один на один с дьяволом

Как скоро ты начала замечать, что что-то не так? Вдох. Выдох. Дрожащие коленки. О Боже, ты ведь взрослая девочка, от чего боишься быть поруганной начальником? Не боялась бы. Если бы это был не Разумовский. Хотя нет, даже так: если это не был тот, кто выдавал себя за Разумовского. Ты прижимаешь документы к груди и делаешь контрольный вдох, мысленно прогоняя всё, что скажешь ему, если вздумает кричать и угрожать увольнением. Ты ведь работаешь, как проклятая, с головой ныряя в трудовые будни. От чего ему тебя вызывать к себе и ругать, если ничего плохого ты не сделала? Но не по себе все равно было. *** Пустой кабинет наполнил хлесткий звук рвущейся бумаги. Ты никогда бы не подумала, что ему хватит силы с таким рвением рвать по десятку документов сразу, и чуть ли не в лицо бросать ошметки тебе, яростно фырча и сдувая рыжую прядь со лба. Та никак не хотела отлипать и это ещё больше злило его, придавая все больше и больше термоядерной ярости его поступкам. — Что это?! Это, по твоему, работа, за которые я должен платить тебе космическую зарплату? Ты этими бумажками можешь себе жопу подтереть, ты поняла меня?! Ты сглотнула комок нервов, страха и злости, застрявшего где-то в горле. Сперва хотелось расплакаться от беспомощности. Потом хотелось тоже кричать и швырять в него эту злосчастную бумагу. Работу терять не хотелось — сейчас в России едва ли ты найдешь такие же условия. Тем более, что после крупной компании идти менеджером какого-нибудь регионального птице-комбината — не комильфо. Не престижно, да и унизительно как-то. Оставалось только одно: раз за разом прогонять в голове навязчивые фантазии о том, как ты переворачивает этот чертов стол, как кидаешь в него его новомодный стул, как у сраного Бэтмена. (Что за безвкусица!) И кричишь, кричишь, кричишь в ответ, обвиняя в чем только можно, тряся трудовым кодексом у него перед носом. Мужчина, заметив, что ты вовсе не слушаешь его дневные тирады, хватает в кулак комок разорванных документом и, резко поддаваясь вперед, трясёт ими у тебя перед лицом, того и гляди норовя попасть в нос, а то и в глаз. — Ты поняла меня или нет? Вы, бляди неблагодарные, под моим крылом пригрелись и в бирюльки играете! Думаете, деньги из воздуха берутся? Что я вам вечно буду ковыряние в носу, да лизание моей жопы оплачивать? В Госдуму с такими запросами идите! Вам среди этих баранов самое место, — он махом руки сбросил со стола твою несчастную истерзанную папку и мусор, на который ты потратила ни одну бессонную ночь. Ты стиснула зубы до скрипа. — Если у вас всё, то я пойду. Не дожидаться разрешения — твой вид маленького личного протеста. На половине пути в спину прилетел громкий хлопок ладони по столу и остервенелое «стоять!», от чего ноги послушно остановились, превратившись в несгибаемый мрамор. — Убери за собой, — Разумовский пренебрежительно махнул на устроенный им же беспорядок и вышел из кабинета, на последние бросил холодный взгляд пышущий златом янтаря и пламени. Как давно он носит желтые линзы? *** За ужином ты чувствовала себя неуютно, коря себя за то, что вообще согласилась подняться к Разумовскому в его импровизированные апартаменты. На что надеялась? Что сейчас, когда он больше не строит из себя злого начальника, в неформальной остановке, он вспомнит, что вы номинально, но всё же друзья? Прошло около получаса пережевывания остывших роллов и распития шампанского в почти полной тишине, когда ты всё же решилась не держать язык в жопе. — Сергей, что это было? — Птица. — Что, прости? — Птица, — равнодушно повторил он, подцепляя палочками имбирь, — сейчас зови меня так. — Это какие-то ролевые игры? Знаете, я, конечно, на многое готова ради этой работы, но на это! — ты посмеялась, сочтя эту шутку весьма удачной, однако Птица не смеялся. На лице не было ни тени иронии в его просьбе. Ты перестала улыбаться, с непонимающим видом уставившись на мужчину, — это твой образ, да? Чтобы быть серьезным и страшным начальником? Как мне различать, кто передо мной: начальник или приятель? — Смотри и увидишь. Слушай и услышишь, — Птица, вытянувший руку раскрытой ладонью в сторону, указал на дверь, — тебе пора.