А то что?

Орочимару замечает это сразу. Всегда идеально послушный и безукоризненно аккуратный Кабуто, который за всё время их сотрудничества ни разу не издал ни единого раздражающего звука, на этой неделе разбил две колбы, спутал растворы и не на ту пуговицу застегнул ворот рубашки. В принципе, он всё равно лучше чем любой другой протеже, но лучшее — враг хорошего, и Орочимару недоволен. Самое большое раздражение вызывают причины этого рассеянного поведения. Не нужно быть легендарным саннином и прожить полвека в этом мире, чтобы понять. Всё лежит на поверхности. Стоило вмешаться, ещё когда Якуши начал пользоваться эфирными маслами. Но свежий аромат было приятно улавливать в их лабораториях, зачастую наполненными совершенно другого рода запахами. Очевидно, этот идиот влюбился. Это несло за собой две неприятности, и если с внезапной неуклюжестью Орочимару мог бы смириться, то с истерикой, которую Кабуто ему закатит, когда дойдет очередь для опытов над его фаворитом категорически нет. А уверенность была: среди нынешних экземпляров долгожители не запланированы. Откладывать разговор в долгий ящик не имело смысла, хотелось расставить все точки над «i» до того, как нелепая чувственность испортит ещё что-то. Так, сейчас, змейные глаза пристально разглядывают эту не верно выбранную пуговицу на воротнике и подрагивающие пальцы, чересчур сильно сжимающие пробирку. — Кабуто, ты изменился в последнее время. Мне это не нравится. Юноша зависает, пытаясь, подобно хамелеону, слиться с окружающим миром. Стыд окунает его в жар, спина моментально сжимается, как под внезапным напором холодной воды. — Что вы имеете в виду? — фраза почти теряется в неловком сглатывании. Потому что Кабуто отлично знает, о чём речь. — Я прощу тебе ещё немного разбитой посуды и спутанных реактивов, но, если ты планируешь начать путать мне карты своими симпатиями и привязанностями к кому-либо из наших объектов, я предупреждаю тебя заранее, — Орочимару поднимает голову ученика за подбородок, чтобы установить зрительный контакт и убедиться, что его слова дойдут до всех глубин сознания. — Я убью тебя несмотря на твои заслуги. Это понятно? Мужчина смущен небольшим непониманием, потому что на лице того, кому он открыто угрожает читается облегчение. Он даже смеет почти что надменно выдохнуть, отодвигая подбородок от холодных и бледных пальцев. — Вам не о чем беспокоиться. Впрочем, этого более чем достаточно, до конца дня они больше не разговаривают, и Кабуто ничего не ломает и не проливает. На долю секунды Орочимару даже допускает, что, возможно, он ошибся. Несильное, но зудящее чувство вины царапает его изнутри, обвинять просто так талантливого учёного некрасиво, мало ли какие у него могли быть причины. Следующие дни идут спокойно, пока Орочимару не обращает внимание на детали: всё вернулось на круги своя за одним исключением. Его ученик теперь всегда максимально далеко от него. Не в образном, а буквально, в самом прямом смысле. Стоит сделать шаг в его сторону, тот делает два назад. Он перебрался за самый далекий стол в лаборатории, стал обедать и ужинать так, чтобы случайно не пересечься с наставником. Да и разговоры перестали выходить за рамки приветствий и обсуждений экспериментов, Кабуто больше не предлагал новых решений, не допускал альтернативных вариантов и вообще не переспрашивал. И это заставляло Орочимару чувствовать себя виноватым. Должно быть нетактичное замечание задело и обесценило его подопечного. Если в первые дни, хотелось просто игнорировать возникшее между ними расстояние, как нечто малозначительное, то со временем оно раздражало всё больше. У них тут вообще-то важные дела, а Кабуто отпрыгивает от него, как ошпаренный, стоит им оказаться в одной комнате. Рассудив, что хоть проступок и не столь велик, да и, честно, говоря, Орочимару вообще не считал это проступком, стоит всё же немного извиниться, раз уж эго его протеже оказалось таким хрупким. Тихой змеёй он приближается к Якуши со спины, чтобы не дать ему сбежать. Это не похоже на извинение, но это лучшее, что он может дать. И это искренне. — Мне не следовало сразу обвинять тебя в инфантильном поведении… — слова замирают в горле, потому что осознание не позволяет говорить дальше. Он не ошибся. Орочимару никогда не ошибается, просто немного промахнулся. Предательскими доказательствами стали мурашки на шее Кабуто, которые появились стоило только начать говорить. Самодовольство, удивление и даже легкая радость мешаются в мужчине. — Просто хотел, чтобы ты был аккуратнее. Якуши снова сжимается, и теперь Орочимару видит трепещущего кролика, который замер перед охотящимся на него питоном. После этого момента жизнь Кабуто превращается в ад. Он уверен на сто процентов, его раскусили, поймали с горящей шапкой, застукали на месте преступления. Попытки отдалиться и вообще не попадаться на глаза становились невозможными, его наставник стал дразнить его. Но смелости заявить это не хватало. Сначала Орочимару переставил своё оборудование на стол Кабуто и сказал, что в текущем эксперименте ему понадобятся еще одни глаза. Затем, он начал окликать его, но не просто звать по имени или безразличным «взгляни», как это было раньше. Теперь мужчина касался его, иногда просто едва задевал пальцами, а порой опускал руку на спину и как будто слегка поглаживал. Это сводило с ума. Якуши был влюблён давно, дрожь в руках и прочее появились тогда, когда ему казалось, что сильнее обезуметь уже нельзя и холодной ночью, он грелся во снах о бледное и гладкое тело своего учителя. Потом было замечание Орочимару, которое заставило взять себя в руки. Потому что потерять его, не только как объект своих низменных желаний, но, что гораздо важнее, как невероятного наставника, учёного и могущественного шиноби, было просто недопустимо. Сам же мужчина вовсю наслаждался своей игрой, отношения, флирт не были чужды, но всегда были настолько незначительны и даже незаметны, что Орочимару забыл, как это может быть весело. Он забавлялся, наблюдая краснеющие скулы, когда тянулся к чужому микроскопу. И усмехался затаившемуся дыханию, когда наклонялся чересчур близко, чтобы что-то сказать своему ученику. Этот раз ничем не отличается от десятков остальных. Длинные тонкие пальцы обхватывают чужое запястье и чуть тянут на себя, в лаборатории мурлыкающий шепот: «взгляни-ка на это». Орочимару даже не смотрит на него, а надо бы, потому что в этот раз Кабуто не выдерживает. — Перестаньте! — жёсткое, громкое и пугающее самого говорящего больше, чем кого-либо. Жёлтые глаза зло прищуриваются, и мужчина оборачивается в полной сосредоточенности. Это нагоняет страх в Якуши ещё сильнее. Он благодарит вселенную за то, что сидит на стуле, в противном случае, он определенно мог бы упасть. — Что случилось? — из голоса пропало любое заигрывание, и Кабуто начинает сходить с ума. А вдруг ему померещилось? Что он тут устроил? Испуг мгновенно отражается на его лице поднятыми бровями и приоткрытыми губами. Такая реакция удовлетворяет Орочимару, он возвращается к своей пробирке, и всё бы закончилось на этом, если бы он удержался, и не поднял уголок брови, надменно насмехаясь над очередной неуместностью теперь уже точно своей жертвы. — Перестаньте надо мной издеваться, — Якуши звучит строго и не отводит глаза, хотя лицо залито красным так, что кажется он вот-вот потеряет сознание. Мужчина находит это немного очаровательным и даёт себе пару секунд, чтобы выбрать свою манеру ответа. Он мог бы сделать вид, что не понимает, о чём речь, чтобы смутить юношу ещё больше. Мог бы, но… — А то что? Ответ должен был стать отрезвляющей пощёчиной, но стал спусковым крючком. Настал тот момент, когда хотелось идти ва-банк, просто потому что навалила какая-то невероятная усталость. Пусть убивает, пусть выгоняет, пусть делает что угодно, только скорее бы всё это закончилось. Эти удушающие сны, трясущиеся руки и абсолютно одержимые черными волосами мысли. Хватает одного движения, чтобы дотянутся до чужих губ. Он буквально чуть потянулся со своего стула, и этого достаточно. На вкус одновременно как рай и ад. Привычное замирание, но его не отталкивают, не останавливают, и Кабуто уверен, это его единственный и последний шанс оказаться в этой ситуации. Он продолжает. Его губы аккуратно и осторожно, что не свойственно ему в последнее время, приминают чужие, обнимают и обхватывают. На язык не хватает дерзости. Но с громким выдохом юноша позволяет себе чуть прикусить своего партнёра. И тихое «ауч» заставляет снова ощутить тысячу мурашек на коже. Орочимару не шевелится, ни одного движения, только острые вертикальные зрачки внимательно следят за происходящим. Минуты идут, Кабуто решает не уходить, пока его не прогонят, а Орочимару не прогонять, пока не надоест. Пьянящее разрешение заставляет дрожащую руку потянуться к груди плотно закрытой слоями ткани, но судьба жестока, и пальцы Якуши задевают микроскоп на столе, который непростительно громко скрипит по столу. Это и становится тем самым усмиряющим хлыстом. Юноша вскакивает и выбегает из лаборатории с едва различимым «извините». Орочимару безразлично возвращается к своей работе, и погружается в строение клетки, пока не ловит себя на мысли, что облизывается. И это вызывает очередную усмешку.