У драконов молчаливые глаза

Two Feet — I feel like I’m drowning

      Незаметно подкрадывается июнь. Чуть обделяет теплом, зато щедр на дожди. Манволь тоскливо смотрит в окно. Давит буквально всё: небо, город, стены, постоянная опека.       Можно любить шум дождя, но лишь тогда, когда он редок. Можно находить мрачную романтику в затянутом тёмными тучами небосклоне, когда устаёшь от ясного неба и яркого солнца. Можно наслаждаться спокойствием родного дома, когда задёрган делами и обязанностями, а душа требует тишины и уюта. Можно любить заботу, когда тебе её не хватает.       Но вода с неба льётся постоянно, выходы Манволь из дома можно пересчитать по пальцам рук, и даже тогда рядом с ней беспрерывно то Юнги, то Джексон. Супермаркет? Не одна. Судебное заседание? Под конвоем. Клуб? Под строжайшей охраной. Как бы она ни любила обоих, но нахождение рядом 24/7 второй месяц подряд начинает выматывать. Ещё больше выматывает… полное затишье. С тех пор, как дядю подстрелили, ни одного тревожного звоночка. Всё настолько совершенно в порядке, что это уже становится тревожным звоночком само по себе. Дела выправили, репутация клана не пострадала, бизнес выстоял. Нападений больше не было, Мингю не нашли. Братья тоже хмурятся и считают, что такая тишина — это предвестник серьёзных проблем.       Входная дверь щёлкает. На пороге появляются Намджун с Чимином. Второй, махнув ей приветственно, уходит на кухню. Что-то начинает шуршать, щёлкать и шуметь. Судя по звукам и потянувшемуся оттуда запаху — он делает кофе. Деловой какой. Как к себе домой пришёл. Намджун подходит к Манволь, смотрит на неё и, понятливо улыбнувшись, просто раскрывает руки в стороны. Она послушно утыкается в тёплую грудь и обнимает спину ладонями, растопырив пальцы пошире. Большой, не обхватить. Большой и надёжный. Вытащив ему рубашку из брюк, она просовывает руки под неё. И тёплый. Он лишь смеётся и гладит её по волосам.       — Закончили? — раздаётся ехидное со стороны кухни.       Манволь выглядывает из-за Намджуна. Чимин стоит, оперевшись о косяк и сложив руки перед собой. Она закатывает глаза и корчит ему недовольную рожицу. Он в ответ передразнивает её тем же самым выражением и, победно фыркнув, удаляется обратно. Ей приходится отпустить Кима. Он напоследок целует её и уходит в спальню. Она же плетётся на кухню.       Там её ожидает саркастичный взгляд помощника прокурора и горячий кофе. Первый бесит, второй успокаивает.       — Я что пришёл-то…       — Да уж объяснитесь, Чимин-щи.       — Не язви. Хван Хенджин — всё.       — Что значит «всё»? — непонимающе смотрит она на него.       — Признан виновным, осуждён на семь лет.       — Так быстро? Но ведь прошло всего несколько месяцев?       — Не знаю, на кого там надавил ваш волшебный патологоанатом, но «крыша» Хвана отказалась его защищать. А без защиты дело совсем плохо. Прокуратура сообщила его отцу, что потребует огласки дела…       — Какие вы, оказывается, мстительные ребята. Огласка ведь совсем не обязательна в таких категориях дел, даже наоборот, — перебивает его Манволь.       — Совершенно верно, моя внимательная «почти коллега», — язвительно соглашается Чимин. — Но даже моё осторожное руководство, поняв, что этого мелкого гадёныша больше не прикрывают, решило оторваться на нём по полной. Да — жестоко, да — неправильно. Но кому понравится много лет чувствовать себя тупой марионеткой в руках богатых мира сего. Хваны знатно истрепали всем мозги, не видя никаких берегов. В общем, после угрозы огласки отец Хенджина согласился со всеми обвинениями, лишь бы мы отказались от журналистов, отозвал семейного адвоката и просто… исчез.       — Исчез?       — Да. Просто оставил сына нам и перестал отвечать на звонки и сообщения.       — Кошмар…       — Да. Но младшего Хвана жалеть никто от этого не стал. Он просто всё подписал, со всем согласился. Даже не потребовалось вызывать всех свидетелей. Пара заседаний, и судья вынес решение.       — Это — нечто, — Манволь в шоке.       — Нечто — это ваш патологоанатом. Вам несказанно повезло, что такой человек, как Чон Хосок, на вашей стороне.       — Я не была бы так уверена. Он меня пугает.       — Ли Манволь напугана? Я должен зафиксировать этот исторический момент! — Чимин деланно достаёт смартфон и изображает, будто наводит камеру на девушку.       — Запиши в книжечку личных карьерных достижений помощника прокурора Пака. На любой странице: книжечка всё равно пустая, — не отстаёт в сарказме Манволь.       — Так что не так с Хосоком?       — Он жуткий.       — Не без этого.       — Ты не понимаешь. Он жуткий не только из-за своих странных улыбок не к месту и не ко времени. Он имеет такую власть. Кто он? На кого ещё он может повлиять? А если он обернётся против нас? Какие у него вообще причины быть на нашей стороне? Да ещё и так подставляться с Хенджином. Хваны не последняя семья в городе. С ним что-то не чисто.       — Манволь? — неожиданно серьёзным тоном спрашивает Чимин.       — А?       — Ты как?       — Плохо, — она тоже забывает о привычных шуточках. — Вроде всё успокоилось, но это нервирует только ещё больше. Мы разгребли всю юридическую кашу. Теперь дела идут в гору. Дядя выздоравливает, папа почти успокоился со своим тотальным контролем и даже немного вернулся к бизнесу. Но ответов на большинство вопросов так и нет. Вот как так вышло, что дядя совершенно не заметил назревающего коллапса в делах? Почему папа так остро на это всё отреагировал? А Мингю?       — А что Мингю?       — Он был такой милый, добрый и общительный парень. Я до сих пор не могу поверить, что всё это было лишь для того, чтобы следить за нами как можно ближе. Вдруг мы ошиблись? А Чон Хосок? Вдруг он — тоже наша ошибка, о которой мы пожалеем больше всего? Ненавижу недостаток информации.       — Хочешь, я попробую что-нибудь поискать по прокурорским архивам?       — А ты можешь? — недоверчиво смотрит на Чимина Манволь.       — Для тебя, Манволь, всё, что угодно, — глядя прямо ей в глаза, отвечает тот. — Но многого тоже не жди. Мы всё-таки контора законников, а не криминальный архив. Да и не совсем ясно, в какую сторону копать…       — Спасибо.       — Да не за что пока, но я постараюсь, честно.       — Всё равно спасибо, правильный помощник прокурора Пак Чимин, и… прости, наверное.       — Боже, — Чимин в наигранном шоке прикладывает руку к груди, — что я слышу? Извинения от самой Ли Манволь? Мои уши меня не обманывают сегодня?       — Нет, дурачьё пафосное, — улыбается девушка. — Омо, принимай их лучше быстрее, а то могу и передумать.       — Конечно, принимаю, золотце, но я просто обязан узнать один небольшой нюанс: а за что нужно простить?       — За то, что считала тебя глупым, потому что ты думаешь не так, как я.       — А теперь?       — А теперь я считаю, что ты просто думаешь не так, как я.       — Ли? — снова серьёзно говорит Чимин.       — А?       — Я тебя и высокомерной беспринципной выскочкой любил.       — Больше не любишь? — грустно усмехается Манволь.       — Тебя нельзя не любить, маленькая Ли. Просто помни, что правильным человеком быть очень больно, поверь праведному дураку. А я так не хочу, чтобы тебе было больно.       Ещё немного поговорив, он уходит, и на кухню приходит Намджун.       — Наговорились, голубки?       — Всё слышал?       — Слышал.       — И что думаешь?       — Что я тоже не хочу, чтобы тебе было больно, — мягко говорит он.       — И для этого сделаешь больно другим, да?       — Тебя это волнует?       — Что, если да? — с вызовом говорит Манволь.       — Тогда мне надо обсудить это с Юнги, — Намджун уже насторожен, ему не нравится, куда поворачивает разговор.       — Чтобы решить, что я такая, другая, вам больше не нужна? — в голосе Манволь слышны первые нотки истерики.       — Так, детка, Юнги сегодня будет поздно, разговаривать по душам я не умею, могу только оторвать голову чертовому Паку, — на имени помощника прокурора он почти рычит, — который что-то там тебе растревожил. Но это потом, а сейчас делаем следующее: ты идёшь ко мне на ручки, мы идём на диван и устраиваем вечер кино, окей? — девушка нехотя кивает. — И никуда я тебя не отпущу, ни такую, ни какую-то другую, что бы ты там ни имела в виду, окей?       Получив второй согласный кивок, Намджун протягивает руки к Манволь. Она хмурится, но послушно залазит на него, недовольно укладывая голову ему на плечо. Он прямо так относит её к дивану и усаживается в центре. Вначале просмотром фильма занят лишь Джун, а она молча сопит ему в шею, не поднимая глаз. Он лишь терпеливо ждёт.       Наконец она немного успокаивается, нервы отпускают, ей приходится немного вывернуться из его объятий, чтобы увидеть происходящее на экране. Она не слышит и не знает, но, когда это происходит, Намджун тихо выдыхает и его сердце начинает биться спокойнее. Сегодня обошлось.       Но что, если бы Манволь не успокоилась? Когда-нибудь ведь наступит момент, когда его объятий станет недостаточно, чтобы доказать любовь? Юнги объяснял ему, что не нужно ничего доказывать и что здесь от них двоих ничего не зависит, сказал, что это просто способ, которым чувствует раненое сердце: постоянно болит. И нужно просто ждать. Ничего сделать нельзя. Он, конечно, лучше понимает в душевных метаниях, но Намджун не хочет ему верить. Он старший брат, и на нём ответственность за младшего и их девушку. В этом мире «просто ждать» — не метод и не стратегия. Нужно действовать. Осталось придумать, как.       Манволь вообще ничего не понимает ни в себе, ни в этих своих, новых для неё, переживаниях. Лишь ждёт, когда её отпустит. Она верит Намджуну, верит Юнги. И особенно верит чертовому Пак Чимину, который пришёл и разбередил гниющую рану в её душе. Но и одновременно будто очистил её. Болит, но понятно — что и понятно — почему. Она не глупая и прекрасно понимает, что страхи — скорее всего, просто страхи. Только почему-то облегчает это понимание не надёжный Джун, и не понимающий Юнги, а вредный Пак. Просто потому, что в его честности она уверена абсолютно. Его идиотская честность и правильность в своё время развела их: он плакал, когда говорил, что они не могут больше быть вместе, хотя он всё ещё любит её больше жизни, что он пытался ради неё переломить себя, но не смог, что никогда защитник закона не сможет быть с дочерью главы мафиозного клана. Чимин не солгал ей ни единого раза и не лгал сейчас.       Если он говорит, что любят не за что-то, а просто так, значит — это правда. Если он говорит, что братья ради неё свернут горы, значит — это правда. Если он говорит, что её страхи беспочвенны — значит, это правда. И если он говорит, что обсуждать своих мужчин с ним — полная дурость, значит, это правда. Странно, раньше вообще почти не требовалось ни с кем обсуждать мужчин. С папой и дядей — проблематично, с Джису — бесполезно, разве что так, только посплетничать за чашкой кофе. Любые решения по поводу своих отношений Манволь могла принимать сама и не было никакого смысла с кем-то об этом разговаривать. Никто и никогда не был рядом с ней достаточно долго, чтобы создать хоть какую-то проблему для глубокого осмысления. Либо никто и никогда не значил достаточно много, чтобы заслужить осмысление.       Фильм закончился давно, а они так и сидят тихо вдвоём на диване. Каждый думает о своём, а в итоге думают друг о друге. И немного о Юнги. Уже почти вечер, а его всё нет.       В тишине со стороны прихожей раздаётся звонок.       Открывать уходит Намджун. Когда Манволь поднимает голову, она видит его, застывшего у порога в напряжённой позе, а в дверях стоит Джису и мелко трясётся. Её волосы растрёпаны, явно наспех собраны под заколку, глаза опухли от слёз, всё лицо мокрое, а на запястьях видно наливающиеся синяки. Господи, опять он.       Манволь подскакивает с места, заводит её в квартиру, бережно придерживая её за плечи, и усаживает на кресло. Джун закрывает дверь и приносит девушке тёплый плед, оставаясь стоять немного сбоку и позади. Он не знает, что произошло, но предположить не составляет труда, поэтому ему кажется верным не мельтешить у женщин на глазах. Джису беспрерывно всхлипывает, не способная произнести ни слова сквозь слёзы. Манволь обнимает её, слегка укачивая и успокаивая, и гладит по голове. Проходят долгие и тяжёлые десять минут, прежде чем девушка наконец затихает. Она поднимает свои огромные оленьи глаза на подругу, и той хочется прибить этого гада, который до сих пор жив лишь чудом.       — Манволь, ты не знаешь, где Джексон?       — Кто это сделал, Джису? Это он, да? Это отчим? Опять?!       — Да, я снова отказала ему, а мама сейчас в командировке, а миссис Ян сегодня выходная, и никого не было, и вот… а где Джексон? Я звонила ему, но он не отвечал, и я…       Манволь молча пялится на неё. Во-первых, первое, о чём думает эта дурында, это не план мести и убийства этой твари, её отчима, а ненаглядный Джексон. Во-вторых, а где, действительно, чёртов Джексон? Почему она здесь, а не под его защитой?       — Намджун?       — Я уже звоню Юнги. Он с ним сегодня.       Ему не жить. Им обоим не жить. Джун видит это на лице Манволь. Юнги слышит это в голосе брата даже сквозь трубку, а когда узнаёт про ситуацию, то просто односложно кидает: «Сейчас будем», после чего его сменяют короткие гудки.       Воздух в квартире наэлектризован.       Намджун напряжён и пытается сообразить, стоит ли ему предпринять что-то кроме звонка. Джису — подруга Манволь и хорошая девушка, хоть и со своими, непонятными ему, странностями. Она нравится ему, и видеть её боль и слёзы неприятно и вызывает в сердце воспоминания о собственных старых ранах.       Ли в бешенстве. Мало того, что этого чёртова отчима стоило прибить, ещё когда они были девочками, и она поняла, что именно тот периодически делал с Джису. Её бестолковая маманя ничего не видела и не понимала. Девочка не могла сказать матери, чтобы та с ним разошлась, или пойти в полицию, потому что иначе их уровень жизни упал бы очень серьёзно: мать зарабатывала мало, дочь не зарабатывала ничего. Расскажи она что-нибудь, красивая картинка идеальной семьи разбилась бы и разбила матери жизнь и сердце. А Джису обожала мать. Манволь всегда считала, что это никчёмное и дурацкое оправдание. Этой женщине нравилась её красивая жизнь, и она даже не задумывалась о плохом. Неужели она не замечала синяков? Неужели не видела ничего подозрительного в поведении мужа и дочери? Или видела, или, возможно, подозревала, но закрывала глаза? Никакая бедность не может быть хуже того, что перенесла Джису. Никакая идеальная картинка не стоит надругательств над ребенком. Пока мать находилась дома, отчим ничего себе не позволял и вел себя, как примерный семьянин. Только вот гастроли у неё были не редкостью. Дядя сказал в такие дни приглашать подругу к ним с ночевкой. Манволь так и сделала. Только вот не сказала дяде, что пару раз зашла к Джису в гости сама. Навредить она никому не могла, а вот устроить показательное выступление — легко. Пока подруга ушла переодеваться, она отослала телохранителя в машину за учебниками, а сама на глазах отчима прицельно расстреляла стеллаж с сервизом из своего розового Taurus’а. После чего, глядя насмерть перепуганному мужчине прямо в глаза, с насмешкой спрятала пистолет обратно в сумочку. Вернувшийся телохранитель лишь с укором осмотрел место происшествия. На его вопросительный взгляд Манволь похлопала глазами и сообщила, что «она не любит, когда её расстраивают, потому что тогда она становится страшно неловкой и портит предметы», а ещё, что ей очень жаль, что она уже извинилась перед господином и вообще не нужно сообщать о таких мелочах папе.       С тех пор проблема почти исчезла. Почти. Потому что иногда эта дрянь умудрялся напиваться и забывать о наличии границ и берегов. А Джису любила мать. Даже когда выросла, то все равно боялась. Он по-прежнему контролировал все деньги в семье, и проявить самостоятельность или съехать не было возможности. К тому же она опасалась, что если она начнет слишком активно сопротивляться или переедет, то он озлобится и переключится на жену.       С появлением Джексона всё изменилось.       Джису металась как кошка на раскалённой крыше. Она больше не могла ничего позволять отчиму. Не тогда, когда есть Джексон. Это было бы неправильно. Неправильнее, чем навлечь проблемы на мать. Джексон был важнее. То, что между ними — чистое, светлое, хорошее. Пошатнуть это казалось кощунством. Но и оказаться избитой отчимом за отказ она тоже не могла. Если бы Джексон такое увидел — подонок не выжил бы. Манволь точно знала. Знала и Джису. Поэтому, как только мать уезжала, она искала все возможные способы не ночевать дома, не пересекаться с отчимом, упрашивала прислугу остаться с ней на ночь. Лишь бы Джексон никогда не узнал, не сделал страшного. Потерять его она не могла.       Щелчок замка. В комнату вваливаются Юнги и Джексон. Оба явно навеселе, но первый даже в невменяемом состоянии всегда способен соображать, поэтому сейчас стоит в дверях и придерживает пошатывающегося Вана.       — Джексон! Ты пришёл! Я звонила тебе, но ты не отвечал… — Джису снова начинает всхлипывать.       Ван фокусирует глаза на Джису, его брови хмурятся, до затуманенного мозга доходит, что происходит. Он отталкивает Юнги, делает пару шагов к девушке. Несколько раз старательно моргает, быстро трезвея. Зрачки сужаются, а глаза раскрываются шире. Он трёт лицо обеими руками, потом шумно выдыхает. Протягивает ладони вперёд и опускается около Джису на колени, хватая её за пальцы и целуя.       — Твою же ж мать… Зайка! Маленькая моя… прости меня! Прости меня, пожалуйста! Господи, какой я дурак… Джису, прости меня…       — Ну что ты, зайчик, — она успокаивается, гладя его по волосам, и улыбается расслабленно. Потом улыбка медленно сходит с её лица, девушка слегка бледнеет, опускает взгляд на свои руки с синяками, которые держит Джексон, до неё доходит. Она поворачивает голову к Манволь, и одними глазами, расширенными от ужаса, просит помощи. Опять.       Манволь подавляет в себе злость и крики только потому, что сзади её за плечо придерживает Намджун, а Юнги побитой собакой стоит у стены и виновато смотрит то на неё, то на брата. Она говорит себе успокоиться, потому что, судя по всему, нормально решить проблему, которая уже возникла, и ту, которая сейчас, с минуты на минуту, возникнет — придётся ей. Братья пока не в курсе, Джису только что сообразила, что в истерике сделала то, чего больше всего боялась, а до стремительно трезвеющего Джексона вот-вот дойдёт. И кому-то, видимо, ей, нужно сейчас всем всё объяснить и постараться удержать их от опрометчивых решений. Хотя она сама была бы согласна с наиболее опрометчивым: убить к чертям собачьим этого престарелого обмудка и закопать его подальше за городом. Но первая злость уже почти прошла, за ней пришло холодное обмозгование ситуации.       — Зайка, а что случилось? Что у тебя с руками? — вот он, вопрос, которого так боялась Джису.       — Я… Джексон, это… это… Манволь, это?.. — дрожащим голосом она обращается к подруге, пытаясь как-то выкрутиться.       — А что Манволь? Говори уже ему как есть, Джису.       — Нет!       — Джису, Манволь? Что происходит? Кто-нибудь мне объяснит?       — Значит, так. Джексон — сидишь, слушаешь меня и Джису, и после — не шевелишься даже. Юнги, закрой дверь и не дай ему выйти. Намджун, подстрахуешь Юнги.       — Да что, блять, происходит?       — Джису, объясняй ему, что происходит. Тебе придётся. Давай, не смотри на меня так. Дальше я проконтролирую.       — Джексон, это… — Джису всхлипывает, — это — мой отчим. Он… иногда делает… делает со мной… делал! Делал плохие вещи. Но больше не делает, Джексон! Я клянусь! Я ему больше не позволяю! А если я не позволяю, то выходит… вот так. Но только не нужно ничего ему делать, Джексон!       Дернувшегося было Джексона осаживают Манволь и Намджун. Джису рыдает в голос. Глаза Юнги чернее ночи.       — Что значит: «Не нужно ничего делать», зайка? — бесстрастный спокойный голос Вана пугает. — Почему ты мне не сказала? Как после такого я могу «ничего не делать»?       — Не нужно! Пожалуйста! Моя мама, она не переживёт!       — Мама?! Она знает?       — Нет! Нет! Она ничего не знает, не нужно ей знать… Она так счастлива, для неё это всё так важно: карьера, большой красивый дом, настоящая семья. Не нужно…       — Какое интересное понимание счастья… Манволь, ты мне не запретишь, я не буду бездействовать, — Джексон встаёт и в упор, жёстко, смотрит на Манволь.       — Я знаю. Сама устала смотреть на это и не иметь возможности что-то сделать, — она вздыхает и трёт пальцами виски. Намджун подходит к Джексону, тихо переговаривается с ним, затем возвращается к Манволь, наклоняется к ней и что-то долго шепчет на ухо. — Да? Ты уверен? — он кивает. — Ван, ты согласен? — тот уверенно кивает в ответ. — Хорошо, замечательно. Так и сделаем. Ван, ты сейчас берёшь Джису и вы едете домой. К тебе домой. Джису, завтра отправлю своих ребят, они заберут и перевезут твои вещи. Больше ты туда не вернёшься.       — Но…       — Никаких «но». Матери скажешь, что переехала к жениху. Надеюсь, это не расстроит её картину «счастливой» семьи? — в тоне Манволь слышен нескрываемый злой сарказм.       — Жених?       — Зайка, жених — это тот, который будущий муж, — нежно улыбаясь, поясняет Ван, на что девушка удивлённо хлопает глазами, но плакать перестаёт.       — Джексон, а ты запомни: делаешь так, как скажет Намджун. Без самодеятельности. Вы слышали Джису, вы слышали меня. Я надеюсь, что твой план будет так же хорош, как и всегда, Дракончик.       — Конечно, детка.       Внезапным громом в тишине раздаётся звонок телефона. Все оборачиваются к Намджуну. Он снимает трубку.       — Да, Джейкей? Что? Да. Так. Чёрт. Спасибо, Джейкей. На связи.       Все продолжают вопросительно смотреть.       Кто такой Джейкей, в этой комнате знают трое: Намджун, Юнги и Джексон. Девушкам тоже придётся рассказать. И он рассказывает. Предысторию о старой детской дружбе, жизни на улице и роли мальчика со шрамами на лице в этой жизни. О том, что мальчик занимается распространением наркотиков и делами много хуже этого, а в подчинении у него сотни детей-беспризорников, тенями снующие по городу, незаметные никому, а потому идеально годящиеся на роль информаторов. Никто из работодателей никогда не видел лицо Джейкея. Джексон — тоже. Намджун и Юнги видели. Джун считает, что лучше бы не видел, а Юнги — почти единственный, кого мальчик со шрамами считает другом.       Когда в клане Ли началась заварушка, братья быстро сообразили, что найти почти неуловимого человека в белых перчатках можно только с помощью детей Джейкея. Но даже у них это заняло немаленькое количество времени. Загадочный человек сам был почти тенью. И вот, наконец, им это удалось. О высоком худом мужчине в белой рубашке с высоким воротом и манжетами, чёрном длинном приталенном пальто, с галстуком и длинным бордовым шёлковым шарфом, в белых перчатках и с завязанными в низкий хвост длинными, чёрными, как смоль волосами, пошли разговоры. Беспризорники отследили его, но не смогли узнать, кто это. Никакой информации. Будто этот человек не существовал. По крайней мере в этой стране.       А потом им повезло. Они опознали одного чиновника, с которым неизвестный тайно встречался всего один раз. Им оказался знакомый Чон Хосока. Хосоку удалось его разговорить и выяснить имя, которым странный человек представился.       Огай Мори.