрят на них с одного края небес и неодобрительно качают головами.       Демоны смотрят на них с другого края — и осуждающе цокают, переглядываясь между собой.       Посередине, на краешке свода галереи сидит, свесив длинные голые ноги, Бог и лишь улыбается. Ему одному известно, что объединяет чокнутого головореза и тихую искреннюю девочку. Его взору видно скрытое: битые сердца совершенно одного цвета и оттенка и изорванные души, подходящие друг другу, как пазл недостающими частями. Демонам и ангелам не понять, они монохромны. А у людей много цветов. У цветов много оттенков. У оттенков так много смыслов. Чёрная нежность отлично может подходить к сиреневой осторожности, а светло-бирюзовое сумасшествие хорошо засыпает под фиолетовую заботу. Богу очень нравится получившийся разноцветный клубочек, хорошо весьма.       А двое тем временем сидят на скамейке в окружении крафтовой бумаги и глянцевого картона пакетов, довольные и уставшие.       — Давай закинем это всё в отель и пойдём перекусим?       — Ты устал? Да, конечно. Хорошо! Я совсем тебя замучила. Прости! — и она кидается ему на шею с поцелуями и извинениями. Ему остаётся только принимать их, потому что руки заняты и пошевелиться он не может.       Когда они добираются до кафе, на город уже опускаются сумерки, и Милан расцветает многоцветием ночных огней. Больше всего поражает небо. Оранжевое, розовое, золотое, сиреневое. Небо всех оттенков рая. Таким оно бывает только там, где ты ненадолго, проездом. Ты путешествуешь по миру и взор твой обращён наверх. В твоих радужках отражаются переливы закатных лучей и охапки облаков, ты смотришь на птиц и вдыхаешь нисходящий запах свободы, неизведанного, радостного и манящего. Но стоит только задержаться на одном месте, осесть — взгляд тяжелеет, его тянет вниз. А там, под ногами лишь земля. Оттенки земли крайне неразнообразны: черный, коричневый, грязно-желтый, серый. И небо видишь только в отражении в лужах. А надо ведь на самом деле немного: всего лишь поднять глаза.       — Что с этим рисом? — Джексон в притворном ужасе кривит лицо и боязливо тыкает вилкой в тарелку.       — Это ризотто! — смеётся Джису. — Оно так и должно выглядеть.       — Как рисовая каша с двумя тощими креветками? — вопросительно поднимает бровь парень.       — Ты совсем ничего не понимаешь в итальянской кухне.       — Куда уж мне… — он тоже начинает улыбаться, глядя на странный, непохожий на корейский или родной китайский, рис.       — Давай закажем что-то другое?       — О, давай пиццу, это мне хотя бы знакомо.       — А ты раньше был где-то кроме Кореи?       — Конечно, в Китае.       — Я серьёзно! — сердито толкает его в плечо кулачком Джису.       — Ладно-ладно! — веселится Джексон. — Вообще, можно сказать, что нет. Я был маленьким, когда мои родители умерли. Все деньги, что мне остались, я решил потратить на то, чтобы уехать в Америку.       — Сколько тебе было лет?       — Тринадцать.       — Ты врёшь! Тебя не пустили бы в самолет.       — Ты удивишься, лапушка. Нужные люди в нужное время — и всё.       — И почему ты не остался в Америке? Там же круто.       — Круто, — не спорит Ван. — Но там все чужие. И я там был чужой. Всё вот это, знаешь, про толерантность, принятие — вот где враньё. Я прожил там несколько лет и даже под конец не избавился от липкого ощущения, когда тебя выделяют из толпы. Всегда, точно и безошибочно. На интуитивном уровне чувствуют инородное тело — и брезгуют, избегают, даже стараются не касаться. Ты понимаешь, о чем я?       — Немного… — задумчиво отвечает Джису.       — Мне жаль, зайка. Это ужасно. Ты расскажешь мне, откуда тебе такое известно? — обеспокоенно наклоняется к ней через столик Джексон.       — Хорошо. Потом.       — Договорились. В общем, это было отвратительно. Да, у меня появилось несколько друзей, достаточное количество хороших знакомых, но как-то раз в районе, где я жил бешеная собака задрала несколько кошек. Это потом полиция выяснила, что это была собака, а вначале просто пропало пара котов, а затем нашли объеденные куски еще одного. Мой район был очень тихий, можешь представить, какой шум поднялся. И внезапно, с подачи какой-то сумасшедшей соседки, все коллективно решили, что это я.       — Почему?       — Понятия не имею. Она что-то втирала всем, мол, «эти азиаты» едят домашних животных.       — Какой дикий бред!       — Согласен. Но тяжело было не это, а то, что люди, которых я считал друзьями, перестали со мной общаться. Это был последний гвоздь в крышку гроба моей любви к свободной стране. Потом, когда выяснили, что это просто бездомная собака, они конечно, звонили с извинениями.       — Но это было бессмысленно, — понимающе вздыхает Джису.       — Но это было бессмысленно. А ты много где была?       — Нет, на самом деле не очень. Манволь не любит все эти путешествия, а одна я боюсь.       — Да, — ухмыляется Джексон, — дай мелкой Ли волю, и она будет жить среди своих бумажек, не высовывая носа в окружающий мир.       Оба смеются и в этот момент официант приносит большой круг дымящейся пиццы. Парень пересаживается к девушке на другую сторону столика и, обхватив её руками поперёк, утыкается носом ей в шею.       — Джексон, — смеётся она, — давай есть пиццу!       — Уже не хочу пиццу, хочу Джису.       — А надо пиццу.       — Нет. Мне надо мою зайку в номер. Прямо сейчас. Ну её, эту пиццу, — он почти мурчит ей в ухо.       — Джексон Ван. Зайка хочет пиццу, — Джису смотрит на него нарочито сердито.       Джексон поднимает голову с лёгкой ухмылкой и чмокает её в губы.       — А так?       — Хорошо. Сначала зайка хочет пиццу, — она кокетливо замолкает, — а потом — Джексона.       — Тогда согласен! — довольный парень, наконец, отпускает её и перекладывает себе на тарелку большой кусок пиццы. — Кстати, по поводу Ли. Ты знаешь, что у неё проблемы?       — Какие?       — Джисон выяснил, что под клан кто-то основательно копает. Манволь вовремя заметила неувязки в документах, почти всё смогли восстановить и подчистить. Но плохо не это. Судя по ситуации — в клане крыса. И они до сих пор не знают, кто именно.       — И она мне, конечно, ничего не сказала, — хмурит брови Джису.       — Выходит, не сказала, — отвечает, набив рот, Джексон.       — Тайны — не твоё, язык у тебя за зубами не держится, Джексон Ван.       — Тебе — можно рассказывать.       — Допустим. Манволь что-то угрожает? Как она?       — Пока вроде ничего опасного. Она держится молодцом. В отличие от Джихёка.       — А что с ним?       — Сильно сдал после последних событий. Последний раз, говорят, видели его таким, когда умерла его жена, мать Манволь. Тогда его вытянул брат и необходимость заботиться о дочери. А теперь — он постоянно требует увеличить штат охраны, никому не верит, забросил дела. Всё держится на Джисоне и мелкой Ли. Пока что они вывозят, но ей тяжело, хоть она никому и не показывает.       — Даже мне.       — Бережёт тебя.       — Я не хрустальная.       — А я б тоже берёг, правильно делает, — многозначительно улыбается Ван.       — А её кто беречь будет?       В этот момент у Джексона звонит телефон. Он бросает беглый взгляд и на автомате тянет палец, чтобы сбросить вызов, мешающий его свиданию, но останавливается на полпути, видя имя. Просто так этот человек бы не стал звонить.       — Юнги?       — Отпуск закончен, Ван. Джисона только что подстрелили.