один на один с дьяволом

«Лапы прочь от истории!» «Это не сарай! Не тронь памятник архитектуры» «Бехтиев — людоед!»

Не страшно выйти на улицы. Страшно попасться. Но если знаешь, что за тобой выйдут десятки, сотни, тысячи — то и попасться уже не зазорно. Главное кричи погромче. Маши плакатами, перекрывай дороги, будь несогласным. И бегай побыстрее. Ты ноги стираешь в кровь. Голос срываешь до хрипа. Не позволяешь страху стать сильнее ярости, бушующей в сердце, про себя как мантру повторяя «взболтать, но не смешивать». Тебе везло сотни раз до этого. Ты не попадалась чудом, а может была обязана своей проворностью и умением затеряться в толпе. Но всё хорошее, рано или поздно, заканчивается. Хорошее и светлое сменяется чем-то липким и мрачным. А у тебя оно носило лицо и имя: Иван Сорокин. Имя знакомое, вертелось на языке у сотни и сотни жителей Петербурга. Цепной пёс режима, прославившийся не отважной защитой сограждан или честной службой, а тем, что студентов под камерами пиздил (именно, что не бил) и ничего ему за это не было ни тогда, ни сейчас, ни потом не будет. И он, чувствуя свою тотальную безнаказанность, всё больше и больше зверел, хотя сейчас, конечно, под камерами старался больше не светиться. Боль в руках была невыносимой. Он не задерживал, он натурально ломал тебя, ведя в автозак, пока ты отбрыкивалась и продолжала кричать лозунги, словно пытаясь за этими криками скрыть боль и страдания. А Сорокин всё больше выворачивал тебя за локти и словно норовил лицом тебя в брусчатку впечатать. — Сука, мля, а ну не брыкайся, пока я тебя натурально пиздить не начал! — рявкает он и бросает тебя в автозак, где тебя перехватывают «заботливые» ментовские руки патрульных, — рот откроешь, шлюха тупорылая, мы тебя всем отделом ебать будем! Услышала меня, шваль, мля? Сдерживая накатывающиеся слезы, ты отчаянно пишешь всем своим знакомым. Меня задержали *** Провести двенадцать часов в отделе — явно не то, как ты планировала провести этот вечер. Время тянулось густой смолой, а никаких сподвижек не было. Вас всё так же держали в коридорах, где уставшие люди от отчаяния садились или даже ложились на пол в попытках хоть немного отдохнуть. Когда, наконец, дошла очередь до допроса, ты была одной из первых, которого потянули в обшарпанный кабинет. Долгое время никого не было и ты сидела в полном одиночестве на старом, скрипящем от каждого движения деревянном стуле. Наконец, ты услышала как дверь отворилась и за твою спину прошел человек. Почти беззвучно, как хищник, крадущийся к добыче. Ты попыталась повернуть голову в сторону вошедшего, но почти сразу получила удар в скулу чем-то тяжелым, слетев на пол вместе стулом. Из глаз брызнули искры и ты придала свою прохладную ладонь к горевшей болью коже. Мужчина медленно поднял стул, развернул его сиденьем к себе и сел, складывая руки на спинку. В руке он держал небольшую бутылку с водой, и ты сразу поняла, что бил он тебя именно ей. Поговаривали, что так не остаётся синяков. Излюбленное средство для допросов с пристрастием. Лица мужчины ты разглядеть не могла — мешал тусклый свет, который едва ли освещал помещение. И от того этот силуэт в тени становился страшнее и опаснее. Но стоило только силуэту подать голос, то все твои сомнения развеялись и жгучая злоба окрасила твое лицо в малиновый цвет. — Ну что, подстилка террористическая, допрыгалась? — Сорокин не повышал голос, как раньше, но это не умаляло зловещей опасности, подбирающейся к тебе всё ближе и ближе, — сейчас ты подпишешь все документы, расскажешь нам всё, вплоть до того, сколько бомжей тебя ебали во все щели и каким букетом венерички ты болеешь. Я ясно выражаюсь, сука ты крикливая? Ты отползла назад, встречаясь спиной с горячей батареей. Сорокин встал и тяжелой походкой подошел к письменному столу, доставая бумагу и ручку. Он с интересом задержал взгляд на твоем паспорте, записывая всё, что было положено ему записать, а затем повернул настольную лампу к тебе. Свет бил в глаза и ты снова оказалась ослепленная и обезоружена перед ним. — Адрес фактического проживания. — 51-я статья Конституции, — голос не по твоей воле стал каким-то тихим и шипящим. — Что-что ты там сказала? — 51-я статья Конституции! Твой ответ явно не устраивал полицейского, поэтому он вновь подскочил к тебе. Ты сжалась, готовясь к удару, но он схватил тебя за шкварник и поднял на ноги, с остервенением отшвыривая тебя к столу. Ты споткнулась, ударилась об угол локтем и едва не согнулась пополам, когда боль от попадания в нерв расплылась по всей твоей руке. — Садись, — Сорокин поставил к тебе стул, — садись, мля, кому говорю?! Когда вы уже сидели лицом друг на против друга, где тебя от него — вернее его от тебя — отделяла поверхность стола, он снова принялся задавать вопросы и получать на них один и тот же ответ. Играть в игры он был не намерен. — Слышь сюда, шаболда, я тебе последний раз по хорошему говорю: отвечай, сука, на вопросы! Иначе я тебя в обезьяннике с алкашами и наркоманами заблеванными закрою, мигом по кругу пустят, дрянь ты такая! Вся лишаем и волдырями гнойными покроешься. По твоим щекам бежали не останавливающиеся горячие слезы, но ты не поддавалась рыданиям, даже не всхлипывала, боясь, что это только усугубит положение. Отчасти ты была права — у Ивана Сорокина не было ни совести, ни чести, и жалости. А плачущих баб он ненавидел особенно сильно. — Давай подписывай, — он швыряет тебе ручку, — подписывай, пока я тебе ещё раз не взрезал! Опустив глаза на протокол, ты заметила, что в графе «основания задержания» не было написано ничего. — В чем меня обвиняют? Вы ничего не указали. — Подписывай, кому говорят! — терпение его было на исходе. Иван выдвинул ящик стола, порыскал рукой, и вытащил оттуда электрошокер, контрольно нажав на кнопку, чтобы ты воочию убедилась, что он не блефует, — или ты хочешь, чтобы мы поговорили по другому? Ты понимала, что если сейчас подпишешь бумаги, то сможешь натуральных избежать пыток и весь этот кошмар прекратиться, однако это будет означать также и то, что тебе могут быть предъявлены обвинения по каким угодно статьям, вплоть до убийства или настоящего террористического акта. Значит минималкой тебе светило от 7 до 15 лет колонии. А там условия ничуть не лучше, чем здесь. Вернее даже хуже. Ты отложила ручку в сторону и тихо заплакала, утирая лицо рукавом водолазки. Сорокин прошел к двери и закрыл её на ключ. Ожидающие в коридоре услышали душераздирающий вопль и единственное слово, прорывающееся сквозь ругань Сорокина и крики — п о м о г и т е. *** На холодной скамье было неудобно и узко. Места едва хватало на одного человека, но люди спали по-трое: сидя, полулежа, поджимая коленки. Вам не давали пить и есть, не передавали лекарства, пледы, теплую одежду. Тебе прямо дали понять, что оставят тебя здесь надолго, и что никакой закон тебе не поможет. Ничего не докажешь. В холодных стенах, в камере, где пахло мочой и помоями, ты никак не могла провалиться в сон. Хотелось забыться, промотать время, но каждый раз из полудрема выдергивало либо ноющее тело, либо крики, либо менты, бьющие в двери, решетки и стены, чтобы вы не могли отдохнуть. Ты уже потеряла счет времени и не надеялась на чудо. Ни на что ты, в общем то, не надеялась. Громкий мужской голос снова вырвал тебя в реальность и ты едва сдержалась, чтобы не послать его на три неприятные буквы. Нельзя. При исполнении. Ещё и это впаяют. — На выход, — полицейский кивнул тебе и хорошенько ударил дубинкой по прутьям, чтобы другие смирно сидели, — шевелись давай! Куда тебя вели по тусклым и угнетающим коридорам? Какой вердикт они решили тебе вынести? Устроить ментовской самосуд? Попытать ещё, чтобы точно раскололась, всё рассказала? На удивление, вы прошли мимо того злополучного кабинета, и ты уже придумала себе в голове, как тебя тут же доставят в суд и без суда и следствия закроют за решеткой. Но выйдя из-за очеркового угла, в глаза бросились пламенно рыжие волосы и яркое фиолетовое пальто стоящего к тебе спиной мужчины. — Сергей! — ты едва не сорвалась на бег, встречая начальника, как своего спасителя, но когда мужчина повернулся, ты заметила золото глаз напротив, и тут же прикусила язык. Мужчина натужно улыбнулся тебе, сжимая в руках все изъятые у тебя ранее вещи, и, взяв под руку, медленно повел тебя на выход, не проронив ни слова. Уже сидя в машине он вернул тебе и ключи, и телефон с паспортом, весьма настороженно поглядывая на твое измученное, землисто-зеленое лицо. — Что они делали с тобой? — он неловко положил ладонь на твое плечо, но заметив, как ты дернулась, в отвращении поморщившись, тут же убрал её, — мы поедем ко мне и ты расскажешь мне всё. В мельчайших подробностях. Здание ОВД медленно отдалялось, пока вовсе не скрылось из виду. Но ты всё ещё слышала крики. И злой, полный ненависти благой мат Сорокина.