У драконов молчаливые глаза

Слепые живут наощупь, трогая мир руками, не зная света и тени и ощущая камни: из камня делают стены. За ними живут мужчины. Женщины. Дети. Деньги. Поэтому несокрушимые лучше обойти стены… (Иосиф Бродский, 1958)

      С высоты птичьего полета Сеул всё так же прекрасен и противоречив. Кажется, что на земле раскинулось поле боя. Сражаются все и со всеми: природа, стекло, бетон, люди, воздух, вода, электричество. Зелень парков накатывает густыми насыщенными волнами на ярко сверкающие на солнце зеркальные высотки. Те стоят накрепко, лишь иногда создаётся впечатление, что пошатываются от сильного ветра, вечно гуляющего по полуострову и несущему запах и душу моря в эти задохшиеся в себе города. Небоскрёбы шатаются, но стоят, цепко опутанные миллиардами проводов, в которых несёт свою искрящуюся жизнь современность. Несёт в каждый уголок, будь то маленькая деревня, или огромная столица. Достаёт от небесных высот, где обитают сильные мира сего, до самого дна трущоб с постоянно подтапливаемыми подземными квартирами бедняков. Связаны все. Не скроется никто.       На этаже, что ближе к облакам, за бликующими панорамными окнами расположен конференц-зал, в котором во главе длинного круглого стола сидит Ли Манволь. Чуть позади, в мягком кресле расположился её дядя, Ли Джисон. Сбоку на пол уселся Юнги, исподлобья наблюдая за происходящим. За столом небольшими группами распределились мужчины в костюмах. Некоторые из них спокойны, молча изучают документы, разложенные перед ними. Другие — напряжены и со слабо скрываемым недовольством смотрят на молодую девушку.       Прямо рядом с ней, по правую руку, изучает содержимое большого блокнота в кожаной обложке человек, ни возраст, ни пол которого с чёткой уверенностью определить нельзя. С одним и тем же успехом ему может быть от двадцати пяти до шестидесяти. Он высок, строен, обладает узкими плечами и тонкими кистями с длинными пальцами. Его волосы уложены в аккуратную косу, лицо и ногти ухожены, но следов декоративной косметики нет. Зато есть холодный лёд в глазах и непоколебимая уверенность в себе, он почти единственный, кто смотрит на Манволь без единой капли презрения, подобострастия, страха и других низменных эмоций.       Это Теён. По матери — он тоже Ли. По внешности — эльфийский принц. По характеру — обломок айсберга. По должности — секретарь. По существу — кровеносная система клана уже несколько десятилетий. Ответственный, исполнительный, бесстрастный, он служил ещё при отце Джихёка и Джисона, держа в своих руках информацию обо всём, что происходит в делах и отношениях семьи Ли. Именно он удерживал на плаву бизнес, пока старый Ли с двумя сыновьями выгрызали в разборках право клана на существование. Он следил за всем и направлял, когда после смерти отца молодые братья постепенно вливались в ведение дел. Джихёк — мозг, Джисон — правая рука, Манволь — маленькое сердце клана. Безликий Теён стоял за их спинами годами, помогая и страхуя. В его руках все связи, все контакты, все данные и весь компромат. Его боятся все, и никто не посмеет косо на него посмотреть. Вот и теперь он неизменно рядом с Манволь, потому что благо клана — в первую очередь.       — Господин Чон? Что по предварительной отчетности за второй квартал?       — Я подготовил, да, после совещания направлю весь пакет документов на почту, госпожа, — сухонький мужчина в огромных очках отвечает, не отрывая глаз от стопки бумаг перед собой, — но однозначно сказать Вам, что мы выправились, конечно, ещё не могу, не могу. Да.       — Всё плохо?       — Нет, что Вы! После всех этих, — он неопределённо машет рукой в воздухе, — проблем, что нас настигли, моё мнение — мы ещё легко отделались. Но у нас, во-первых, серьёзный недобор из-за сорванной сделки с Hanyoung Wood Tech по деревообработке, да, а во-вторых, на нас так и висят крупные недоимки по налогам на прибыль и земельному налогу.       — В прошлом квартале ведь закрывали эти неоплаты?       — Не полностью, госпожа Ли. Не хватило средств. Ещё раз повторюсь: план бюджета был сильно нарушен, восстанавливать будем до конца года, возможно, перекинется на следующий, да. — ему что-то шепчет на ухо молодой коллега рядом, — Ах да, нами рассматривался вариант перехода части дочерних компаний на другие системы налогообложения, тогда по налогам нагрузка на наши финансы уменьшится, закроем дыру к концу третьего квартала. Либо, — он поднимает голову от документов и поверх очков смотрит на Манволь, — госпожа может «договориться».       Манволь смотрит на него в ответ, задумывается. Договориться — это снова встречаться с налоговым комиссаром. Предложить взамен им сейчас нечего, значит, помощь, если и будет оказана, пойдет в долг. Ситуация и без того слишком напряжённая, никто не знает, что ещё приготовил этот Огай Мори. Лучше оставить комиссара про запас, иначе клан потом не расплатится по таким долгам. Да и разговоры пойдут: одно дело договорённости, другое — быть наглухо обязанными законникам, которые могут потребовать что-то несовместимое с авторитетом Ли.       Она качает головой. Теён незаметно для всех одобрительно ухмыляется.       — Нет, господин Чон. Остановимся на варианте со сменой системы налогообложения.       — Как скажете, госпожа.       — Господин Лим?       — Да? — в голосе молодого, прилизанного мужчины, возглавляющего отдел, который работает с недвижимостью и земельными участками, сквозит презрение и недовольство, двое сидящих рядом с ним тоже не скрывают своего отношения к девушке.       Джисон поднимает на него взгляд, Юнги тоже меняет позу, чтобы было удобнее смотреть на наглого паренька. Манволь не реагирует.       — Что «да»? Я Вас слушаю. Что по гостиничному комплексу?       — Работаем, — нехотя выплёвывает тот.       Взгляд младшей Ли тяжелеет.       — И что "наработали"?       — Я думаю, мы сообщим Вам, когда всё будет готово, госпожа Ли. Незачем дёргать нас без причины, когда Вам хочется поболтать между маникюрами.       — Теён? — поворачивается она к секретарю.       — Да, госпожа?       — Как долго у нас работает господин Лим?       — Пять лет, госпожа.       — Чудесно! — неожиданно для всех хлопает в ладоши Манволь. — А значит, он будет уволен в юбилейную дату!       Господин Лим дёргается было в её сторону с ненавистью на лице, но за спиной Ли уже стоит Юнги, плотоядно улыбаясь и покачивая на указательном пальце неизвестно откуда взявшийся нож, выпрямляется в кресле Джисон, а сбоку от Манволь неодобрительно смотрит на наглеца Теён.       Лим осекается, оборачивается на своих коллег, ища в них поддержки, но те быстро смекнули, что к чему и аккуратно отодвинулись от него подальше, однозначно выражая свою позицию. Он возмущённо дышит, открывая и закрывая рот, будто подбирая слова, чтобы высказать, но Ли прерывает его метания.       — Освободите помещение, господин Лим, пока не сделали себе хуже.       Он встаёт, нервно толкает стул и выскакивает из конференц-зала. Из-за двери слышно его крики и проклятия.       — Теён, надо поручить отделу кадров подобрать кандидатуры на замену. Срок: два дня. Сначала пусть посмотрит Джисон, потом Намджун, потом передайте мне.       Секретарь кивает и записывает в свой блокнот. Манволь устало вздыхает, а затем возвращается к совещанию, оглядывая оставшихся присутствующих.       — Ещё желающие высказаться есть? Давайте как-нибудь сразу, чтоб решить вопрос и перейти к более важным делам.       Все молчат, даже полный пожилой господин в конце стола. Ему явно есть что сказать, но он не так глуп, как молодой Лим, посему благоразумно помалкивает, держа своё мнение при себе.       — Господин Хе? — обращается Манволь непосредственно к нему. — Что у нас с трафиком?       — Без особых происшествий, госпожа. Было два срыва поставки со стороны Чхве, мы направляли запрос.       — Что говорят?       — В одном случае вина лежит на китайцах, оговорённый товар застрял на границе и до Чхве в принципе не дошёл. Во втором случае их собственные ребята застопорили процесс.       — Информацию перепроверили?       — Да, — пожилой господин тяжело вздыхает и косится на Юнги. — Ваши «информаторы» подтвердили версию Чхве.       — Хорошо. А по суммам?       — Мелочевка. Мы выставили им расчёт и убытки. Часть денег уже вернулась нам.       — Хорошо. Продолжайте контролировать всё, что идёт с их стороны. Мне не нравятся их подвижки, прямо чую, что-то за этим кроется. Господин Хан, — обращается она к последнему мужчине, руководителю юридического отдела — к Вам вопросов нет, Ваши отчеты я посмотрела ещё вчера. Дядя хочет с Вами пообщаться, введите его в курс дел, которые он пропустил, пока отсутствовал. Кого-то ещё нет? — она поворачивается к Теёну.       — Да. Нет господина Хо.       — А, да. Он работает с логистикой. Он был мне нужен по китайским поставщикам.       — Его уведомили, никаких сообщений от него не поступало. Запросить информацию?       — Да, Теён, пожалуйста, — она вздыхает. — Все могут быть свободны. Что у нас на эту неделю, «порадуй» меня, — поворачивается она к секретарю. Тот послушно раскрывает блокнот.       — Судебное заседание на 10:00 во вторник, на 15:30 в четверг и на 10:45 в пятницу. Вы просили организовать встречу с руководителем департамента земельных отношений, столик забронирован, среда 12:00, ресторан Gaon.       — Хорошо. Ещё?       — От клана Чхве пришло приглашение на благотворительный вечер на субботу.       — Обязательно быть?       — Да. Это мероприятие давно запланировано, список гостей внушительный, будет мэр.       — Чёрт, ладно.       — Госпожа?       — Да?       — Мне не нравится это приглашение, хоть мы и обязаны туда явиться.       — Почему?       — Чхве всегда слали пригласительный на двоих, как дань уважения обоим братьям Ли. Сейчас пригласительный на одну персону. Либо это выражение неуважения, либо…       — Либо эти сучьи дети всё-таки что-то задумали. И то, и то плохо. Либо они обнаглели, либо они обнаглели вкрай.       — Совершенно верно, госпожа, — шелестит голос секретаря.       — Папа, конечно, всё ещё плох?       — К сожалению, да, госпожа.       — Хорошо. Я пойду с Джексоном, Юнги — будете наготове на всякий случай. Так, давай дальше, что у нас там по твоему списку.       Конференц-зал погружается в тишину, разбавляемую только тихими переговорами Джисона и господина Хана, и Манволь с Теёном, да шелестом бумаги в перебираемых документах. Июньский воздух окутывает помещение, просачиваясь сквозь панорамные окна, вентиляцию. Он греет лакированную поверхность дубового стола, обивки кресел. Тепло слоится потоками, перемешивая запах горячей пыли, кожи, дорогого парфюма. Птицам снаружи не понять, почему глупые люди на такой высоте не летают, почему, забравшись почти в небо, возвышаясь над другими, они дышат теснотой, а не облаками и ветром. А небоскребам не понять, почему глупые птицы живут в вечных метаниях вместо того, чтобы крепко и незыблемо стоять на земле. А люди просто сменяют гомон на тишину, страх на спокойствие, горячее солнце на мягкую тень. Просто потому, что могут. И хотят иногда отдохнуть от правил и порядков, от проблем и напастей.       Когда решение вопросов подходит к концу, Манволь подвозит дядю домой. Его автомобиль ещё пару недель будет в ремонте после того, как его разнесли нападавшие, а сам он не хочет ни садиться за руль, ни доверять новому нанятому шоферу. Сложно его за это судить. С доверием нынче у них у всех большие проблемы. Отец и дядя доверяют только семье и своим проверенным знакомым, Манволь — семье, мальчикам, Джексону и Джису. И если с семьёй, Джису и Джексоном всё просто, то вот перекрестного доверия к остальным персонажам у Ли пока не получается. Она — подозревает всех этих «проверенных» друзей Джихёка и Джисона. Те, в свою очередь — подозревают Намджуна и Юнги. Паранойя выедает нервы всем. А вдруг и насчёт доверия семье они ошибаются?       Вот и сейчас, пока Юнги гремит чем-то на кухне у Джисона, Манволь разговаривает с дядей, но с обсуждения его здоровья и дальнейших планов опять скатывается к вопросам и подозрениям.       — Мне не нравится, как всё это выглядит, дядя. И твоё отношение не нравится тоже.       — Манволь, милая, просто некоторые вещи объяснить сложно…       — Ну хорошо, ты не заметил множества косяков в работе своих юристов… хотя нет, не хорошо. Я до сих пор не понимаю, как такое могло произойти. Неужели ни один отчёт тебя не напряг за этот год? Ты проверял людей? Может, это умышленно? Я ведь разбиралась только с последствиями, мне некогда было выискивать источник проблемы.       — Угомонись, солнце. Я же не зря тут задницу просиживал месяц — тоже провёл своё расследование. Как раз в поиске этого источника. Прости, что не рассказывал тебе, хотел сначала закончить.       — О, — Манволь с долей облегчения выдыхает, — и что выяснил?       — Помнишь заместителя господина Хана?       — Это у которого всегда дурацкие галстуки? Его сегодня не было, кстати.       — Да. Его не было, потому что… и не будет больше нигде. Он чистил отчёты Хана без его ведома, прежде чем они передавались мне. И сливал их.       — Дай угадаю, — Манволь трёт пальцами виски, — сливал их клану Чхве?       — Именно.       — Думаешь, это они всё это делают уже год?       — Нет, — Джисон качает головой и, хмурясь, потирает зажившее плечо. — Я согласен с твоими предыдущими выводами по поводу того, что нам гадят слишком не прицельно, будто не ориентируясь в бизнесе изнутри. Чхве-то как раз ориентируются. Да и некоторые созданные проблемы какого-то личного характера, другой клан не стал бы пугать тем несчастным утопленным юристом, срывать крупные сделки наших дочерних компаний. Так бизнес не перехватить, так его можно только развалить. Зачем им развалины? Это не выгодно.       — И какой вывод?       — Умная же, солнце. Сделай его сама.       — Они не главные. Есть кто-то ещё. И у него счёты именно с нами. С Ли.       — Знать бы кто…       — У тебя совсем нет вариантов? — недоверчиво смотрит на дядю Манволь.       — Ни единого.       — А Хосок?       — А что опять тебе Хосок?       — Он странный.       — Манволь, милая, — Джисон смеётся, — не все странные люди опасны. Я доверяю ему как себе.       — Я тоже доверяю Намджуну и Юнги, но это не мешает папе подозревать их во всём.       Джисон при упоминании Джихёка тяжело вздыхает и мрачнеет.       — Если тебе станет легче, то я с твоим отцом не согласен. Оба твоих пёсика кажутся мне надёжными. Даже тот, что маньяк.       С кухни слышится особенно громкий стук на последних словах. Тот, что маньяк, явно всё подслушивал и не со всем согласен. Манволь на это закатывает глаза, Джисон просто ухмыляется.       — Мы поедем, пока Юнги там тебе крысиного яда в сахар не насыпал. Выздоравливай, дядя. Люблю тебя.       Она целует его в щёку, забирает недовольного Мина и уезжает.       После их ухода Джисон долго сидит в кресле, глядя в одну точку. Будто племянница ушла — и с ней ушло яркое дыхание жизни. Свет стал более приглушённым, шум из-за окна стих и слышен как сквозь толщу воды, на диване, стульях, шкафах невидимой паутиной осел липкий налёт неподвижности и тишины. Потолок стал тяжелее. Тёмно-синие стены обхватывают вокруг и давят на грудную клетку, как стальные тиски. В принципе, ничего нового. Джисон поднимается, берёт со стола пачку сигарет и выходит на балкон.       Свежий воздух и звуки города врываются в мозг и в лёгкие. Он с наслаждением затягивается. Здесь, в его квартире, тоже близко к облакам. Мимо тоже пролетают птицы и смеются над ним вместе с ветром.       Над тем, что он взлетел так высоко, но не чувствует легкости и свободы.       Над тем, что в городе из стекла и бетона он забрался на верх самого надежного и неприступного здания, но безопасности и спокойствия не достиг.       Над глупым человеком, что возвышается над городом в одиночестве.       И единственный огонь, что горит на такой высоте — невыкуренная до конца сигарета. Другого не дано.       Джисон закрывает балконную дверь, возвращаясь в мёртвую тишину квартиры. Он уходит в спальню, ложится на заправленную кровать. Несколько минут проходят в бесстрастном созерцании, его мысли глубоко и далеко. Потом он открывает нижний ящик стоящего рядом шкафа и достаёт оттуда рамку с фотографией, бережно отряхивает от несуществующей пыли и кладёт себе на колени. Тяжёлый вздох. Пальцами он проводит по очертаниям женщины, которая там изображена. Её взгляд направлен в сторону, пухлые губы — покрасневшие и исцелованные, а всё тело томно изогнуто на молочно-белом ворохе простыней. Она будто после утомительно-приятного секса, лишь натянула тонкое чёрное платье и встряхнула разметавшейся светлой чёлкой. Джисон точно может сказать, что так и есть, потому что он сам сфотографировал её после. После одной из сотен проведённых вместе ночей. Её. Пранприю Манобан, жену своего брата. И свою любимую.       Пальцы сами набирают давно знакомый номер. На том конце провода отвечают, он лишь коротко соглашается. Ничего нового. Всё как всегда.       Через полчаса в квартире раздаётся оглушающий звонок.       Джисон переворачивает фотографию лицом вниз и прячет обратно в ящик, открывает дверь девушке-проститутке со светлыми волосами и пухлыми губами. Одна из тех, кого присылают чаще всего.       Похожа.       Но не она.       Это не мешает пригласительно махнуть ей рукой, а самому сесть в кресло. Бойкая девушка тут же послушно устраивается на коленях между его ног. Она молча начинает расстегивать ширинку на его брюках, вытаскивает вялый невозбуждённый член и аккуратно погружает его в рот.       Ей не нужно улыбаться, не нужно смотреть клиенту в глаза, нельзя говорить ни одного слова, нельзя менять ритуал, никаких предварительных поглаживаний, флирта, не прикасаться ни к чему, не трогать член пальцами. Только ртом. С начала и до самого конца. Странный клиент. Зато платит хорошо, регулярно и вообще тихий да вежливый.       Джисон знает, что он жалок. И не может отказать себе хотя бы в этом. Хотя бы в этой имитации. Пусть будет так, как делала только она, как умела только она. Она одна. И пусть будет тишина, которая спрячет подделку, хотя бы на эти короткие мгновения позволит обмануть сердце и поверить в фальшивку.       Девушка мягко посасывает медленно твердеющий орган, двигая головой. А под закрытыми веками Джисона обрывками, яркими солнечными кадрами начинает прокручиваться, как старая киноплёнка, жизнь. Та жизнь. Которая безвозвратно ушла. Которую не вернуть. Вот Прия гуляет с ним по парку, она смеётся и солнечные зайчики взрываются россыпью вокруг её улыбки. Её маленькая ладошка лежит в его большой. Перед ними весь мир и им можно всё. Ну почти всё. Нужно лишь определиться, кого они любят больше: друг друга или Джихёка. Джисон ради брата не только готов убить — уже убивал. Братья только-только выбрались из кровавых междоусобиц, толкьо оправились после смерти отца, у них нет никого ближе, чем они сами. Но ещё есть худенькая тайская девушка, чьи глаза больше и глубже, чем мировые океаны, и оба они упали в неё безвозвратно. Как и она в них. И теперь Джисон ради брата готов… вырезать себе сердце, потому что оно не знает, что делать.       Светлые волосы проститутки мягко блестят в приглушённом свете квартиры, пошло блестят красные губы, натянутые вокруг члена. Его головка пружинисто утыкается ей в горло, она держит так несколько секунд и выпускает, чтобы повторить снова. За закрытыми глазами мужчины — Прия, лежащая под ним на животе. Она уткнулась щекой в подушку, руки раскинула в стороны, вцепившись красными коготками в простыни. Каждый раз, когда он входит в неё, она стонет. Медленно, протяжно, от этого вибрирует всё её тело, всё его тело и, кажется, вся немаленькая кровать. Он двигается в ней, склонившись к уху и шепча о любви, восхищении, обожании — и всё, что там бормочут влюблённые перед самым приходом оргазма. Девушка смущённо улыбается, шепчет о любви в ответ, ловит губами его губы, и всё стонет, стонет. Когда содрогается она, кажется, содрогается здание. Когда хорошо ей — хорошо и ему, так, что душа готова разорваться. Как-то раз его подстрелили, ощущения, на удивление, похожие. Жаль, стреляли не в сердце, сейчас не приходилось бы выбирать между такой одинаковой любовью, между братом и любимой.       Проститутка проглатывает, облизывает губы и аккуратно возвращает всю одежду на место. После чего кланяется и уходит. Джисон открывает глаза. Когда Прия умерла, он пожалел, что раньше хотел не мучаться выбором. Вот выбора не стало, когда не стало её. Нет больше нужды разрываться между ней и Джихёком. Она умерла, и с ней умерло его сердце. Почти. Лишь маленькая частичка осталась жить. Ради Манволь. Маленькой, похожей на мать, как две капли воды. Напуганной, не понимающей, почему папа и дядя не скрывают слёз на обычно невозмутимых лицах. Она должна получить всю ту любовь, которой не хватило Пранприе Манобан. Потому что она — её дочь. Их дочь. И она будет счастлива, чего бы Джисону это не стоило.