У драконов молчаливые глаза

      Манволь устало скидывает туфли и засовывает ноги в большие пушистые тапочки с мордочками розовых единорогов. Джексон подарил их ей в честь переезда к парням. Она помнит, как все смеялись, когда она возмущалась, что за детский подарок. В тот день действительно было весело. И легко. А сейчас поводов для веселья и радости нет, зато причин понервничать — хоть отбавляй. Хочется раствориться в привычном чёрном, но не получается.       Чёрный цвет хорош. Он прекрасно заменяет всю палитру ярких цветов, достаточно лишь иметь хорошее зрение и отличать многочисленные многозначительные оттенки серого. У чёрного цвета есть и сияющая яркость, и богатая глубина. У него только два недостатка.       Первый: тяжело отличить, где кончается цвет и начинается пропасть. Где душа, а где — уже бездна, которая открывает глаза и смотрит на тебя? Легко идти по дороге с разноцветными указателями, а скользить по краю обрыва, сохраняя себя целым и полноценным — уже совсем не так просто. Не нужно много ума, чтобы увидеть: вот синий, а вот зелёный, а это — розовый. Цвета на палитре многозначны и однозначны одновременно. Их много, но они понятны всем. А вот нюансы переходов между пыльно-серым и шагреневым серым доступны далеко не каждому. Чтобы их улавливать, нужно быть не обычным человеком. Оттого легко прийти к выводу, что чёрный цвет исключителен. Вот так секунда — и на тебя из бездны смотрит гордыня, утягивая за собой на дно, шепчет о твоей исключительности и уникальности, а другие, мол, не ровня и жизнь их не ценна и бессмысленна. Сопротивляешься? Крепко держишься за отвесные скалы, осторожно ступая по тонким граням человечности черноты? Тогда бездна улыбнётся и из самой глубины спросит хитро: «А почему тебе приходится это делать, о бедный человечек?» И вот очередной шаг почти срывается. Дыхание сбивается. И в голове лишь: «Действительно, почему?» Почему чёрный? Почему остальные вокруг — разноцветные и им так легко? Кто это со мной сделал и как теперь быть? Иногда приходят мысли, что хочется быть, как все, а не выискивать достоинство в балансировании на серых, бесцветных нитях, не бояться постоянно упасть. Вниз, в никуда. Туда, где человека уже нет.       Но ведь живёт же как-то мягкий чёрный кот и чёрный нефтяной дракон с огненными сполохами в глазах… Неужели им тоже иногда так же страшно?       Второй недостаток чёрного: он не смешивается с другими цветами. Точнее, при смешении не порождает новый цвет, а просто затемняет партнера, порой до полного поглощения. Кому захочется раствориться и потерять себя? Кто будет виноват в этом? Слишком сильный чёрный цвет, или слишком слабый сосед по палитре? Так много вопросов, а ответ на практике один: одиночество. Глупо. Потому что очевидно, что для того, чтобы остаться двумя цельными цветами, нужно просто сосуществовать рядом, не смешиваясь. Оттенять друг друга, не пересекаясь. Однако, такое решение нашёл лишь один цвет — зефирный. Остальные же непременно рвались слиться, не оставляя ни атома пространства между потоками. Изумрудные, оранжевые, красные, жёлтые — все надеялись, а потом темнели, растворялись и уходили. Чтобы выжить. А чёрный вновь оставался один, а рядом с ним — яркое, верное, неизменное зефирное пятно. Как исключение, подтверждающее правило.       Исключение звонит в дверь.       Манволь недовольно плетётся обратно и поворачивает защёлку замка. На пороге стоит Джису с широкой улыбкой и большой розовой коробкой. Стоит ей увидеть лицо подруги, она тут же перестаёт улыбаться, закатывает глаза и деловито хмыкает. Так, будто, в принципе, этого и ожидала. Так, будто, мол, окей: у нас было два варианта развития событий, и ты выбрала тот, что хуже, но я была готова и к нему.       — Что ж, я надеюсь торта хватит, чтобы разобраться с этими проблемами? — и она поднимает коробку повыше.       — Да заходи уже…       Гостья тут же следует этому указанию и заходит внутрь. Пальто следует на вешалку, туфли — на полку, а торт — в руки Манволь. Джису фыркает, аккуратно разворачивает подругу к кухне и, подталкивая сзади, ведёт её в сторону обеденного стола. Там она, ворча, разворачивает коробку, достаёт с верхних полок пару больших кружек и на несколько минут замолкает, погруженная в общение с кофемашиной. Но вот горячий дымящийся кофе готов, на небольшие блюдца разложены куски шоколадного торта, а в руки Манволь торжественно вложена ложечка.       — Итак?       — Что «итак»?       — Нет-нет! Даже не пытайся. Это не сработает. Нам пришлось вернуться из отпуска, потому что здесь творится что-то ужасное. Дядю Джисона ранили! Джексон мне всё рассказал.       — Господи, Ван — такое трепло… — выдыхает, качая головой, Ли.       — Согласна, — повторяет её движение Джису. — Но сути это не меняет. Манволь, тебе нужно выговориться. Последнее время ты ни с кем не делишься своими переживаниями.       — Откуда ты…       — Юнги сказал Джексону, а Джексон — мне. Да! — она тут же поспешно поднимает руки вверх ладонями, когда Манволь от возмущения давится кофе. — Да, я знаю, знаю. Трепло. Тем не менее. Что тебя мучает?       — Эмм… всё? — вопросительно разводит руками в стороны та.       — А конкретнее?       — А если бы я знала конкретнее, то уже давно сама бы разобралась с этим, ты же знаешь.       — Логично, — вздыхает Джису. — Не знаю, зачем они отправили «разговаривать», — она показывает кавычки пальцами, — меня. Я в этом не особо сильна. Как у Юнги получается тебя разговорить?       — О, Намджун говорит, это у Кота такая врождённая особенность. Говорит, он всегда так умел: сесть рядом, проникновенно в глаза посмотреть и всё — ему выкладывают все секреты.       — А что в этот раз пошло не так?       — Я не знаю, — сникает Манволь, грустно размазывая ложкой крем по бисквиту.       — Когда мой папа еще был жив, — нахмурив брови, вспоминает Джису, — он успокаивал мои истерики и обиды, говоря что-то вроде: «Не держи в себе, говори и кричи всё, что думаешь, я там сам разберусь, что из этого главное и помогу».       — Ты умеешь устраивать истерики? — удивлённо смотрит на неё подруга.       — Когда-то умела, — невесело улыбается Джису, — когда до них было кому-то дело. И до меня.       — Устрой истерику Вану, — пытается поддержать Манволь. — Как минимум отомстим ему за то, что он язык за зубами не держит, бестолочь.       — Так что с методом? Попробуем?       — Звучит как «мозговой штурм». Дядины балбесы иногда так делают, когда надо придумать нестандартный способ выкрутиться из очередной юридической ямы. Значит, мне нужно просто говорить всё, что в голову придёт?       — Ну вроде того, — с надеждой разводит руками Джису.       — Первое, что приходит в голову… не знаю. Может, то, что всё летит к чертям? Так только можно охарактеризовать происходящее. Я вообще уже не понимаю, что делать. Понимаешь, каждый раз, когда решается одна проблема, возникает другая, ещё хуже. И вроде они все не так ужасны, как кажутся вначале, но что-то в этом неправильно. А я не могу понять, что. Всё усложнилось до ужаса. Система катится к херам. Сначала дядя, пропустивший столько косяков своих же работников. Как можно быть таким беспечным? И он ещё посмел опустить руки! Если бы не Намджун, давший ему пинка и вытащивший его из истерики, не знаю, что бы я делала. А теперь дядя ранен. Каждый раз я остаюсь одна. Мне ведь тоже тяжело! Мне тоже страшно. Но я стараюсь не расклеиваться, собираю себя и иду разбираться с нашими сложностями. В то же время папа не облегчает мою жизнь, он постоянно капает мне на мозги по поводу доверия к парням. В то самое время, как Юнги с Джексоном постоянно либо таскаются, охраняя меня, либо на вылазках, пытаясь выяснить, кто предатель и откуда ждать беды дальше, а Намджун решает проблемы клана, эти два неуравновешенных старика психуют и ищут подвох не там, где надо. Как они смеют не доверять моим мальчикам?       — А ты доверяешь им полностью?       — Конечно!       — Почему?       — Почему?.. — Манволь теряется на этом вопросе. — Я не знаю. Я так чувствую. Наверно. А ты? Ты думаешь, правильно им доверять?       — Да, — уверенно отвечает Джису.       — Почему?       — Джексон так считает.       — Джексон? Круто. А Джексону мы доверяем?       Девушки переглядываются и, сделав вид, как будто прозвучало что-то невероятно смешное, прыскают смехом. Вдоволь насмеявшись, Манволь продолжает рассуждения.       — Хорошо, что вы с Ваном вернулись. Рядом с ним мне всегда спокойно. Как и с Юнги и Намджуном. А с отцом и дядей я больше не чувствую себя уверенно. Как будто крепкая стена дала трещину, и я стою прямо около неё и вижу, как крошатся надёжные когда-то камни. Это ужасно. Это… страшно. Да. Именно страшно. Страх — вот основная моя эмоция последние недели. И, если честно, парни не помогают избавиться от неё, потому что… как тебе объяснить… Иногда я смотрю в зеркало и вижу, что чем старше я становлюсь, тем больше начинаю походить на маму. И папа последнее время мне про это говорит слишком часто.       — А ты не хочешь быть на неё похожей?       — Наверное, нет. Понимаешь, мне все рассказывают, какая она была красивая и замечательная, как все её любили. Но она умерла, она сама приняла такое решение, и никто ей не помог, никто не удержал её на этом свете. Даже, блять, я…       — Это не твоя вина, Манволь.       — Я знаю, но… а вдруг я тоже останусь одна? И всё это зря? И не нужно было мне ничего начинать, потому что ничего уже не поможет? Видишь, ведь я уже почти потеряла дядю, потеряла отца? Папа после того нападения совсем не в себе. Он вообще меня не слышит, он не может руководить. Мне приходится основные вопросы решать самой. Я уже схожу с ума. Мне по ночам снятся кошмары, Джису. Я там стою в толпе людей, но не могу никого коснуться. Они все ходят мимо и будто не видят меня. Я пытаюсь кричать, но никто не слышит. Один раз мне приснился Юнги. Он увидел меня в этой толпе, подошел и обнял. Я что-то говорила ему, но он будто не слушал меня. Тогда я рассердилась и толкнула его. От этого движения моя кисть надломилась, и я увидела, что она кукольная. На шарнирах. Я стояла и в шоке смотрела на свою руку, а к Юнги подошел Намджун, посмотрел на меня, на мою руку, покачал головой и увёл брата. И я снова осталась одна в толпе, никому не нужная…       Манволь замолкает. Джису берёт её руку в свои две ладони и нежно гладит большими пальцами по запястью. Они молчат.       — Они тебя любят.       — Я знаю.       — А ты их?       — Я не знаю.       — Зато я знаю. Ли Манволь, доверие — самое главное. Вспомни, что ты говорила только что про доверие к ним обоим. Знаешь, что это значит? А значит, вы трое друг без друга уже не можете.       — Наверно.       — А знаешь, что ещё?       — Что?       — Я тоже тебя люблю.       — Ладно.       — И Джексон.       — Джексон — трепло.       — Да, — смеётся Джису. — Но это трепло любит тебя.       — И тебя.       — И меня. Я пойду. Отдохни. Ты не одна, помни об этом.       Джису обнимает её и уходит.       Манволь в очередной раз соскребает остатки себя вместе и возвращается к работе. Бригада зачистки прислала отчёт. В отчёте сказано, что на месте был найден только автомобиль Джисона, который закрыли и отогнали к обочине. Вся территория была зачищена до их прибытия: ни гильз, ни следов шин, ни осколков и обломков от машин нападавших. Ни единого тела. Ни своих, ни чужих.       Стёртые в кровь шестерёнки в голове крутятся.       Тела забрали — нападавший не хотел, чтобы его разоблачили и разоблачили крысу. Прогадал, Мингю уже спалился. Но старания говорят о том, что он не проходной стукач, а кто-то рангом повыше, раз его пытаются прикрыть.       Явные следы перестрелки убраны, а значит, внимание полиции им тоже ни к чему. Хорошо, потому что говорит о том, что неизвестный, организовавший нападение, не сильнее клана. Был бы влиятельнее, имел бы связи повыше и не боялся лишних пересудов в правоохранительных органах.       Скорость. У чужой команды зачистки были буквально пара часов, которые ушли у Намджуна, чтобы довезти Джисона до города, отдать Хосоку, доехать до особняка, плюс время на разговоры и обсуждения и на то, чтобы команде Ли доехать до места. У них точно есть свои собственные ребята для таких целей, и они были рядом и наготове. Они сработали качественно и быстро. Этот факт тоже наводит на некоторые интересные выводы...       Щёлкает затвор электронного замка на двери. Манволь поднимает голову от документов — за окнами уже темно, горит ночными огнями Сеул. В квартире тоже стоит полумрак, освещаемый только светом настольной лампы над ней. Одновременно в проеме появляются братья: Намджун в неизменном идеальном костюме с тревожной заботой в глазах, Юнги — в непривычных белой рубашке и белых брюках, красивый и опять явно накуренный. Нарядным он остаётся недолго, тут же с огромным облегчением на лице расстегивая тугой воротник рубашки и довольно выдыхая. Даже интересно, как и зачем Джун засунул Кота в ненавистный ему костюм, и что за это пообещал?       — Ты хоть ела за день? — Намджун стягивает галстук, подходя к ней и склоняясь для поцелуя.       — Да, вон там остатки тортика, — показывает она пальцем в сторону обеденного стола.       — Джису приходила в обед, — насмешливо-сердито говорит Юнги, делая акцент на последнем слове.       — Я… заработалась. Не душни, Киса.       Он ухмыляется, подходит к ней и усаживается на пол, уложив голову ей на колени. Его нос трётся о бёдра, как будто он и правда кот. Осталось только замурчать. Джун на это только улыбается и уходит дальше переодеваться в спальню.       — Ну что?       — Я молчу, — улыбается Юнги.       — Да как же.       — Нет, правда. Видишь, я просто лежу у тебя на коленях. И молчу.       — Ты смотришь на меня с упрёком.       — Это — ложь. Я смотрю на тебя с любовью.       — Ну вот опять…       — Что не так? — Мин привстаёт, чтобы взглянуть ей в глаза.       — Я… хочешь покажу фотографию моей мамы?       — Конечно, — он послушно садится на край дивана и ждёт, пока она уходит в спальню, там что-то говорит Намджуну, а затем возвращается с фоторамкой в руках.       — Вот она, — Манволь протягивает ему фото.       На него смотрит молодая, красивая девушка, до жути похожая на саму Манволь. Только её волосы выкрашены в светлый блонд, а на лице застыло безразлично-презрительное выражение. Её руки скрещены, будто в попытке закрыться и спрятаться от чего-то. Так непохоже на яркую, живую дочь, горящую негасимым пламенем изнутри.       — Она красивая? — спрашивает Манволь.       — Да, очень.       — И похожа на меня.       — Нет.       — Нет?       — Только внешность. Она какая-то не такая. Холодная.       — Потому что это одна из последних её прижизненных фотосессий. Иногда мне грустно, что я была совсем маленькой и запомнила её именно такой: отстранённой, всегда не в настроении, сердитой и замкнутой.       — Почему ты про неё вспомнила?       — Она была такая красивая. Как я. Но всё равно осталась одна. Никто не смог спасти её. Я боюсь.       — Чего, детка? — в комнату уже вернулся Намджун. Он уселся в кресле и так же внимательно слушает Манволь, только сейчас вступая в разговор. А она опять выпадает из реальности, погружаясь в затягивающие трясины своих переживаний.       — Что я тоже останусь одна. Потому что я — как она. Дядя ранен и у него свои проблемы, отец вообще уже не в себе. Он пугает меня. А ведь… ведь они же должны и обо мне помнить! Но они как будто больше не со мной. И вы тоже? Тоже исчезнете, забудете меня?       — Принцесса, что ты такое говоришь? Помнишь, я говорил, что не дал бы тебе умереть? — Манволь кивает Юнги, сдерживая слёзы. — Ничего не изменилось. Мы здесь, с тобой. Всегда.       — Детка, не плачь, — Намджун пересаживается на диван и нежно разворачивает её лицо к себе, стирая большими пальцами тонкие мокрые дорожки с её щёк. — Посмотри на меня. Я не разбрасываюсь словами просто так. Ради своей семьи я готов на всё, даже убить. Потому что это — самое главное для меня. И вы с Юнги — моя единственная семья.       Совсем расклеившуюся Манволь нежно приподнимают и усаживают на колени Намджуна, Мин просто переползает чуть дальше и снова укладывает голову ей на ноги. Все молчат, и тишину разбавляют лишь всхлипы девушки. Старший брат, позволив ей ткнуться носом ему в шею, одной рукой гладит по волосам её, другой — Юнги. Младшим незачем знать, что ему тоже страшно. Страшно и непонятно. В отличие от брата, он никогда ничего не понимал в хитросплетениях человеческих душ, не умел поддержать, посочувствовать. Все эмоции, кроме особо ярких, оказались выжжены когда-то в огне горящего здания вместе с его родителями. К нему никогда никто не тянулся за помощью, всех притягивал понимающий и умеющий правильно говорить младший брат. Намджуна этот факт, собственно, никогда особо и не волновал. Желания утешать страждущих у него отродясь не было. Единственным, кого он умел поддержать, был сам Юнги. Этого хватало. Теперь к нему добавилась Манволь. Если бы больше, чем год назад, он знал, к чему приведет их встреча в ресторане, то… не стал бы ничего менять. Пытаться понимать ещё одного человека в этом безумном мире, стараться быть нужным ещё кому-то, нести ответственность уже за троих, а не за двоих — это ощущается сейчас так правильно. Хоть и тяжело. Но ему легче, чем этим двум поломанным детям. Он старше, он успел побыть счастливым, а этих двоих судьба за что-то обделила, недодав простого человеческого. Поэтому теперь, чтобы быть цельным, им надо быть всем вместе. Втроём. Тогда хватит на всех.       — А вы поели? — вдруг спрашивает Манволь. — Я так заработалась, что даже не позаботилась спросить у вас.       — Мы перекусили, не переживай, принцесса.       — Оставляй работу, идём спать.       В тишине и полумраке спальни царит особый уют. Как и всегда. Каждый вечер.       Намджун на своей половине кровати читает книгу, сосредоточенно перелистывая страницы. Рядом, раскинув ноги и руки в стороны, на животе спит Юнги. Вот уж кому никогда не требуется много времени, чтобы уснуть.       Манволь стоит в душе. Сверху льются тёплые струи воды, окутывая её и согревая. Но несмотря на комфорт снаружи, внутри — всё так же холодно и зудит, жжётся. Столько разных слов выслушано, а ничего не помогает. Она одна. Они отдельно от неё. Вот если бы можно было слиться в единое целое, стать нераздельным, тогда страх бы точно ушёл и стало бы спокойно. Как в тот раз, когда…       Капелька воды щекотно сползает по верхней губе, и она слизывает её, одновременно вспоминая. Тот раз, когда они оба были с ней. В ней. Вместе. Как легко было после этого. Тяжёлые мысли не мучили её. Возможно, это выход, это способ. Странный, необъяснимый. Хотя, как раз наоборот — много объясняющий. Ничего не выразит доверие более полно, не подтвердит нерушимую связь более надёжно.       Она выходит из ванной, на пару секунд замирает на пороге в спальню, вызывая вопросительный взгляд Намджуна. Но длится это недолго, она тут же забирается на кровать и устраивается у него под боком, уложив голову ему на грудь. Он откладывает книгу. Манволь выводит пальцем круги по его коже, а потом поднимает лицо и просто приоткрывает губы, закрыв глаза. Нежный поцелуй следует незамедлительно. Никто не торопится. Всё, что нельзя сказать, можно передать мягкими и трепетными касаниями губ и языка. Она приподнимается выше, обхватывает его лицо руками так крепко, будто боится потерять. Он в ответ прижимает её к себе, сильно и властно. И в этом горячем, надежном теле ей хочется раствориться, по коже простреливают щекочущие разряды. Она скользяще потирается о мужчину, будто в надежде стереть с себя эти уколы маленьких молний, но становится только жарче. Искрит ещё больше. С губ в губы срывается полувздох-полустон, её зубы прикусывают его истерзанную губу, оттягивая и тут же отпуская. Язык послушно и, немного извиняясь, зализывает укус, переходя выше, затем ниже. Немного левее, пару секунд задержки — и ещё более размашистое движение. Влажный и мягкий, он чуть-чуть царапается о лёгкую щетину на мужском лице, а потом смещается выше, вылизывая улыбку с ямочками и прикрытые глаза. Намджун в это время ласково гладит её по спине, талии, ягодицам, предусмотрительно согнув в колене свою ногу, на которой лежит девушка. Теперь при каждом её движении вверх-вниз по нему она упирается промежностью в его бедро. Первый плюс: не сползает слишком далеко. Второй плюс? А вот и он: тело Манволь сообразило быстрее, чем голова, и она, довольно простонав, начинает тереться об него, распаляясь ещё больше.       Её поцелуи блуждают по всему его лицу, изредка перехватываемые мужской инициативой. Волосы растрепались, майка задралась, короткие шортики промокли насквозь. Глаза Манволь продолжают гореть, грудь судорожно вздымается, когда она слегка притормаживает и поворачивает голову в сторону Юнги. Он лежит так же, как и лежал, лишь повернул к ним лицо и с интересом наблюдает за братом и их любимой. Она тянет к нему руку и ласково гладит по щеке. Он в ответ перехватывает её пальцы и целует по одному, медленно и мучительно, в конце облизывая подушечки. Губы девушки возбужденно приоткрыты, она, не отрываясь, наблюдает за его действиями. Намджун отпускает её со стороны брата и напутственно шлёпает по заднице. Намёк понят моментально. Она плавно стекает с него и на четвереньках подбирается ближе к Юнги, наклоняется к нему и тоже целует. Тот переворачивается на спину и садится, не отрываясь от её губ. Он слаще и чувствительнее, сам стонет ей в дыхание, нетерпеливо снимая с неё майку. В это время Джун, немного понаблюдав за раскачивающейся прямо перед ним попкой девушки, занятой ублажением брата, улыбается и, подцепив пальцами резинку шортиков, стягивает их. Довольно осмотрев получившуюся прекрасную картину, он укладывает руки на покачивающиеся округлости и с наслаждением гладит.       Атмосфера в спальне раскалена до предела, все трое возбуждены так, что в воздухе искрит.       Юнги чуть приподнимает Манволь от себя, чтобы она оказалась стоящей перед ним вертикально на коленях. Пока её руки бездумно перебирают его волосы, он, мягко покусывая, опускается от её ключиц вниз, к груди. Цепочка сладких укусов, чередуемая с ласками языком, вьётся вокруг одного соска, затем вокруг другого, спускается до пупка, поднимается обратно, чтобы наконец погрузить в рот сначала один, а затем второй дерзко торчащий розовый бугорочек. Девушка со стоном дёргается, прижимая мужскую голову ещё ближе и вторя его действиям поступательными движениями всего тела.       Намджун стоит на коленях за её спиной, затем склоняется к уху, мягко отодвинув тёмные прядки волос, и едва касаясь, ведёт кончиком языка по самому краю ушной раковины. В ответ Манволь стонет ещё громче и сильнее отставляет попку назад, плотно прижимаясь к напряженному члену. Мужчина отклоняется, опускает ей между ног указательный палец и неторопливо ведёт его спереди назад и вверх, от набухшего клитора до томно пульсирующей дырочки анального отверстия. Девушка дрожит всем телом и подаётся за рукой, выпрашивая ещё ласки. Он убирает палец: весь мокрый, в горячей смазке. Джун улыбается, с неприкрытым удовольствием облизывает его и снова наклоняется к уху.       — Как ты хочешь, детка?       — Обоих.       Юнги поднимает на неё глаза, внимая.       — Я хочу обоих одновременно.       — Как пожелаешь, детка.       Секундная заминка, пока братья переглядываются, будто безмолвно обсудив дальнейшие действия, и Юнги ложится на спину, перемещая Манволь за собой. Она садится на него сверху, ощущая под собой его твёрдый член. Пара скользящих движений вдоль, чтобы затем приподняться и опуститься уже на него, впуская внутрь. Такой большой, он так хорошо ощущается в ней, так восхитительно растягивает стенки изнутри до предела, отчего движения вначале очень медленные, тугие. Она опускается до упора, удовлетворённо выдыхая, затем снова вверх. Юнги обхватывает её руками, прижимая к себе, целуя ей шею.       Намджун ласкает себя, глядя на ритмично выскальзывающий из дырочки влажный ствол брата. Ему нравится наблюдать. Это возбуждающее зрелище: набухшие складочки до предела натянуты вокруг слишком крупного члена, по которому стекают капли смазки. В приглушенном свете спальни влага красиво блестит, а мокрые звуки с громкими стонами бьют по распалённым нервам, разжигая желание ещё больше. Так же маняще раскрыта попка с аккуратной, постоянно сокращающейся звездочкой. Кожа вокруг неё розовая, особенно нежная. Джун опускается ближе и, придержав двигающиеся тела, размашисто лижет их соединенные органы. Движение языка проходит от основания члена Юнги до копчика Манволь. Ответом на несколько его таких ласк служат сдавленные стоны в унисон с их стороны. Затем он, немного помассировав подушечкой большого пальца анальное отверстие, погружает его туда на одну, потом на две фаланги. Через тонкую пленочку внутри Джун ощущает налитые кровью вены на члене брата и добавляет ещё палец, растягивая узкую попку. Пальцы беспрепятственно скользят внутри, обильно смазанные текущей и перевозбуждённой девушкой. Она хрипло постанывает в ответ на его действия. Юнги зацеловывает её лицо и тихо шепчет на ухо что-то. Всё происходит медленно, нежно. Сегодня не день страсти, а день любви. И они оба будут любить свою девочку. Такую маленькую, хрупкую, всю для них двоих. Ей должно быть хорошо с самого начала и до конца. Она должна чувствовать их благодарность за свою любовь и за то, что она принимает их, желает их, с готовностью позволяет им одновременно заполнить её, растянув её маленькие тугие дырочки.       Когда всё наконец готово, Намджун приставляет головку к пульсирующему отверстию и аккуратно погружается в него, замирает, войдя до упора. Затем наклоняется к Манволь и, дождавшись одобрительного кивка головы с её стороны, начинает двигаться. Через несколько поступательных движений, к нему присоединяется Юнги. Пары толчков братьям достаточно, чтобы синхронизировать удобный ритм.       Манволь к этому моменту уже перестаёт что-либо ощущать, кроме максимального растяжения и невероятного трения внутри. Ей не хватает дыхания, ей жарко. На каждом их движении она вновь и вновь сдавленно хватает ртом воздух, не зная, за что ухватиться руками. Тело хочет одновременно и вывернуться, избавившись от чрезмерно ярких, острых ощущений, и насадиться ещё глубже, почувствовать эту идеальную наполненность ещё сильнее. Её начинает бить мелкая дрожь. Намджун перехватывает девушку сзади за плечи и прижимает к себе вплотную. Юнги спереди обхватывает ладонями её грудь и начинает ласкать. И всё это при не останавливающихся ни на секунду мощных толчках. Два толстых напряжённых члена одним движением толкаются в тесную глубину до упора, раз за разом. Сладкое, невыносимое трение. Полное, безраздельное обладание. Каждый из троих чувствует друг друга. Каждый принадлежит этому триединству.       Искрящийся зуд начинает собираться с каждого места касания по всему телу. Манволь не видит стен спальни, не слышит ничего, она отсоединена от этого мира. Только сладость, только эти пузырьки, бегущие под кожей. Пока наконец они не накапливаются в районе солнечного сплетения, и не становится так невыносимо разрывающе. Она дёргается, пытаясь вырваться, но ей не дают, и тогда всё взрывается, пронизывая острыми искрами всё тело до самых кончиков пальцев. Манволь громко кричит. Тело сокращается в сильных спазмах, посылая волны сумасшедшего удовольствия. Юнги не выдерживает и тоже со стоном изливается в неё, пульсирующими толчками выплескивая сперму, дополнительным давлением доводя до предела и Намджуна, который кончает последним, крепко прижимая к себе девушку и уткнувшись носом в её взмокшие волосы.       Сумасшествие.       Или волшебство.       Или и то, и другое.       Одновременно.