У драконов молчаливые глаза

Кто слёзы лил, тот искренней смеётся.

Кто умирал, тот знает, что живёт.

(Омар Хайям, Рубайят)

Dernier danse — Indila

      Тишина настигает их и дома. Будто рассказ старика сломал что-то в устройстве их маленькой вселенной, и теперь оно никак не хочет восстанавливаться. Или сломалось что-то в голове у Манволь. Только она начала выправляться и думала, что решила главную свою проблему с доверием к мальчикам, как пришла новая проблема. Она не успела в новом, уверенном состоянии души просуществовать и дня. Всего несколько часов — и кажется, будто мир снова разрушен. Неужели её мир такой хрупкий, шаткий, или это она что-то неправильно делает?       Её большая, надёжная семья только что стала больше на одного человека. Но вовсе не надёжного человека. На незнакомого ей. На того, кого она и не хотела бы знать. Ведь кто он? Неизвестный дядя, который не появлялся в её жизни восемнадцать лет? Почему? Очевидно, потому что не очень-то и хотел. Манволь не знает людей, которые сдаются, которые пасуют перед трудностями и отступают. Она не понимает таких людей, даже презирает их. Такие просто не входят в круг её общения. Потому что сама Ли Манволь — никогда не сдаётся, слабаки вокруг ей не нужны, и они это чувствуют. Значит, её дядя либо слабак, а это ужасно, ведь это значит, что в ней тоже течёт такая испорченная кровь, либо она была не нужна ему, а это ужасно вдвойне. Чем она заслужила такое? Она была не нужна матери, оказалась не нужна ещё и дяде. Или мать тоже была слабой? В них проблема, или в ней, в Манволь? А вдруг в ней? Нет, это не может быть правдой... А если может? Её начинает мелко трясти.       А отец? Он ведь даже сам не понимал, о чём рассказывает, как всё это выглядит. Это не мог быть он, этот жестокий юноша из его истории. Её отец не такой, нет! Её отец — добрый, заботливый, любящий, поддерживающий всегда и во всём, он тот, кто всегда будет на её стороне. Ведь будет? Мысли начинают путаться. Её уносит в сомнения. Возможно, виной стресс, ранение и нападение, которое они еле пережили, а может быть, и общее перенапряжение последних месяцев. И ведь никто не смог защитить её от этого. Даже отец. И дядя. А вдруг это оттого, что она выросла? Всё, перестала быть маленькой очаровательной папиной принцессой. И теперь их отношение к ней изменится. Боже, вдруг оно теперь будет таким же, каким было к её матери? Нет, это не может быть правдой. Потому что она не такая. Не её слабая мать. В ней нет слабой крови безвольных Манобанов. Она только Ли. Она сильная и никому не позволит себя прижать, придавить, унизить или решать за неё. Ни отцу, ни дяде, ни… ни Намджуну с Юнги. Руки у неё дрожат, то ли от холода, то ли от нервов, то ли от страха. Она не видит и не слышит ничего вокруг. Её закрутило в водоворот страхов и сомнений.       Нужно быть решительнее, кто если не она, сможет всё исправить и построить правильно заново. Это её клан, её семья, её и только её проблемы. Она — Ли, а Ли никогда не сдаются.       Ни единой доли секунды она не может позволить себе быть слабой. Она доверилась старшим — и вот к чему это привело: их всех чуть не убили, а у отца и вовсе чуть не уехала крыша. И она вспоминает, что при этом всём он в первую очередь повёл себя так же, как и в юности: попытался запереть Манволь в особняке, запретить ей общаться с кем-то. Сердце на мгновение замирает: она чуть не ступила на ту же дорожку, что и её мать! Хорошо, что Юнги и Намджун не такие. Пока не такие. Отец тоже вначале был мил с женой. Ей нельзя позволить им стать такими же. Ей, Манволь, нужно быть сильной. Никому не позволять указывать, командовать и решать вместо неё. Достаточно. Мужчины вокруг нарешались. Вот к чему это привело. Да, нужно быть тверже, жестче, более несгибаемой, пусть только хоть кто-то посмеет ограничивать её. Боже, как же она устала, и как жутко раскалывается голова. Как больно...       Все трое на диване молчат, каждый погружен в свои раздумья. Первой прерывает молчание Манволь.       — Я думаю, в свете последней информации, стоит разделить наши проблемы на две части: отдельно Чхве, отдельно — мой чокнутый дядюшка.       — Согласен, — кивает Намджун. — Цели у них явно разные, а теперь и пути разошлись окончательно.       — Да. Чхве хотят уничтожить весь клан и будут прицельно бить по мне. Манобан — меня не тронет точно, зато явно настроен избавиться от отца и дяди.       — Нас это не устраивает, — вставляет Юнги.       — Не устраивает, — подтверждает Манволь. — Итого: под ударом все. Невесёлый расклад.       — У меня есть пара идей, как разобраться с обоими, — предлагает Намджун, — они просто отличные, делаем, как я говорю — и проблемы не будет.       — Нет, Джуни, мне надо решить этот вопрос самой, это касается моей семьи, здесь всё очень тонко.       — Я понимаю, детка, и не хочу давить, но…       — Я сказала: «нет», — грубо перебивает его Манволь. — Я всё обдумаю сама и скажу вам, что нужно делать.       — Дай мне хотя бы рассказать, в чём суть идей, может, пригодятся.       — Нет. Не нужно указывать мне и решать за меня. Я вполне способна это делать сама, Джун.       — Детка, неужели я не могу даже предложить? — пытается уговорить Намджун.       — Если я сказала, что делаю сама, это значит, что я делаю сама, а вы просто исполняете.       — Принцесса, Джуни просто хочет помочь. Не сердись, давай послушаем его, — пытается успокоить разнервничавшуюся девушку Юнги.       — Не нужно мне указывать, что делать!       — С каких это пор мы лишены права голоса, детка? — разговор начинает переходить на повышенные тона.       — С тех пор, как это коснулось моих семейных проблем!       — То есть мы — не твоя семья? Так выходит?       — Ты понял, что я имею в виду, Намджун!       — Нет, не понял, детка! Я согласен быть верным псом на исполнении твоих приказов, когда дело касается бизнеса. Но не тогда, когда это касается тебя или Джихёка с Джисоном. Как ты себе это представляешь, Манволь? Или ты думала, что если бы ты сегодня не сказала нам ехать с тобой — мы бы правда не поехали, остались здесь и послушно ждали, пока тебя там с Джексоном застрелят? Я тебя разочарую: даже не подумали бы! Видимо, моей ошибкой было не сказать тебе об этом, и теперь ты думаешь, что мы с Юнги будем просто стоять сбоку и смотреть, как твой новоявленный родственник режет клан Ли по одному. Так?       — Папа сказал, что Манобан меня не тронет!       — А твой папа, я смотрю, так хорошо разбирается в людях! — Юнги тихо фыркает сбоку, Манволь возмущённо подскакивает с места. — А как же сам твой папа? Тебя не тронут, а его — можно уничтожать? А Джисона? Теёна? Их можно?       — Да как ты смеешь так говорить!       — А кто мне запретит? Ты?       — Я!       — С чего бы это вдруг?       — Ты не можешь так говорить о моей семье!       — Твоей семье? — тихо переспрашивает Намджун.       — Да! Моей семье! — продолжает Манволь, не замечая изменения.       — А мы тогда кто, ещё раз спрашиваю?       — Что ты заладил: мы, мы! Удобно устроились: ваше мнение всегда в перевесе, потому что второй просто бездумно повторяет всё за первым! Решили задавить меня числом? Если я сказала, что решаю сама — значит, я решаю сама! Я вам не вшивая шестёрка, чтобы молча слушаться и выполнять чужие указания!       Намджун застывает с каменным лицом.       Юнги укоризненно, но мягко смотрит на Манволь. Та ещё какое-то время громко дышит и раздражённо смотрит на обоих по очереди, но потом понимает, что с ней почему-то больше никто не спорит, и непроизвольно остывает. Намджун не шевелится и ничего не говорит, лишь тяжело, печально и с какой-то глубокой болью и разочарованием смотрит на девушку. Внутри него множество чувств и эмоций сражаются за право быть выраженными, быть высказанными, но пока ни одно не побеждает, потому что все они — злые. А он просто не может. Не может позволить себе что-то сказать ей, ведь она — любимая, она — его семья, что бы там её голова сейчас не насочиняла и не наговорила ему. Намджун тихо дышит, пытаясь дождаться, когда злость и обида сойдут.       До Манволь постепенно доходит, что сказала она явно лишнего. Но что теперь делать она совершенно не понимает, не наученная жизнью искать и находить компромиссы с кем бы то ни было. Люди либо всегда были на её стороне, как отец и дядя, Джису и Джексон, либо уходили из её жизни, как Чимин. Никогда ей не приходилось уступать. Возможно, потому что она не видела в этом смысла, не ценила уходящих настолько, чтобы ради них чем-то поступиться. Неужели она и сейчас не может уступить и поэтому готова потерять обоих? В такой формулировке ситуация начинает казаться ей ужасающе неправильной. Компромиссы она не любит, но вдруг они и правда поступят так же, как помощник прокурора, чёртов Паки Чимин — просто уйдут? Вдруг она не нужна им такая? Значит, всё-таки проблема в ней самой? Неужели столько лет она жила счастливой, и это всё была ложь? Она просто была глупа, слепа. Вот сейчас они оба развернутся и уйдут, а она понятия не имеет, что делать.       Хорошо, что в троице кроме принцессы и Дракона есть ещё мягкий и понимающий Кот.       Юнги касается рукой руки брата. Намджун оборачивается к нему и получает улыбку. Ему становится легче. Незачем переживать, Юнги умеет разговаривать и видеть души. Действительно, как он мог забыть. Он не один. И это не сражение и не очередная борьба за жизнь. Он улыбается ему в ответ и встаёт.       — Я надеюсь на тебя, Юн.       Манволь резко дёргается из свои мыслей и испуганно смотрит ему вслед. Он замечает это, снова тяжело вздыхает, возвращается к дивану — и целует её в нос. Затем, грустно улыбнувшись ей, уходит в спальню. Она переводит взгляд на Юнги. Он улыбается увереннее, подтягивает её к себе и крепко обнимает.       — Он отойдёт. И ты отойдёшь. Так бывает, принцесса.       — Как «так»? — почти всхлипывает она.       — Так, что люди друг друга не понимают и говорят злые неправильные слова.       — Я сказала такие слова? И я вам теперь не нужна такая?       Он с удивлением смотрит на неё, как будто она сморозила несусветную глупость. В принципе, так и есть.       — Глупая принцесса. Ты нужна нам любая. Смотри, как удобно ты устроилась: второй всегда повторяет за первым, мы в численном перевесе, — хитро выдыхает он ей в ухо, — мы любим тебя в два раза сильнее.       Манволь прорывает и она втыкается ему в плечо, отпуская слёзы. Юнги терпеливо и нежно гладит её по волосам.       — Я так устала.       — Я знаю.       — Всё стало так сложно, но я должна всё решить.       — Я знаю.       — Я ни на кого не могу положиться, я теперь глава клана, мне самой нужно всё решать.       — Неправда.       — Почему? — вскидывается она.       — Что я тебе говорил, принцесса? Помнишь? Я не позволю тебе умереть. Мы будем любить тебя до последнего нашего вздоха. Ты не веришь нам?       — Нет же! Конечно, верю! — с жаром говорит Манволь.       — Тогда почему ты решила, что тебе не на кого положиться?       — Потому что… потому что… я не знаю, Киса. Вокруг один обман. Те, кому я долгое время верила, на кого надеялась — либо оказались крысами, либо — не теми людьми, которыми казались.       — А Джису? — мягко спрашивает Юнги.       — А что Джису?       — Она тоже — не та?       — Нет, она та.       — А Джексон?       — С Ваном тоже всё в порядке.       — Дядя?       — Мне было тяжело без него, когда он лежал в больнице.       — Но ему ведь тоже было тяжело? Как ты думаешь?       — Да, ты прав. Дядю обвинять неправильно. Ему тоже было тяжело и плохо, он не виноват в ранении, — Манволь задумывается на долгие несколько минут. — Юнги, как ты думаешь, я была достаточной поддержкой дяде, когда он лечился?       — Почему ты об этом подумала?       — Я подумала, а вдруг ему тоже казалось, что он совсем один, его все бросили и никто не поможет…       — Нет, ему так не казалось.       — Ты уверен?       — Конечно. Он сам мне сказал, как благодарен тебе, и какая ты молодец.       — А ты что сказал?       — Что я знаю, — снова улыбается Юнги.       — Почему ты всё всегда знаешь? — смеётся Манволь.       — Ну, во-первых, потому что кто-то должен. Всё знать и всех понимать. А во-вторых… — он произносит глухо и горько, — потому что больше у меня ничего нет. Разве я раньше тебе не рассказывал? Во мне нет никакой ценности, принцесса, я — никто. Ошибка этого неправильного мира, но ошибка очень вредная и живучая. Знаешь, все ведь хотят жить, даже какие-нибудь тараканы. Даже я. И даже такие, как я, хотят любить. Только кому я нужен: грязная, безродная, нищая дворняга? Но и на моём пути встречаются хорошие люди, ради которых можно поделиться своим ничем. Что у меня есть? Ни денег, ни власти, ни красоты, ни ума. Ничего. Что я умею? Я умею только любить, внимательно слушать и слышать. Вот такие жалкие крохи. И больше совсем ничего. Поэтому тем, кого я люблю, я отдаю всё, что у меня есть, без остатка и без вопросов. И уже не задаюсь вопросом, достаточно ли этого, чтобы меня любили в ответ. Знаешь, почему?       — Почему? — послушно повторяет Манволь.       — Потому что больше мне отдавать просто нечего. Я сама щедрость, принцесса.       — Зачем ты мне это говоришь? Чтобы показать, что я глупая и злая самовлюбленная дурочка, которая вас обидела зря?       — Чтобы сказать, что маленькая самовлюбленная принцесса может командовать столько, сколько её душе угодно, но Ким Намджун и Мин Юнги всё равно сделают всё по-своему, раз она не хочет их слушать по-хорошему.       — Эй! Я думала, у нас разговор по душам, а это шантаж.       — Шантаж — это если мне от тебя что-то нужно взамен.       — А тебе от меня ничего не нужно?       — Нет.       — Совсем? — опять расстраивается Манволь.       — Совсем. Нам нужна только ты сама, принцесса. Мы не шестёрки, маленькая, мы — два влюблённых в тебя на всю жизнь брата, ты — наша единственная семья, другой у нас нет. Нам всё равно, какая у тебя фамилия и какие двери она открывает. Ты понимаешь, к чему я клоню?       — Не очень…       — Мы любим тебя и ради тебя сделаем почти всё. Но если встанет вопрос выбора между тобой и другими членами семьи Ли, нынешними и бывшими, мы всегда выберем тебя. Не спрашивая твоего мнения и, возможно но не обязательно, попытавшись учесть твои пожелания. Джуни тяжелее, чем мне. Он слишком умный: будет стараться учитывать всё, будет искать максимальную выгоду, будет строить такие схемы, при которых будет нанесен минимальный вред и без лишних засветов перед властями. Он любит делать правильно и красиво. И он очень ценит семейные связи. Представь теперь, как ему сложно сейчас.       — А тебе?       — А мне всегда легко, принцесса. Потому что я — никто. И меня ничего не связывает. Если Пайтхун Манобан будет угрожать тебе — я его убью. Если Чхве будут угрожать тебе — я их убью, вырежу все остатки их неспокойного клана. Если ты укажешь хоть на кого своим прекрасным пальчиком — я их убью без единого вопроса.       — А как же последствия, Юнги? Так опрометчиво не разбрасываются смертью.       — А чтобы думать о последствиях, у меня есть вы с Намджуном. И вам лучше договориться заранее, на кого показывать пальчиком.       Юнги расслабленно улыбается, а Манволь задумывается, уложив голову обратно ему на плечо. Прошедший год как будто изменил в ней настолько многое, что впору считать себя новым человеком. Насколько легче было быть чистым чёрным, насколько проще было думать лишь в пределах своих «бумажек», как презрительно называл её работу когда-то Ван. Чимин тоже говорил, что она обращается с людьми как с законами, а с законами — как с людьми. Всё всегда было просто: чёткие правила игры, в которых она — в центре внимания, правила, которые нельзя нарушать, потому что за её спиной стоит либо решение суда, либо властный взгляд отца. Не было никакого смысла задумываться о причинах такого миропорядка, работает и ладно, и прекрасно. А теперь в её уравнении появилось слишком много новых переменных. Многие из них были и раньше, только не учитывались в восприятии мира.       Та же Джису. Манволь никогда не задавалась вопросом, почему та дружит с ней почему она сама не против их дружбы, доверяет ли она ей. Она просто была. Всегда. Неизменно. Не было повода задумываться над таким сложным вопросом: а доверяет ли она Джису. Не было повода размышлять, а кто такой Джексон Ван, откуда он, что он из себя представляет, на что он способен, какие у них взаимоотношения и насколько она доверяет ему. Она никогда не интересовалась глубинными причинами тактики и стратегии клана Ли. Отец и дядя показывали ей рамки допустимого поведения, она их соблюдала, считая, что таковы правила игры, закон мафиозной жизни. Одно из правил: убийства допустимы, но никаких излишеств, особенно в высших кругах, там, где замять дело дорого стоит. Вроде всё очевидно, но, услышав разное отношение Юнги и Намджуна, вопросов стало больше. Она помнит рассказы дяди о временах передела территорий — тогда правила явно были другими, да и старик Чхве, как показала практика, убийством вовсе не брезгует.       Тогда кто из них прав? И есть ли вообще в таком вопросе одна правда для всех?       — Не загоняйся, принцесса.       — Не командуй мной.       — И не собирался, — смеётся Юнги, — просто доверься нам. Особенно, Намджуну. Скажи обо всех своих переживаниях ему. Он придумает, как устроить всё наилучшим образом.       — Хорошо.       — Помни, маленькая, ты не одна. Мы всегда с тобой и на твоей стороне.       — Спасибо.       — Даже если ты невыносима.       — Да ну тебя!       Манволь смешливо толкает его в плечо и уходит в душ. Этот день заканчивается, все они живы, но ей всё равно хочется уже стянуть с себя своё красивое платье, распустить волосы и снять украшения. А потом отмыть следы грязи, пороха, автомобильных жидкостей и дорожки слёз по остаткам макияжа. Завтра будет новый день. И она со всем справится. Они справятся. Пора ей привыкать, что она не одна.       Чистая и обновлённая, она возвращается в спальню. Там только Намджун, он читает. Такой большой, сильный, серьёзный, но такой мягкий, в домашней одежде и с потерянным взглядом. Он смотрит на неё, и она понимает, что сама виновата в таком взгляде. Обидела, хоть и совсем не хотела. Манволь подлазит к нему под бок, почти принудительно заставляя отложить книгу и обнять вместо этого её. Какое-то время они просто лежат молча. Он рассеянно гладит её одной рукой по спине, а пальцами другой водит по шее. Она лишь тихонько сопит ему куда-то в грудь, не решаясь что-то сказать.       Хорошо, что их трое, думается ей. Так намного легче. И как только люди живут вдвоём. Возможно, они умнее и не такие поломанные, как их троица. А может, просто не знают, как много теряют. Вот у них есть расчётливый Дракон и расчётливая Ли, а есть беспечный Кот. Обе расчётливости такие разные и дополняют друг друга, а их дополняет свободолюбивая беспечность. Одна в идеале знает правила, другой знает, как обходить правила, третий плевать хотел на эти правила. Зато этот третий легко читает человеческие души. И иногда это оказывается важнее, чем лавировать между законов или строить гениальные схемы и многоходовые планы. Без каждого из них не было бы цельности, единства, идеала. Им стоит считать себя счастливчиками.       — А где Юнги?       — Курит свою траву на балконе, пользуясь удобным моментом, — в голосе Намджуна слышится недовольство братом.       — Это из-за меня, — пытается выгородить Мина Манволь.       — Из-за тебя тоже, — соглашается он.       — Ты сердишься?       — Нет. Зачем?       — Я не имела в виду то, что сказала.       — Я знаю.       — Я люблю вас.       — Я знаю.       — И безоговорочно верю вам обоим.       — Я надеюсь, Манволь. Я надеюсь.       — Не говори так.       — Как? — тяжело вздыхает Намджун.       — Как будто ты сердишься!       Он вздыхает ещё раз, приподнимает её голову за подбородок и заглядывает ей в глаза. Он действительно и не думал сердиться на неё, даже когда оборвал разговор и ушёл из комнаты. Все его мысли перепутаны. А все безупречные навыки управления ситуацией и лавирования между проблемами вдребезги разбиты, во-первых, полной непредсказуемостью поведения Манволь, а во-вторых, полной его неспособностью причинить ей какую-либо боль, кроме взаимно приятной и предполагающей тесный контакт без одежды. Младшая Ли спокойно разламывает его мужскую логику, топчется своими острыми каблучками по его достоинству, бесстыдно выбрасывает на помойку все правила его жизни в маленькой книжечке, а взамен протягивает свои правила в десяти томах мелким шрифтом с пометками на полях. Что он делает в ответ на это? Молчит и наслаждается. Иногда он с ужасом думает, что Манволь может его даже бить и унижать, ему по-прежнему будет невыносимо, отвратительно, чудовищно приятно. А когда она перегнёт палку… он просто промолчит и не шевельнёт и пальцем в свою защиту. Она может его даже убить. Может разлюбить их и уйти. Может разлюбить только его одного, но сохранить чувства к Юнги. Всё, что пожелает. А Намджун будет лишь беспомощно стоять и принимать всё, что она ему даст. Умрёт, если надо. Уйдёт, если надо. Безграничная власть над ним этой маленькой женщины одновременно ужасает и возбуждает его. Порой он ловит себя на порыве сказать ей об этом, о том, как велика его любовь, и только последние остатки здравого смысла кричат ему смолчать и не отдавать ей в руки такой козырь. Потом он всегда жалеет, что не сказал, как и сейчас.       — Я не сержусь, детка. Я… просто твой запрет… он делает меня беспомощным. Слабым. Ничтожным.       — Что? Почему?       — У меня ощущение, что я стою на краю пропасти и смотрю, как ты идёшь мимо меня вперёд, одна. Прямо туда. И падаешь. Понимаешь? Ты падаешь, а я стою, и мне запрещено не дать тебе упасть, остановить тебя, уберечь, спасти…       — Тише, тише. Я поняла. Прости. Хорошо? Прости меня. Ты — мой Дракон. Мой большой, нет — огромный, сильный, охрененно умный Дракон. В твоих глазах — огонь, и когда я смотрю на тебя, я вижу его, понимаешь, и просто сгораю в нём. И я хочу гореть всегда! Я хочу, чтобы весь огонь был мой, всё моё, забрать себе, чтобы никто не смел прикоснуться и командовать моим огнём! Чтоб он сжигал то, что я прикажу, и тех, кого я прикажу! И огонь слушается, понимаешь? Дракон слушается меня. А потом он перестаёт слушаться, и я вдруг понимаю, что Дракон живой, что он может передумать и оставить меня, в темноте, в одиночестве, в холоде…       — Манволь…       — Подожди! Мне… Я… не вижу берегов, я знаю. И я не могу вам обоим пообещать, что научусь их видеть, но вы же умные у меня, да? Вы же понимаете всё сами, да? Вот посмотри на меня, — она в пылу объяснения забирается на него сверху и наклоняется близко к лицу, — видишь?       — Вижу.       — И понимаешь?       — Понимаю.       — А что понимаешь?       — Ты самая красивая в мире.       Манволь молча смотрит на него некоторое время, потом вздыхает и укладывается сверху, умостив голову где-то на его плече и ткнувшись носом в шею.       — Да ну тебя тоже, — беззлобно бормочет она.       — Тоже? А кого ещё?       — Кошака этого вредного, брата твоего.       — А. Ну да, хорошо, — смеётся Намджун и обнимает её покрепче.       Она засыпает, не дождавшись Юнги совсем немного. Он приходит, когда Манволь уже не слышит, улыбается Намджуну, выключает свет и ложится брату под бок.