У драконов молчаливые глаза

И лишь иной, сожжённый заживо,

ещё с трудом припоминал

её последнее адажио,

её трагический финал…

(Юрий Левитанский, 1995)

Bonobo — Black Sands

      Память — штука странная и непоследовательная. Бывает, силишься запомнить нужное, важное, жизненно необходимое, но оно проходит насквозь, растворяясь во времени и не оставляя за собой ни следа. А иногда наоборот: тщетны и безнадёжны попытки забыть. В одном память последовательна и однозначна: чем ярче воспоминание, тем дольше оно живёт. И дорога назад никогда не будет выглядеть ровным полотном шоссе с понятными и чёткими указателями, она — лабиринт, запутанный и плохо освещённый, где в мириадах перекрестков и поворотов то тут, то там сверкают огни событий, действий, необдуманных поступков и неосторожных слов.       Вот по парку Намсан, что в самом центре Сеула, держась за руки, идут двое. Невысокий парень с обаятельным лицом, в решительных чертах которого угадывается многое: и нарочитая самоуверенность, столь свойственная буйной молодости, и горделивая свобода, говорящая о наличии власти, и тщательно скрываемые шрамы от слишком тяжело выигранных сражений, и безмерное за всем этим сияющее счастье, когда он смотрит на свою спутницу. Она же похожа на хрупкое создание, творение эльфийских миров и далёких от реальности сказок. Тонкая, изящная, светловолосая девушка с большими оленьими глазами заметно выделяется среди окружающих, но ничто не выдаёт в ней знания об этом. Напротив, она скромна, немного смущена, но совершенно так же счастлива, крепко держится за мужскую руку, то и дело бросая влюблённые взгляды на своего мужчину. Они в своём маленьком мире, а всё, что вокруг, для них лишь красивые декорации. Их окутывает белый цвет, то нежный, когда он касается пальцем её запястья, то обжигающий, когда она склоняется к нему и игриво касается уголка его губ. Цвет переливается и искрится, но погружаясь в это буйство красок, восхищаясь чистотой белизны, не стоит забывать школьные уроки рисования: белый — составной цвет, он состоит из всех остальных цветов в равной мере. И в какую-то секунду в тёмных глазах мужчины начинает рваными ранами прорезаться оранжевый. Когда он замечает одинокую фигуру, всё время неотрывно следующую за ними в отдалении.       — Прия, твоему брату обязательно таскаться за нами постоянно?       — Не сердись на него, Джихёк, ты же помнишь, ему тяжело привыкнуть, что теперь меня не нужно охранять.       — Теперь с тобой рядом я!       — Я знаю, любимый, но у него больше никого, кроме меня, нет, а у меня — никого, кроме него. Прости ему эту душевную слабость. Он желает мне добра, как умеет.       — Он и в постель нашу будет заглядывать? — мужчина распаляется всё сильнее, несмотря на её слова.       — Ну что ты глупости говоришь, — продолжает мягко уговаривать она. — Конечно, нет. Ему просто нужно время. Время, Джихёк.       — Ладно, — наконец успокаивается он.       Оранжевый снова прячется в белом, и гармония восстанавливается. До поры до времени.       Яркий мир насыщен красками. Дни сменяются днями, недели идут за неделями. Встречи, прогулки, походы в кино и рестораны неизменно проходят в сопровождении Пайтхуна Манобана. Вот он сидит на другом конце парка, не читает книгу, не разговаривает с людьми, не наблюдает природу. Просто сидит, бросая взгляды в сторону сестры. Мир Джихёка начинает полыхать красным. Лишь очередные извинения Прии успокаивают злость.       На киносеансе он тоже мельтешит лохматой длинноволосой головой, постоянно оборачиваясь назад от экрана. Джихёк берёт билеты на самые задние ряды, но каждый раз нервно вздрагивает, когда во время поцелуя ловит боковым взглядом отблеск неотступных глаз. Он никогда ничего не боялся, даже когда в него стреляли в упор на разборках кланов. А сейчас сердце нет-нет да и покроется синей коркой страха, тревожности, непонимания.       На рестораны у Пайтхуна тоже вечно нет денег и приходится наблюдать его «заботливое» лицо на какой-нибудь скамейке напротив. Это раздражает и нервирует. Разговоры не помогают. Ни с Прией, ни с ним самим. У девушки на всё один ответ: он боится за меня, у него больше никого нет. У Пайтхуна каждый раз новые объяснения, пространные, убедительные, невероятно вежливые. Несмотря на то, что он, фактически, ведёт себя как безумный псих, все его извинения всегда заставляют Джихёка почувствовать себя неправым.       «Простите меня, господин Ли, мы с сестрой рано потеряли родителей, нам пришлось одним справляться со взрослой жизнью, а вы же понимаете, как тяжело беднякам в Таиланде, просто ужас».       «Прошу, не сердитесь, господин Ли, до того, как моя сестра начала с вами встречаться, мне приходилось разбираться с агрессивными мужчинами, которые её окружали. Я ведь старший брат, хоть я и слаб, но сердце велит мне защищать её и беречь её честь. Поймите, пожалуйста, мне тяжело вот так быстро передать кому-то эту обязанность».       «Я так понимаю вас, господин Ли, я никчёмный человек, я не так значим, как моя любимая сестра, обещаю вам стараться быть ещё более незаметным. Приложу все усилия».       «Ах, господин Ли, вы же знаете, моя сестра — самая прекрасная девушка на свете, да ещё и известная модель. А у мужчин вокруг лишь одно на уме. Но вы не такой, конечно, нет!»       По ветвистым зарослям среди цветов вьётся незаметная, бесцветная лента, изредка отблескивая на солнце. Она не издаёт ни звука, лишь подкрадывается ближе. Её яд не убивает сразу, он капает с клыков на белые бархатистые лепестки и окрашивает их в оранжевый, красный, синий, фиолетовый, зелёный… цвета смешиваются, жгут, горчат, прячутся друг за другом. Не разобрать в этой мешанине, что причина, а что следствие.       Джихёк влюблён и влюблён безумно. Ради своего чувства он готов на многое, даже поступать не так, как велит гордость и честь главы клана Ли, а так, как хочет его любимая. Джихёк влюблён и молод, и умение разбираться в людях не его сильная сторона. Он хочет угодить Прии. Чтобы сестра не скучала без брата, чтобы им обоим было легче, Пайтхуна приглашают переехать в особняк клана Ли. И вроде наконец жизнь налаживается, все счастливы, только Джисон постоянно пытается о чём-то поговорить и в штыки воспринимает новость о новом жильце.       «Он что-то замышляет, Джихёк, он ненормальный, неужели ты не видишь!»       «Спасибо тебе, любимый! Для меня это так важно, но еще более важно, что ты меня понимаешь!»       «Вы невероятно великодушный человек, господин Ли! Мне никогда не сравниться с вами, моей любимой сестре так повезло встретить вас! Вы так заботливы! Прия самая счастливая девушка в мире под вашим крылом и заботой, вы способны укрыть её от любых забот и проблем. Она же как редкий цветок нуждается в особом, бережном отношении, ничьи чужие касания не должны нарушать её красоту. Только вчера мы гуляли, и мне вновь пришлось отстаивать её честь, господин Ли. Я так и сказал этим четырём мужчинам сразу: не смейте так разговаривать с невестой самого Ли Джихёка! Пусть знают!»       Люди встречаются, люди любят друг друга, люди играют свадьбы. Вроде бы так заведено. И именно так всё и выглядит. Пранприя Манобан счастлива и невыразимо прекрасна в белоснежном платье, с белоснежными цветами. Она стоит у алтаря рядом с теперь уже мужем, а вокруг — друзья, знакомые, коллеги. Все поздравляют, улыбаются, а она то остановится невпопад и посмотрит на кольцо на пальце, другой рукой касаясь шеи, то начнет оглядываться, словно в поисках выхода. И эфемерная её, невесомая красота чуть блекнет, будто покрывается серой дымкой.       После свадьбы Джихёк уверяет жену, что ей не нужно больше тратить время на работу, он обеспечит ей всё, что она хочет. Но она почему-то хочет съёмки, туры, показы, интервью. Он не понимает, почему для неё это всё важнее него. Она уверяет, что любит его больше всего на свете, но и работу свою тоже, и не хочет от неё отказываться.       «Ах, господин Ли, девушки слабые и нежные существа, им нужен надёжный тыл, нужно, чтобы кто-то гарантировал им, что всё будет хорошо в будущем, ведь им же ещё деток рожать. Моей сестре так повезло, вы самый надёжный человек на этом свете. А в том, что она не совсем уверена в вас, только моя вина. Это я недостаточно хорошо о ней заботился, я взрастил в ней этот страх и тревожность. Из меня негодный брат».       Бесцветный, незаметный простому глазу скользит по особняку ядовитый змей, и всё, чего он касается, оказывается отравлено.       «Простите моей сестре нежелание иметь ребёнка, она вовсе не думает, что вы будете плохим отцом».       «Ах, господин Ли, вы же знаете, какие современные девушки ветреные, в головах лишь карьера да красивая фигура. Но Прия не такая, вам стоит поговорить с ней и объяснить, как важно для вас иметь наследника. Вы же не последний человек в Сеуле, это не мелочи! Я уверен она вас обязательно поймёт, ведь если женщина по-настоящему любит, то не сможет отказать любимому в такой маленькой просьбе, а будет счастлива исполнить её!»       Если бы Ли Джихёк умел видеть сердцем, а не глазами, то увидел бы грязные пятна на белом полотне своей любви, заметил бы, как белые стены особняка стали похожи на золотые прутья: красивые, блестящие на солнце, несметно дорогие и очень крепкие. Если бы он слушал своего собственного брата, а не брата жены, то, возможно, услышал бы, как с тихим скрипом, неспеша, закрывается дверца клетки.       Но он был молод и безрассудно влюблён. А это порой творит с людьми ужасные вещи.       Дни летят, проходят месяцы, и на свет появляется маленькое чудо по имени Ли Манволь. Прекрасная, как полная Луна, в честь которой названа. Любимая и обожаемая всеми принцесса. На время затихают ссоры, уходят прочь недомолвки. Даже ядовитый змей не смеет касаться девочки, лишь лежит, свернувшись клубком, рядом с ней и оберегает её. Ли Джихёк души не чает в дочери. Он проводит с ней всё свободное время, и несвободное тоже: ради её желаний и капризов он может отменить встречи, перенести деловые переговоры, проигнорировать любые договорённости. Он просыпается по ночам, чтобы покачать её, ведь Пранприя так устаёт, ей очень тяжело. Он готов играть с ней целыми днями, пока её мама отдыхает, а его на работе заменяют Джисон и Теён. Теперь Джихёк счастлив: у него есть дочь, его любимая жена наконец-то больше не рвётся за пределы дома, не сердится и не устраивает скандалов по мелочам. Даже улыбается.       С годами Прия улыбаться перестаёт. Она всё такая же тихая и спокойная, но иногда пропадает куда-то. Если спросить, то отговаривается, что просто каталась по магазинам. Это хорошо, ей полезно. А то совсем ни с кем не общается, ведь это не дело: у человека должны быть друзья, свои интересы. Нельзя же постоянно сидеть дома и смотреть телевизор. В библиотеке её не встретить, в отличие от Манволь и Джисона. Эти двое очень любят там торчать. Джихёк обнаруживает это случайно, в поисках жены. Когда он заходит в библиотеку в один из дней, там за столом, старательно переписывая строки из какого-то сборника законов и болтая худенькими ножками, сидит дочь, а за стеллажами о чем-то сердито разговаривают Пранприя и Джисон. Услышав, что он вошёл, они прерывают разговор, и Прия уходит.       — О чём ругались?       — Она совсем не занимается Манволь.       — Зато ею занимаешься ты, Джисон, — не видит проблемы Джихёк.       — Ты понимаешь, о чём я.       — Нет, не понимаю. У Прии могут быть свои дела, она взрослый человек. Не буду же я ей запрещать, или, упаси боже, следить за ней.       — Вот как ты теперь заговорил, — хмыкает Джисон.       — Не понимаю тебя, — Джихёк гладит по голове дочь и уходит.       На окне белоснежного особняка стоит большая золотая клетка, дверца в ней открыта, рядом валяются раскованные золотые цепи, не удерживающие больше никого. Внутри клетки сидит, не шелохнувшись, серая птица. Её крылья переломаны. Она не издаёт ни звука, не дрогнет ни единым перышком, лишь смотрит в окно, на свободу, пустыми потухшими глазами.       Вот в клетку вползает бесцветный змей. Птица видит его, но не обращает на него внимание. Он укладывается рядом с ней, обвивает её щуплое тельце плотными кольцами и шепчет, шепчет ей что-то. Он зовёт выйти из клетки и уйти прочь. Ему всё равно, что её крылья сломаны, ведь теперь она такая же, как и он сам, рождённый ползать. И он доволен. Теперь они оба не могут летать, но могут быть вместе на равных. Птица молчит. Она привыкла к тёплой руке, что кормит её, привыкла к хозяину, что разговаривает с ней ласково, хоть и сквозь прутья. А змей холоден, он лишь душит её.       — Я сказала: нет, Пайтхун! Я никуда не поеду!       — А чего ты ждёшь? Что тебе ещё здесь нужно? Теперь у нас есть деньги, теперь у нас есть наша девочка! Ты снова сможешь работать, и никто тебе ничего не запретит!       — Что значит, что мне нужно? Здесь моя семья! Это мой дом!       — Это твоя клетка! Ты здесь заперта! И никому не нужна, кроме меня!       — Ты лжёшь!       — Я знаю это, в отличие от тебя! Ты была нужна ему, чтобы хвастаться перед всеми: у главы клана Ли самая красивая женщина Кореи, у главы клана Ли жена супермодель! Ты его трофей, пойми! А еще, чтобы родить ребёнка. Неужели ты не видишь? Но теперь мы уйдём, мы и наша девочка, будем вместе, будем счастливы, заберём деньги и наша жизнь будет идеальной, как мы и мечтали, помнишь?       — Нет! Ты всё выдумал, Пайтхун! Я не верю тебе!       — Что здесь происходит?! — Джихёк стоит в дверях, и по одному его разъярённому виду становится очевидно, что большую часть разговора он прекрасно слышал. За его спиной не менее рассерженный Джисон.       — Джихёк! Ведь он врёт, правда? Скажи мне, что он врёт! — Пранприя рыдает в истерике и прижимается к мужу.       — Да, любимая. Конечно, врёт, — успокаивает её Джихёк. — Джисон, уведи Прию, пусть она отдохнёт. — Джисон неодобрительно косится на него, но просьбу исполняет. — А ты, Манобан, сейчас же собираешь свои шмотки и съёбываешь из моего дома. И чтобы я больше никогда тебя не видел. Ни рядом со мной и моей семьёй, — он делает многозначительную паузу, — ни вообще в Корее. Можешь валить на историческую родину. Один.       — Но господин Ли, позвольте объяснить…       — Я сказал: пошёл вон. Пока жив.       Подобострастность и вежливость стираются с лица Пайтхуна Манобана. На их месте возникают злоба. Чудовищная, искажающая черты красивого, в целом-то лица, злоба. У людей не бывает так. Но Пайтхун и не человек. Он ядовитый змей, а змеи опасны тем, что могут долго ждать свою добычу в засаде. Он уходит. Собирает свой небогатый скарб и исчезает, оставив свои последние ядовитые слова тлеть в сердце Пранприи Манобан, не давая ей шанса на счастливый исход.       Три года спустя, на похоронах жены убитый горем Ли Джихёк снова встречается с её братом. Тот больше не похож на вшивого оборванца, каким был когда-то. Его спина прямая, по-прежнему длинные волосы зачёсаны в низкий хвост, на нём дорогой костюм и украшения, а на шее, если приглядеться, можно заметить татуировку змеи с японскими иероглифами.       — Мне казалось, я понятно изъясняюсь, Пайтхун.       — Это похороны моей сестры. Я имею право здесь находиться.       — Нет, не имеешь! Это ты и твои лживые ядовитые слова довели её до этого! Если бы я только знал, приказал бы прикончить тебя ещё в самом начале нашего с ней знакомства!       — В этом весь ты, самовлюблённый господин Ли. Обвиняешь всех вокруг. А вина лежит лишь на тебе. Тебе одном.       — Да как ты смеешь!..       — Да! И в этот раз ты меня не заткнешь, мелкая корейская шавка! Теперь моё имя Огай Мори, и ты мне больше не указ!       — Мори? Связался с японцами? Портовая мафия? Удивлён. Хотя с твоим талантом втираться в доверие, лживая тайская крыса, ожидать модно было чего угодно.       — Ты многого обо мне не знаешь, господин Ли. Но скоро я подарю тебе эту возможность. Ты убил мою сестру.       — Я не делал этого!       — Нет, именно ты! Она любила тебя, верила тебе, а ты довёл её до могилы. Теперь у меня нет сестры, теперь у меня есть только моя Манволь. И я уничтожу тебя. И заберу девочку.       — Обернись, дешёвая японская подстилка. — Джихёк разводит руками в стороны: их окружают люди Ли с оружием наготове, нацеленным на Манобана. — Ты не в Йокогаме. Ты на корейской территории, а здесь власть — это я. Только попробуй сунуться к моей семье.       — Хорошо, — Манобан почти шипит, — я тебя понял, господин Ли. Сейчас я уйду. Но всю свою оставшуюся жизнь ты будешь ждать меня. И своей смерти. Я исчезну, но в один момент появлюсь вновь и отберу у тебя всё, что тебе дорого. Как это сделал ты.

***

      Когда Джихёк замолкает, в особняке воцаряется глухая тишина.       Молчат все.       Молчит Джисон. Ему и без того тяжело вспоминать события тех дней, ещё тяжелее осознавать свою частичную вину в произошедшем. Да, это не он был чокнутым, помешавшимся на одной идее манипулятором, не он строил и запирал золотую клетку для Прии. Но он был тем, кто оторвал от изодранной души ещё несколько кусочков. Как знать, не стали ли они последними? Он был тем, кто не подал её руку, не поддержал. По крайней мере, открыто. Джихёк так до сих пор ничего и не знает. И не узнает. Ни он, ни Манволь. О том, что Ли Джисон — бесполезный, трусливый слабак, не способный бороться за свою любовь, знали только он и Прия, а она уже мертва и никому ничего не расскажет. В отличие от братца. Кстати, о нём. Судя по рассказу Джихёка, она, доверчивая, делилась с братом всем. Всем — значит, и их тайной. Не зря Пайтхун вечно нагло ухмылялся, глядя на него и на маленькую Манволь, когда та играла в кабинете дяди.       И эта мысль серьёзно сокращает предполагаемую длительность жизни Манобана в глазах Джисона.       Молчит Намджун. Ситуация с одной стороны, разъяснилась, а с другой — крайне осложнилась этим «родственничком», больным на голову. Его появление добавляет в набор обстоятельств семейный фактор, самый непредсказуемый и тяжелый. Непонятно, как отреагирует Манволь, какое примет решение в отношении новоявленного дяди. Скажет не трогать? Прикажет убить? Для самого Намджуна оба варианта неожиданно проблемны. Если Манобан неприкосновенен, как теперь оберегать Манволь и остальных Ли от него? Даже если поверить сумасшедшему на слово, что он не тронет девушку из любви к ней и к её матери — в отношении других Ли таких заверений не давалось. А с учетом его всепоглощающей ненависти и уже произошедшего с Джисоном, Манобан явно снова попытается убить всех, кроме неё. Этого нельзя допустить, это причинит боль Манволь. Если же она решит прикончить дядю, то он с большой вероятностью не сможет. Несмотря на всё, этот чокнутый — родственник, семья, родной дядя, возможно, единственное, что связывает её с умершей матерью. Всё, через что прошёл Намджун за свою жизнь, утвердило его в мысли о святости семьи, нерушимости семьи, первостепенной её важности, и вставшая перед ними дилемма теперь выглядит почти неразрешимой.       Джексон и Юнги молчат. Их не интересует этическая сторона вопроса. Их интересует лишь способ его решения. А именно: как уничтожить такой опасный и непредсказуемый фактор, как Пайтхун Манобан. В необходимости его уничтожения оба, свободные от моральных терзаний, абсолютно уверены — либо он, либо они. Никакого выбора тут нет. Но если он до сих пор умудрялся оставаться в тени и не попасться, значит, он далеко не простая фигура на этой доске, и надо будет неплохо напрячься, чтобы его сбить.       Манволь молчит. События почти двадцатилетней давности расцветают перед ней новыми цветами. Первый цвет: красный. Сказать, что её разрывает от злости и гнева — не сказать ничего. Как можно быть такими слепыми, глупыми, трусливыми? Как можно было довести всё… до такого! Вспоминается Хенджин со своими замашками манипулятора и попытками тотального контроля, всё то, что о нём рассказывал Чимин. Неужели её собственный отец — такой же? Нет, это неправда. Он не такой. Он добрый, мягкий, никогда ничего ей не запрещал, за всю жизнь не сказал ни одного плохого слова, защищал её перед всеми. Она — его маленькая девочка, которая лучше всех и всегда права… Он не может быть этим человеком из его истории. Зачем он это всё сейчас рассказал? Для чего? Кому от этой правды стало легче? Ему? Ей? Маме? Пайтхуну Манобану, этому непонятному человеку, лицо которого Манволь вспоминает с огромным трудом. Она его совсем не помнит. Ни хорошего, ни плохого не всплывает в памяти, ничего. Когда мать умерла, ей было восемь, значит, когда дядюшку выперли из дома — около пяти лет. Она не знает его. Не знает, что к нему испытывать, и надо ли испытывать вообще. А к матери? Здесь вылазит фиолетовый цвет. Манволь так жалко ту несчастную, потерянную девушку, хочется вернуться во времени и позаботиться о ней, погладить по голове, обнять и что там ещё делают Джису и Юнги, когда поддерживают… мать отсутствовала в её жизни, она не знала её тёплых рук и добрых слов, но сейчас почему-то так хочется сказать ей что-то доброе, дать то, чего мать дать не смогла. Может, если бы Манволь была более послушной и хорошей девочкой, матери было бы легче, и она осталась бы с ней, в этом мире? Вдруг это она — тот самый последний гвоздь в гробу Пранприи Манобан. Или…       В тишине раздаётся громкий звонок. Намджун вытаскивает мобильный телефон из кармана и принимает вызов.       — Да. Слушаю, Чимин. Да, она со мной. Что с телефоном? — Намджун вопросительно переводит взгляд на Манволь. Она показывает ему разбитый вдребезги смартфон. — Она его разбила. Было нападение. Да, с ней всё в порядке. Что? Подожди секунду, переведу на громкую. Здесь Ли, Юнги и Джексон. Говори. — Он переключает на громкую связь, и в гостиной звучит голос помощника прокурора Пака.       — Манволь, я пытался дозвониться до тебя. Помнишь, я обещал поискать информацию насчёт Мингю? Шансов что-то найти почти не было, но удача на твоей стороне. Я в хороших отношениях с парой ребят из архива, а они, в свою очередь, большие любители выпить кофе и поболтать. И недавно к ним заходила в гости бывший прокурор нашего района, госпожа Чон, она в отставке уже много лет, ушла ещё до того, как я пришёл сюда. Так вот. Она рассказала такое, вы сейчас обалдеете, как и я, когда услышал! Настоящая фамилия Мингю — Чхве. Он сын главы клана от первой жены, которая давно и с огромным скандалом развелась со стариком Чхве и поклялась, что больше никогда не допустит, чтобы её жизнь или жизнь их сына пересекалась с криминалом. И всё бы хорошо, но когда Мингю было около пятнадцати, ей диагностировали аденокарциному желудка, и через полтора года она умерла. Госпожа Чон, та, что бывший прокурор, была близко знакома с его матерью и активно помогала ей с сыном прятаться от Чхве. Но после смерти матери бестолковому подростку не пришло в голову ничего умнее, кроме как выяснить, кто его биологический отец. Зачем ему это было нужно — непонятно, денег у них было достаточно, он отлично учился в средней школе, я поднял информацию в архиве, парень имел большие шансы получить стипендию в неплохом колледже. Но сложилось всё по-другому. Он отказался от содействия госпожи Чон в своей дальнейшей жизни, когда они разругались из-за того, что она отказалась говорить ему, кто его отец. Уж не знаю, как он умудрился это сделать и с чьей помощью, но он вышел на отца, более того — старик Чхве несказанно обрадовался ещё одному наследнику, принял его в клан. А Мингю, чтобы выслужиться перед ним и доказать свою верность и полезность — нанялся в клан Ли информатором.       Чимин замолкает, тишина снова заполняет гостиную.       — Манволь? Алло?       — Да, — откликается, прокашлявшись Манволь, — да, я здесь. Спасибо, Чимин. Ты… — она сбивается, — я очень благодарна тебе. Ты не представляешь, какая это ценная информация. Многое стало ясно теперь. Я очень благодарна тебе.       — Манволь? — в голосе Чимина слышится испуг и недоумение, — ты в порядке?       — Да, спасибо тебе, правда. Я… позже перезвоню, — и она сбрасывает вызов.       Манволь возвращает телефон Намджуну, встаёт с дивана, обводит глазами всех присутствующих, особенно задержавшись бесцветным взглядом на отце. Так много несчастных мёртвых женщин. Так много несчастных потерянных детей. Так много мужчин, которые любят власть. Должно ли это её волновать? Или чёрный надёжнее белого? Она так устала. Манволь протягивает руку Намджуну, чтобы опереться на него, и поворачивается к Джексону.       — Ван, ты отлично поработал сегодня.       — Ты тоже, мелкая, — улыбается ей телохранитель.       — Да. Я тоже, — задумчиво повторяет она. — Мы с тобой молодцы. И мальчики молодцы. Мы отлично справились сегодня. Ван, за мной будет смотреть Юнги, а ты с сегодняшнего дня можешь считать себя на больничном. Пока всё не заживёт — даже не пытайся возвращаться к работе. Отдыхай. Я распоряжусь на тройную оплату.       — Но…       — Не спорь. Намджун, Юнги — мы едем домой. По пути закинем Вана.       Старик Ли подрывается за дочерью.       — Манволь!       — До свидания, папа, — отрезает она, не оборачиваясь.       — Пусть идёт, Джихёк, — кладёт ему на плечо руку Джисон. — Пусть идёт. Потом поговорите. Она остынет.