Потерянный король придуманного королевства

      Белла мельком взглянула на часы. Если пропустить ужин — ещё есть шанс успеть вырвать корень мандрагоры для эликсира стойкости. Пережить голод легче, чем потом сидеть с пустыми руками на занятии Слизнорта. Она мгновенно накинула на плечи согревающие чары и вышла в холодный ноябрь. Ноябрь — дикий, как плохо приручённый зверь. Именно за это Белла его и любила. Для неё это был самый уютный месяц, хотя уют здесь всегда был повязан с холодом и обмороженными пальцами. Ветер рвал заклинание на куски, просачивался под мантию ледяными пальцами. Она вдыхала этот резкий, глубокий холод, как глоток крепкого настоя — и на мгновение ей показалось, что это и есть спасение. Она не смела даже встретиться взглядом с Реддлом, но чувствовала его так же отчётливо, как дыхание за спиной. Он всегда смотрел, когда она не могла заметить. И так быстро отводил глаза, как будто ловил себя на чём-то запрещённом. Можно было бы назвать это паранойей. Но Белла знала: так смотрел только он. Режуще. Глубоко. Темно. Как будто прикоснёшься к его скуле — и пальцы останутся в крови. Иногда она проверяла. Чаще, чем стоило бы. Но пальцы всегда были чисты. Её тошнило от молчания — того самого молчания, которым он словно подчёркивал: «Я выше этого». От его ленивого бездействия, прикрытого мастерской игрой в недоступного. И особенно — от мысли подойти первой, сказать хоть слово, сделать вид, что ничего не случилось. Нет, она скорее отрежет себе язык и засушит его в банке. В конце концов — это он всё испортил. Если кто и мог делать вид, что одного из них не существует, так это Беллатриса. Белла обернулась, взгляд её скользнул по школе. В сумраке, окутанном лунным светом, Хогвартс выглядел почти сказочным. Почти. Это «почти» было самой наглой ложью. Белла давно разучилась верить в сказки — особенно в те, что заканчиваются сияющими улыбками и идеальными эпилогами. Жизнь, как и она сама, не знала счастливых финалов. Каждое мгновение — торг, каждая победа — цена. А вместо обещанного «долго и счастливо» оставалась пустота — зияющая и холодная — между концами. Добравшись до третьей теплицы, она замерла у двери. Пальцы уже легли на холодную ручку, когда в темноте мелькнул слабый отблеск Люмос, спрятавшийся внутри. Белла прищурилась и заглянула в окно. Профессор Спраут была просто одержима своими растениями. У Беллы, конечно, было разрешение от Слизнорта, и он уверял её, что Спраут в курсе. Но вот стоять сейчас на пороге и оправдываться, зачем ей корень мандрагоры, а потом слушать нескончаемые рассказы о том, как эти «малютки» нуждаются в особом уходе? Спасибо, такого ужаса было предостаточно ещё на третьем курсе. И вряд ли бы она смогла выдать хоть каплю искреннего интереса с нужной правдоподобностью. Ничего не было видно. Белла тихо обошла теплицу с другой стороны. Ветер цеплялся за неё, как голодный, находя каждый уязвимый кусочек кожи, вползая под мантию ледяными пальцами и оставляя холодный налёт в лёгких. И тут она увидела. Сквозь запотевшее стекло. Сквозь заросли мандрагоры в глиняных горшках, чьи листья так нагло лезли в её обзор, будто хотели смягчить удар. Сквозь собственный взгляд — мерзко неподвижный, как у тех статуй в фамильном склепе, которые глядят на тебя, даже если отвернёшься. Парень держал за руку её сестру. Андромеда. С мягкой, до тошноты знакомой улыбкой — той самой, что вспыхивала, когда она гладила котёнка или открывала новый том стихов. Белла знала её до каждой складки, до каждого едва заметного движения уголков губ. Только сейчас это был не котёнок и не книга. Андромеда обхватила его лицо ладонями, провела большими пальцами по скулам — осторожно, как будто держала что-то хрупкое, что может треснуть от лишнего касания, — и потянула к себе. Поцелуй был тихим, растянутым, ленивым, с уверенностью, которая появляется, когда люди уже решили, что мир им ничего не сделает. Почти как у тех, кто действительно любит друг друга. Почти. Они напоминали Белле про Эванс и Поттера на той запретной вечеринке — только здесь не было визжащей толпы и дешёвого смеха, зато было больше претензии на драму. И, конечно, на язык само собой пришло то омерзительное слово. Любовь. За стеклом эти двое целовались так, будто весь продуваемый ветром мир остался где-то далеко, а здесь — маленький, тёплый, душный пузырь, наполненный липкой, как мёд, взаимностью. С мёдом, как всегда, шла и кислинка. Запрет. Белла знала: такие поцелуи помнят годами. Особенно если, по-хорошему, ты вообще не имел права их получать. Она застыла. Не просто как от «остолбеней» — скорее как после дозы какого-то мерзкого зелья, где галлюцинации переплетаются с реальностью, и ты не уверен, где кошмар, а где настоящее. Сжала веки, надавила пальцами, надеясь, что картинка исчезнет. Распахнула глаза. Нет. Не исчезла. Андромеда целовала парня в жёлтом шарфе. Ветер свистел в щели окна, холод пробирался к пальцам. Мандрагоры шуршали листьями, как сплетники, которым слишком интересно, а Белла вцепилась в оконную раму, чувствуя, как под ногтями поддаётся старое дерево. Один ноготь надломился с сухим треском — громче их дыхания, громче шорохов листвы. Громче всего. Даже громче собственного сердца, которое в этот момент решило, что может остановиться. Это было неправильно. Не просто «не так». Это — как если бы небо вдруг раскололось надвое и оттуда пошёл не снег, а чёрный пепел. Она прищурилась, пытаясь прожечь взглядом стекло. Имя ударило в сознание как камень. Тед Тонкс. Тот самый, с которым они вместе сидели на гербологии. Единственная причина, по которой Белла вообще запомнила его имя, — маниакальная, прямо патологическая симпатия Спраут. Парень был её любимчиком. Маглорожденный. Слово срезало дыхание, впилось под рёбра, холодное, как лезвие. От него пахло концом света. Белла могла забыть половину потока, но имена всех чистокровных знала так же чётко, как знала, что сейчас над ней низкое серое небо, а ветер режет щёки до красноты. Спасибо дорогому отцу — он забивал это в голову, как зубило в камень. Тед Тонкс — маглорожденный. Маглорожденный — Тед Тонкс. Как бы Белла ни вертела это в голове, правда оставалась правдой. Если отец узнает… Нет — когда он узнает, он убьёт Андромеду. Не фигурально, не намёками — просто. У-бь-ёт. И в этом не было истерики, только липкое, тяжёлое согласие с неизбежным. Андромеда — самая рассудительная из них — выбрала дорогу, на которой нет развилок в сторону счастливого конца. Если в семье и была неконтролируемая дочь, то это всегда Беллатриса. Но сейчас? Сейчас роль безрассудной заняла не она. Это уже не риск. Это — приговор. Бешенство накрыло резко, не шумом в висках — хищным зверем, что медленно точит когти в кости, цепляется за нутро. Ядом, который растекается по венам и превращает кровь в горечь, от которой невозможно укрыться даже под собственной кожей. Не просто злость — отчаяние в маске ярости, которая не находит выхода. В голове рвалось — распахнуть дверь теплицы, сорвать с Андромеды эту жалкую маску влюблённой, раздавить её иллюзии в пыль. И, может быть, остановить всё — навсегда. Потому что в этом разрушении была бы жалость. Последняя искра милосердия, на которую Белла ещё была способна. Милосердие — против дьявола, которого зовут отец. А отец узнает. Он всегда узнаёт. И если будет в дурном настроении — расколет её на трещины, вытащит признание из-под ногтей, вывернет душу до последнего нерва. После этого не будет прощения. Будет чистилище. Долгое, выматывающее, без права умереть вовремя. Белла стояла у окна, глядя сквозь на лицо сестры. Мягкое. Светлое. Счастливое. Не её. Чужое. Свет «Люмос» резал глаза, превращая очертания в размытое белое пятно, и в какой-то момент в груди всё стало глухо и вязко, словно кто-то заполнил её льдом. Только отведя взгляд, она смогла вдохнуть. Отторжение росло, как медленный яд. Гораздо глубже, чем можно себе представить. Словно в ней что-то тихо умерло, оставив холодную пустоту. Страх, что привычный мир, за который она цеплялась ногтями, трескается по швам — и скоро обвалится под её ногами. Она сорвалась с места, почти бегом достигла входа в школу. Лёгкие горели от ледяного воздуха, каждый вдох царапал горло. Она вжала пальцы в веки, пока в глазах не пошли белые круги, и лишь потом заставила себя идти дальше. Внутри замка было теплее, но тепло не имело к ней отношения. Оно касалось кожи, но не проникало внутрь. Белла шла быстро, будто от чего-то убегала. Может, и правда убегала — от этих лиц, от звуков, от мыслей, которые расползались в голове, как трещины. Смех. Звонкий, слишком живой. Первокурсники промчались мимо, разрезая тишину. Она поймала себя на том, что готова сорваться, ударить, заткнуть их — лишь бы вернуть тишину. Но вместо этого она просто проводила их взглядом и ускорила шаг. Коридоры казались длиннее обычного. Она шла вслепую, не разбирая пути, и только шви каменных стен под пальцами напоминали, что она всё ещё в Хогвартсе, а не провалилась в чёрную пустоту. На Астрономической башне было пусто, но не совсем. В углу, на холодном каменном полу, сидел он. Колено прижато к груди, лицо скрыто в мятой ткани мантии. Тени обнимали его так плотно, что казалось — ещё немного, и он исчезнет в них. — Регулус, — выдохнула она, и собственный голос показался чужим, как будто не из её горла, а из долгого, утомительного сна, который длился всю жизнь и закончился только здесь, у него. Он поднял голову. В темноте его черты были резкими, почти резанными по коже, но взгляд… взгляд был тише. Без вопросов. Просто тянул её к себе этой молчаливой готовностью слушать. — Андромеда, — слова вышли обрывками, чуть дрогнув. Не от холода. Холод был бы проще. — Встречается с грязнокровкой. Его глаза на миг блеснули — не вспышкой злости, не осуждением, а тонким, колючим мерцанием, будто он проверял: она шутит? Или это правда, от которой уже не отмахнёшься? — Пытаюсь понять, но не могу, — тихо, почти устало. В этих словах было что-то вязкое, как если бы он говорил не только о её новости, а ещё и о чём-то своём, не подлежащем озвучиванию. Белла тоже пыталась понять но не могла. Она копалась в себе, как в могиле — пыталась найти оправдание, истину, хоть что-то, что могло бы смягчить абсурд этой ночи. Но в её душе было пусто — будто холодная, зияющая бездна, которая не принимает объяснений. — Я видела их в теплице, — она опустилась рядом, вытянула ноги вперёд, чувствуя, как каждая мышца отзывается тонкой, мерзлой пульсацией, словно по ней ползут сотни ледяных иголок. — Они целовались. Регулус коснулся её рук — осторожно, с какой-то почти детской бережностью, как если бы любое лишнее движение могло её треснуть. — Чёрт, куколка… — по коже прошла тёплая волна магии, слишком резкая, слишком горячая, как если бы кто-то облил её кипятком. Белла вздрогнула, отдёрнула руки. — Прости, — он криво поморщился. — Думаешь, это серьёзно? — Зная Андромеду… по-другому и быть не может, — выдохнула она, и напряжение в груди чуть ослабло, но осталось там же, будто тяжёлый камень сменил лишь форму. — Да уж… — тихо протянул он, но взгляд ушёл в сторону. Как будто за её словами стоял какой-то его собственный разговор с самим собой. Он полез в сумку, достал серебряную флягу, инкрустированную крошечными ирисами — такими хрупкими, что казалось, стоит вдохнуть глубже, и они осыплются. Глотнул прямо из горлышка, резко, почти отчаянно. Скривился, будто внутри было что-то слишком сильное, чтобы проглотить, но и выплюнуть нельзя. — Что с тобой? — Белла прищурилась. Её голос звучал мягче, чем она хотела, но в этом было что-то почти опасное — предчувствие ответа, который может ей не понравиться. — Не беспокойся, эта трагедия не будет длиться дольше положенного, — лениво отмахнулся он, но в движении не было лености. Было что-то уставшее, дряблое, лишённое того легкого блеска, что обычно держал его на плаву. Он выглядел словно тень себя самого, сдавленный грузом обязательств, которые даже не мог озвучить. Его взгляд скользнул к фляге, тонкие линии ирисов поблёскивали в свете луны. Он провёл кончиком пальца по выгравированным лепесткам — будто пытался прочесть в них ответ, который когда-то потерял. — Регулус. — Просто… всё и так было ясно, Беллатриса, — он поднял взгляд, и в нём была усталость, от которой больно было дышать. Улыбка вышла кривой, безжизненной. Он протянул ей флягу. Белла взяла её, холод металла отдавался в ладони. — Что именно? Он глубоко вздохнул, будто втягивая последние силы, чтобы выговориться: — У нас нет будущего. Не у таких, как мы. Он женится на чистокровной девушке из древнего рода, я женюсь на чистокровной девушке из древнего рода. Так положено. Так должно быть. Белла знала — он прав. И от этого было хуже. В этом мире не существовало слов для того, что чувствовал Регулус. Не было места, где это можно было бы хотя бы вслух признать. Только запреты, только маски, только холодные руки, что держат твою жизнь за горло. Она ненавидела это. Хотелось разорвать все эти старые правила — не для себя, а для него. Чтобы он мог просто любить. — Может… когда-нибудь всё изменится, Регулус, — тихо произнесла Белла, проводя ногтями по холодному рельефу серебряных ирисов. Металл отозвался глухим звоном, словно хотел напомнить, что всё вокруг — крепче и долговечнее их мечт. Это была ложь. Не было того, кто устроил бы переворот. Не было революций — только смена декораций, за которыми прячется та же гниль. Никто не собирался рушить старые порядки. Разве что Реддл. Но он разрушает не ради нового, а ради себя. Она сделала глоток. Горько, пряно, почти как сама жизнь, от которой хочется отвернуться, но нельзя. Вытерла губы тыльной стороной ладони, размазывая вкус соли и алкоголя. — Что это? — Текилла. Магловская дрянь, — в его ухмылке не было и следа иронии. Она отпила ещё и вернула флягу, будто отдавая ему часть своей ярости, чтобы он мог продержаться ещё немного. Молчание заполнило пространство между ними. Белла не знала, когда именно всё началось между ним и Мальсибером. Как попытка вырваться из предопределённости обернулась падением, а их любовь разбилась о гранит старого мира, где чувства — роскошь, а правила — приговор. Здесь даже шёпот о «неправильной» любви был предательством. Их история была мертворождённой ещё до первого прикосновения. Она знала только одно: Регулус с детства предпочитал парней. Ещё с тех времён, когда они обсуждали Нотта. Белле он казался просто симпатичным — недавно подстригся, изменился до неузнаваемости. А Регулус тогда, не краснея, сказал, что у Нотта «задница что надо». Тогда Белла не испугалась и даже не удивилась. Любовь к Регулусу была сильнее любых слов и признаний. Наверное, даже если бы он рассказал, что расчленил щенка, она пожала бы плечами — ну, бывает. Она любила его слишком сильно, чтобы хоть на миг усомниться. — Как ты держишься, куколка? — его голос разорвал вязкую тишину. Глухой, как колокол в заброшенной часовне, в котором ещё остался отзвук, но давно нет веры. Регулус сделал несколько быстрых глотков, словно хотел согреться, но на самом деле — заглушить внутри то, что уже невозможно вынести. Она хотела ответить — честно, больно, по-настоящему — но что могла сказать? Разве у неё был выбор? Не убьёт же она Лестренджа… хотя ночами, закрывая глаза, снова и снова прокручивала в голове этот сценарий: холодные руки, бесшумный шаг, тьма, в которой больше нет места жалости. Потом — привычный ритуал. Сметание следов в собственной памяти, как будто вычищала из себя опасную правду, способную прожечь её изнутри. Она просто перестала думать. Притворялась, что всё нормально. Что ничего не происходит. И это почти удавалось — пока он не попадался на периферии взгляда, и сердце не отозвалось тем самым предательским дрожанием. К счастью, это случалось редко: после того Хэллоуинского срыва Реддла она сама отстранилась от Родольфуса. Просто так — без причины, которую можно было бы озвучить. Ветер зловеще свистел сквозь каменные арки башни. Ледяные пальцы перебирали её распущенные волосы, вызывая на шее короткую дрожь от непрошеного прикосновения. Над ними раскинулось небо, разбитое мириадами звёзд — холодных, далёких, будто подтверждающих молчаливую жестокость мира. Белла подняла глаза и встретила взгляд Регулуса. Там не было ни упрёка, ни жалости — только усталость и та тёмная, тихая близость, которую они разделяли с детства. Понимание, глубокое и бездонное, в которое хотелось шагнуть, даже зная, что дна там нет. — Просто расчет, Регулус, — сказала она, глухо, словно сама себя отрезала от чего-то живого.— Ты же знаешь, я не из тех, кто способен на искренние чувства. Я просто посчитала все плюсики и решила, что этого хватит, чтобы не упасть. И пусть это было очередной ложью, но он выглядел настолько разбитым, что ей не хотелось добавлять к его драме ещё и свою. Она взяла из его рук флягу и сделала три глубоких глотка. Текила жгла, словно выжигала из неё остатки чувств, выкраивая пустоту внутри. — Наверное, это правильно, Белла, — проговорил он с горькой усмешкой, и голос его хрипел так, будто прямо сейчас трещала по швам невидимая броня. — Я слишком… романтичный идиот. Мне надо быть циничнее. Жизнь идёт дальше, неважно, чего бы мне ни хотелось. — Регулус… — её голос сорвался в шёпот, впитывая в себя холодный, вязкий воздух, будто сама башня пропитывала их страхи и отдавала их обратно, тяжёлые, как свинец, — неужели всё действительно так плохо? Он взял флягу из её рук и допил эту дрянь до конца, на этот раз даже не поморщившись. Закрутил пробку, убрал её в сумку. Беллатриса знала: это всегда плохой знак. Пустая фляга у Регулуса означала, что он уже не держится за берега. Болезнь — не только в теле. Она заполняет все щели, подбирается к глазам, к голосу, к жестам. — Да… мы расстались, — его слова вылетели, как острое стекло, разрезая тишину. — Всё кончено. Беллатриса замерла. Мир рушится не с грохотом, а тихо. Всё — чувства, воспоминания, смех — оказывается придавлено бетонными плитами. Снаружи остаётся маска: дежурные улыбки, нужные ответы. А под плитами — только боль, поднявшая белый флаг. Можно уходить. Она не знала, насколько сильно он был привязан к Джону, но это и не имело значения: боль не измеряют в процентах. Она или есть, или её нет. И сейчас она жила в нём, без остатка. — Подробностей не будет? — спросила она почти неслышно, опасаясь, что ответ утянет их обоих глубже. — Не будет. — Он мне нравился, — сказала Белла так тихо, будто призналась в чём-то, что нельзя произносить вслух. Мальсибер всегда казался ей… правильным. Чужой в их змеиным ядом пропитанном высшем обществе. Он не лез в мелкие разборки, не ранил ради забавы, не искал дешёвых побед. И за это она… завидовала. Ему — его спокойствию. Его умению молчать, когда все вокруг уже вцепились друг другу в глотки. Она хотела так же. Иметь собственное мнение — и не бояться, что за него осмеют. Чтобы уважали за неё саму, а не за фамилию. Но чаще всего она фыркала, кривила губы, играла роль, которую от неё ждали. Дочь своего отца. Мальсибер молчал. И платил за это. Его отец был таким же безумным, как и её собственный. Белла знала, чем кончается даже пассивное непослушание. И вдруг вспомнилось: сжатые губы, глаза, полные презрения, заломленные пальцы. Белла думала, что это было согласие. Нет. Андромеда не была согласной. — Мне тоже, — наконец произнёс Регулус. — Тогда мне придётся возненавидеть его, чисто из принципа, — сказала Белла, сжимая пальцы так крепко, что ногти врезались в кожу. — Потому что сейчас ты выглядешь так, будто тебя уже нет. Регулус хмыкнул, и в этом звуке было горькое сожаление. — Тогда ему не повезло. Он нажил себе худшего врага — тебя. — Наверное, — усмехнулась Белла, — как минимум могу проклясть его гнойниками. А как максимум… — Она прикусила язык, не решаясь закончить мысль. Регулус не знал о её тайных тренировках с Реддлом. И она не была готова делиться этим. Потому что знала: если он узнает, снова потянет его к этим Вальпургиевым, к поклонению Томовой тени. — Знаешь, Белла, — сказал он, устало прикрывая глаза, упираясь головой в холодную каменную стену, — я и правда ощущаю, что меня больше нет. Она вспомнила, как лежала и смотрела на звезды. Но не могла вспомнить, что чувствовала. На что же это было похоже? Никчемность? Да и не хотелось помнить. Забыть. Стена. Забыть. Стена. Забыть. Стена. Сложно понять, шутит он или говорит всерьёз — настолько серьёзным было его лицо. Они были близки с самого начала, словно разделяли не только одну кровь. И взрослели слишком быстро, оставляя детство далеко позади, но Белла не хотела замечать эту потерю, не хотела признавать, что потеряла его. Её мысли метались — острые, беспокойные, как свежие порезы на коже. А была ли она лучше Андромеды? Том был тоже не чистокровным. Беллатриса знала это, несмотря на все слухи о его происхождении от самого Салазара Слизерина. Казалось, кроме неё и сестёр никто не догадывался о правде. Но в этом не было для неё ничего важного. Но разгадка была не в этом. Белле было плевать на его родителей, происхождение и кровь. Она знала всех из «Священных двадцати восьми» в лицо и могла перечислить фамилии чистокровных, как другие читают алфавит. Но тогда, на третьем курсе, когда они с Томом стали друзьями, ей и в голову не приходило проверять его родословную. Зачем, если им было слишком интересно вместе, чтобы тратить время на глупые формальности? Любовь к зельеварению — густые ароматы из котлов, капли зелий на манжетах, его улыбка, едва заметная сквозь клубы пара; тайные прогулки по Запретному лесу, где ветки хрустят под ногами, а его теплая рука сжимает её; долгие разговоры до рассвета, полные мечтаний — о путешествиях в чужие страны, о чашках кофе в незнакомых городах, о мире, который принадлежит только им двоим; переписывание старинных рецептов на пожелтевших листах, обмен зашифрованными посланиями; сбор редких перьев сов, тайные эксперименты с зельями, которых они боялись проверять; ночные спуски к озеру — всё это было их отдельным миром, ускользающим от взглядов и осуждения. Год пролетел, как миг. Беллатриса впервые за долгое время чувствовала настоящее счастье — острое, как дыхание зимнего ветра, и тихое, как шорох страниц. Рядом был тот, кто слышал её между слов и понимал без пояснений. Но потом пришло лето. Том не ответил ни на одно из её трёх писем. И ещё одно правило — не писать, если ответа нет. Но она всё равно писала. Каждый раз, словно бросала в пустоту стеклянную бутылку с запиской, зная, что море её не вернёт. Осенью он вернулся в школу — и вёл себя так, будто её никогда не существовало. Ни взгляда. Ни слова. Ни малейшего признака, что между ними вообще что-то было. Кто они были друг для друга? Что она к нему чувствовала? Беллатриса пыталась ответить себе на эти вопросы. Может, то же, что к Регулусу — тёплая благодарность, тихая привязанность, дружеское тепло? Но всё было не так. Эти слова казались ей слишком простыми, слишком чистыми, а то, что жило в ней, было вязким, тёмным и острым, как осколок стекла под кожей. Ответы скользили мимо, как рыбы в чёрной воде. Маска непонимания приросла к лицу так плотно, что снять её можно было только с болью — болезненно, неприятно, почти отвратительно. А может, она и не хотела её снимать. Была ли она готова? Нет. — Что мне делать с Андромедой? — её голос разорвал тишину, и в этом разрыве звенела хрупкость — как в старой фарфоровой вазе с тонкой паутиной трещин, которую страшно коснуться пальцем. Регулус поднял на неё взгляд. В его глазах было что-то тёмное и тяжёлое, тонувшее в полумраке башни, как глубины, в которые лучше не заглядывать, потому что там была усталость, которой не объяснить словами — усталость человека, который знает цену потерям, но не может с ними смириться — Не лезь, — выдохнул он, голос звучал как тихий приказ, и в нем звучала не только строгость, но и запрет — не только для неё, но и для себя. Слова ударили вглубь, больно и сладко одновременно. Стало тепло. И в то же время — стыдно. Потому что именно это она и хотела услышать. Не лезь. Позволь себе отступить. Но отступить — значило предать саму себя. Она всегда шла вперёд, всегда закрывала собой, даже если это ломало ей кости. Старшая сестра, которая не знала, как жить иначе. Она защищала, потому что никто никогда не защищал её. Никогда. Кроме Регулуса. Только он умел. Только он приносил обезболивающую мазь, нарушая все запреты и рискуя яростью отца — лишь бы облегчить боль после наказания, пока тот не сочтёт её достойной залечить раны. — Разве могу я… — её голос дрогнул, словно подломился. — Это её выбор, — перебил Регулус, не давая спрятаться в привычных возражениях. — И ей придётся отвечать за него самой. Ты не можешь вечно стоять между ними и их падением. Ты не можешь всё время их спасать. Иногда даже самые близкие должны упасть, чтобы понять, кто они есть на самом деле. Слова легли на сердце, как холодный компресс на ожог — жгучие, но отрезвляющие. Она ненавидела их. И втайне — прижимала к себе, как запретный подарок. Разрешение перестать. Беллатриса смотрела на него и понимала: он говорил не только о ней. Возможно, о себе тоже. О своих собственных границах, своих ранах, о том, что никто не должен тащить на плечах чужие судьбы, пока не сломается позвоночник. — Хреновый сегодня день, да? — бросает Регулус, будто они сидят здесь по своей воле, а не потому, что больше некуда идти. — Да… но я буду рядом, — отвечаю. Белла двигается ближе, и холод камня врезается в бедра — ноябрь всё-таки, башня не теплеет даже от дыхания. Обнимает Регулуса. Так крепко, что, будь у неё силы, она бы выжала из него весь этот промерзший до костей день, выжала вместе с усталостью, с пустыми взглядами и чужими ожиданиями. Он дергается — как будто не привык к теплу — а потом сдаётся и обнимает Беллу в ответ. Осторожно, но цепко. Его лоб упирается в её висок, его руки — на её спине, тёплые, неловкие. И в этот момент они оба выглядят одинаково: двое идиотов, которые думают, что могут согреться друг другом, пока ноябрь шипит им в уши, что скоро всё кончится. Они сидят на холодном полу Астрономической башни, спинами к каменной стене. Луна висит над головой — круглая, выцветшая, с таким видом, будто ей плевать, кто сегодня выживет. Ветер дергает за волосы, как капризный ребёнок, а Белла только крепче прижимается к нему, будто так можно победить одичалую зиму. — Всегда, — шепчет в его волосы. Этот запах… чуть дымный, чуть травяной. Дом. Детство. Защита. То, что им не дали. В этих двух слогах — всё. И горечь, что прожигает рёбра изнутри, и понимание, что мир уже обхватил их стальными лапами, выдавил воздух, а он почему-то всё ещё дышат. Они цепляются друг за друга, как за тонкую, мокрую нить, натянутую над бездной. И оба понимают — эта нить не спасёт, когда она порвётся. Но всё равно держатся. Потому что смешно: пока они вот так, тьма терпит поражение. Хотя Белла знает — на самом деле это уже похоже на последний затяжной вдох перед тем, как она их проглотит. Хотя где-то в глубине она знаю — это «всегда» не выживет. Оно сгорит, когда придёт день, и его пепел застрянет у неё в горле. *** Белла перевернула ещё одну страницу, кончики пальцев привычно скользнули по шероховатому краю пергамента, цепляя заусенцы старой бумаги, как ногти — чужую кожу. Вязкий запах пыли, высохших чернил и воска висел в воздухе, придавая библиотеке консистенцию затхлого мёда. Даже дыхание казалось излишним — как громкий чих на похоронах. Снаружи дождь отстукивал свой упрямый ритм по стеклу, а внутри мир сводился к её чётким, аккуратным строчкам и тихому, медитативному скрипу пера — до тех пор, пока и он не смолк. Очередная сухая, академически безжизненная формулировка заставила её выдохнуть так, будто Белла только что провалила экзамен по терпению. Трансфигурация. В этом докладе ни искры магии — только ровная, серо-пыльная скука. Подперев щёку ладонью, она уставилась на буквы, которые упрямо отказывались складываться в мысли, предпочитая валяться на странице мёртвым грузом. Шорох шагов за спиной насторожил, но оборачиваться Белла не спешила — вдруг это всего лишь сквозняк в человеческом обличии. Нет, конечно. Скрип стула рядом был настолько нарочито громким, что казалось — кто-то демонстративно разорвал тишину пополам и кинул ей в лицо. Он уселся с видом, будто место было его по праву рождения. Мальсибер. Конечно же. Он взъерошил рукой русые волосы — и, к её раздражению, они от этого стали не хуже, а ещё более безупречно растрёпанными, словно кто-то потратил час, добиваясь именно такой «естественной» небрежности. Серый свитер сидел на нём так, будто на примерке присутствовали все модельеры магического Лондона. Правильный профиль, резкая линия скул, глаза с вечным прищуром, будто он видел в людях только забавные недостатки. В целом — ничего. Даже можно было понять, почему Регулус к нему питал слабость. — Беспардонно, даже для тебя, — сказала Белла и скинула его сумку с книги одним движением, как стряхнула бы особенно самоуверенного жука. — Поверь, мне не жаль, — лениво отозвался он тоном дешёвой театральной реплики, но в голосе проскользнула усталость — чужая, почти не его. Белла вернулась к странице, даже не делая вид, что читает. Намёки Мальсиберу были так же недоступны, как и чувство меры. — Что такое? — её голос был сух, как пыль на переплётах. — Помоги мне, — выдохнул он. Не приказ, не просьба — что-то вязкое, тяжёлое, как вода в лёгких. Она бросила на него быстрый взгляд. Потерянный. И в груди тут же шевельнулось крошечное, мерзко-сладкое удовлетворение — видеть, как тот, кто всегда был непрошибаемым, вдруг выглядит смятым. Особенно после того, как выглядел Регулус на Астрономической башне… Знала бы она больше. Знала бы, что его разбил не этот проклятый мир, а вот этот сидящий напротив. Убила бы Джона голыми руками, и ещё нашла бы в этом эстетическое удовольствие — аккуратный удар, красивая брызга крови, всё как положено. — Что бы это ни было, мой ответ — «нет», — хладнокровно произнесла она, даже не дав букве «н» сорваться с губ быстрее, чем положено. Где-то в глубине библиотеки раздался мягкий, глухой кап… — звук одинокой капли, упавшей в металлическую подставку для зонтов. В этой тишине он прозвучал как выстрел. — Если ты хочешь Блэку счастья, — он слегка подался вперёд, и запах его сумки, тёплый, чуть влажный, перемешался с пылью пергамента, коснувшись её так близко, что захотелось отодвинуться, — то хотя бы подумаешь. Его голос стал вязким, будто он выжимал слова прямо в её уши. Таким голосом можно и убить, и вытянуть из могилы, если очень захочется. Белла хмыкнула, чуть откинувшись на спинку стула. Дерево под её плечами жалобно скрипнуло, как будто сама библиотека морщилась, устав от чужих разговоров, которые ей приходилось хранить. — Это зависит от того, о каком из Блэков ты ведёшь речь, — протянула она, лениво переворачивая страницу. Бумага хрустнула под пальцами, шероховатый край скользнул по подушечкам. — Я бы с радостью воткнула палочку в глаз одному из них. Особенно тому, что постоянно думает, будто весь мир крутится вокруг него. Её взгляд мельком зацепил дрожь на его губах — тонкую, как тень, но достаточно явную, чтобы она почувствовала острое удовлетворение. Отлично. — Дерзко, — он присвистнул, усмехнувшись уголком рта. Усмешка привычная, насмешливая, но пустая — как у того, кто держит за ней что-то настоящее и гнилое. — Но не будь дурой, куколка, у меня нет на это ни сил, ни настроения. Белла сузила глаза, медленно подалась вперёд. Её запястье чуть дрогнуло, когда она сжала край книги так, что костяшки побелели, словно это был единственный якорь, удерживающий её от того, чтобы вцепиться в него по-настоящему. — Если твой рот ещё раз наберётся смелости произнести это слово, — тихо произнесла она, словно шёпот был самой опасной угрозой, — поверь, я тебя ударю этой книгой. Куколка. Из его рта это слово скользнуло по её нервам, как ржавое лезвие, оставляя нестерпимую щемящую боль. Мальсибер перевёл взгляд на массивный том, размером с поднос, весом с грех. По выражению лица было видно, что он прикидывает, сможет ли потом целитель собрать череп по кускам. И, видимо, выводы сделал правильные — медленно убрал руку с книги. — Регулус тебя так называет, — произнёс он осторожно, словно подбирал себе алиби. В свете тусклой лампы над ними его глаза блеснули — не от тепла, а от напряжения. — Я подумал… звучит мило. — Ты не он, — отрезала Белла, как отрезают лишний палец, — так что прекрати. Он замолчал, взгляд скользнул по её лицу, будто он взвешивал, стоит ли заходить дальше. В полутьме его рука слегка коснулась стола, и слабое движение вызвало еле слышный скрип дерева. Потом он всё-таки наклонился ближе, так, что её кожа уловила тепло его дыхания. — Мне нужно поговорить с ним. Помоги, пожалуйста, ку… Беллатриса, — он почти подавился этим «ку», как костью. Проглотил, но выглядел так, будто она застряла где-то между горлом и совестью. — Прошу. — И зачем мне это делать? — прохладно спросила она, чуть склонив голову. — Он не хочет. А я уважаю его выбор. Ты бы тоже мог научиться. — Да, да, да, — перебил он с тем сухим скепсисом, в котором уже угадывалось раздражение, будто он повторял заученный текст, не веря ни в слово. — Чудесно, прекрасно, восхитительно. Мне известно, насколько вы… близки, и ваше трогательное желание защищать друг друга. Белла едва заметно улыбнулась — эта бесконечная игра, где он пытался казаться умнее, чем есть на самом деле, и его тщетные попытки её запутать, были почти забавны. Почти. Она резко поднялась. Стул со скрипом отъехал назад — звук был резкий, как рваная ткань, и нарушил вязкую тишину зала. Свет качнулся, бросив тень её фигуры на полку с книгами, где она дрожала, как отдалённое пламя. Весь день был соткан из мелких, липких раздражителей, и Джон умудрился ткнуть в самую открытую рану. — Не уходи, — его голос вдруг стал мягче. Там, где обычно плескался яд, неожиданно появилась мольба. Опасная подмена. — Просто выслушай. Её лицо на миг тронуло что-то похожее на растерянность, но это «микро» выражение тут же утонуло в холодной маске. Она знала, что в их мире никто не просит, а торгуется. Просьбы — это слабость, а слабость — подарок врагу. Но он смотрел без расчёта. И это было хуже любой манипуляции. Открытость — она как острый нож, который суют рукояткой вперёд. Всё равно понимаешь, что в какой-то момент он окажется у тебя в боку. Белла знала: Регулус не простит ей этот разговор, если узнает. Знала, что любое вмешательство — риск. Но она не оставляют незакрытых дверей, даже если за ними ловушка. Особенно если ловушка может пригодиться в будущем. — Ладно, — тихо сказала она, отступив на шаг. — У тебя есть минута. Он выдохнул — коротко, почти облегчённо — и отвёл взгляд. Между ними повисла та самая слизеринская тишина, в которой чувства считаются предательством. Белла встретила его глаза. Зелёные. Слишком честные, чтобы принадлежать ему. Где-то в глубине библиотеки снова упала капля — кап… — и этот звук больно щёлкнул в её памяти. Регулус. Астрономическая башня. Его пальцы на холодных металлических ирисах, как будто он искал что-то, чего уже нет. — Я правда скучаю по нему. И мне правда пиздец без него, — тихо произнёс он, проведя ладонью по лицу. В тишине что-то хрустнуло — то ли он сам, то ли суставы, не выдержав, щёлкнули под слишком сильным сжатием. То ли это была Белла. Она прищурилась. Слова можно отрепетировать. Взгляд — куда сложнее. А его в этот момент был как оголённая проводка: искрит, бьёт, но не врёт. И всё же — в их мире верить эмоциям всё равно что гладить по голове змейку и надеяться, что она просто устала. — И что, по-твоему, я должна сделать? — её голос вышел мягким, но колол, как осколок в пальце. — Заставить его простить тебя? Я даже не знаю, что ты натворил. Он нахмурился, уставившись в стол, отполированный до такой степени, что в нём можно было разглядеть свою скуку. Ни царапин, ни ответов. — Просто приведи его под любым предлогом в зал трофеев. Завтра, в десять вечера. — И зачем? — Белла чуть склонила голову, давая тени от ресниц скользнуть по щеке. Такой жест всегда раздражал парней, потому что они начинали ждать продолжения. Но тут конечно это не сработает. — Там… я ему признался кое в чём. Год назад. — Запнулся, словно слова застряли поперёк горла. — Неважно, в чём. Просто приведи. — В десять? — уголок её губ дёрнулся, но улыбка осталась пустой, как комната после вечеринки. — Ты в курсе, что завтра дежурит Макгонагалл? Поймает — и нас всех заставит драить кубки до конца семестра. — Макгонагалл не будет, — он бросил коротко. — Завтра дежурит Том. Она уезжает по личным делам. Всё это воняло дурной идеей. Регулус вычеркнул его из своей жизни. Или сделал вид. Они все умели притворяться так, что и сами себе верили: имена не звучали, разговоров не было, общих воспоминаний тем более. Снаружи — сплошная вежливая механика. Только Регулус стал тренироваться чаще, чем график игры в квиддич того требовал, будто каждый вираж отрывал у него кусок чего-то лишнего. И вот эта искусственная нормальность бросалась в глаза, как тень от предмета, которого не существует. Но… если Джон правда хочет вернуть его — это шанс. А шанс — это уже ресурс. А Белла, как известно, ресурсы просто так не выбрасывает. — Хорошо, — тихо сказала она, склонив голову, словно размышляла, хотя решение уже было принято. — Я приведу его. Но… — Знаю, куколка, — ухмыльнулся он. Свет поймал эту ухмылку, выделив ямочку на щеке, которую он, наверное, хотел показать глубже. — Если я его обижу, ты сделаешь с моим хером что-то необратимое. Поверь, я верю. Особенно, когда ты так на меня смотришь. — Ты не дослушал, Джон, — её голос стал мягче, но от этого холоднее, как лёд под тонкой коркой воды. — Я хочу взамен, чтобы Реддл ни при каких обстоятельствах не принял его в этих ваших Вальпургиевых рыцарей. Он замер. Точно Белла воткнула нож и провернула, любуясь, как из лица уходит цвет. Недоверие, шок — и тонкий, почти неуловимый страх. Ах, как приятно видеть, когда хищник вдруг понимает, что сам оказался в капкане. Белла видела — попала в самую сердцевину. Их этому учили с детства: никогда не действовать без выгоды. Но сейчас выгода была… странной. Её отец бы закатил глаза. Не власть. Не контроль. Защита. Том не просто ломал людей — он вынимал из них всё живое, оставляя блестящие, послушные оболочки. Белла не собиралась смотреть, как это случится с Регулусом. А эти мальчики… все с таким восторгом шли за Томом, что тех, кто продержится до тридцати, их можно будет пересчитать по пальцам одной руки. Другой — держать бокал и произносить заупокой. — Это невозможно, — отрезал Мальсибер, отворачиваясь к паре второкурсников из Когтеврана, которые ожесточённо спорили, существует ли диадема Кандиды. Он ухватился за их болтовню, как утопающий за тростинку — лишь бы уйти от этого разговора. — Сделай так, чтобы стало возможным, — произнесла она тихо, но с таким напором, что это прозвучало как приказ. — Регулусу не место на вашей стороне. Чем бы вы там ни занимались. И не пытайся мне врать — я знаю, чем. — Беллатриса, — он посмотрел на неё исподлобья, — ты как никто другой понимаешь: если Том решил… — Пусть передумает, — перебила она, всаживая слова в его уши, как серебряную иглу. — Иначе я его не приведу. Мальсибер прикрыл глаза запрокинув голову. Будто взвешивал все за и против. Он прикрыл глаза, запрокинул голову, опёрся на спинку стула. Белла видела, как он прокручивает в голове варианты, как считывает цену каждого шага. Всё это его бесило — что кто-то диктует ему условия, что Беллатриса вообще смела прижать его к стенке. — Я попробую, — выдохнул он наконец, с такой интонацией, будто каждое слово стоило ему зуба. — Попробую. — Умница, — Белла позволила себе медленную, ленивую улыбку. — А теперь вставай, библиотека закроется через… — он глянул на свои золотые часы с россыпью изумрудов. И тут что-то в Беллатрисе хрустнуло. Тонко, тихо, почти беззвучно. Но острые края этого хруста прошлись по сердцу. Она почти забыла. Почти. Прошлым летом, в Париже — городе, где воздух пахнет кофе и предательством, — они с Регулусом случайно наткнулись на жалкий ювелирный магазинчик в узком переулке. Витрина была как пьяная шутка: странная красота вперемешку с нелепой помпезностью, будто кто-то забыл, что вкус и богатство — не синонимы. И там, под стеклом, лежали они. Часы. Уродливые настолько, что казались вызовом здравому смыслу. Золота на них было столько, что, будь оно проклято, можно было бы вылить ещё один «Фонтан Семи Чудес» в Версале. Белла отдала все галеоны, что копила целый год. Просто потому, что Регулус хотел их. Он смеялся, крутя их в руках, и сказал, что подарит эти часы только тому, кого полюбит, и если любовь будет взаимной, тот будет носить их напоказ — вопреки уродству. Символ чего-то… странного и настоящего. Белла тогда усмехнулась. Она слишком умна для сказок. И слишком цинична, чтобы искать в его словах что-то, кроме шутки. А теперь… теперь этот нелепый блеск был на запястье Мальсибера. И Белла поняла: шутка превратилась в правду. Опасную правду. Потому что означала — он для Регулуса кто-то. А значит, может держать его за горло. Так и удерживают любовь — не нежностью, а когтями. — …через три минуты, — закончил он, в голосе ленивое поддразнивание. — Вы с Реддлом так похожи. Он тоже вечно теряет счёт времени. Разница в том, что его за это не накажут. Он поднялся, не дождавшись ответа, подхватил их сумки. — Шевелись, Блэк, — бросил через плечо, пока она медленно, очень медленно, расставляла книги на место. Тянула время. Обдумывала. — Не заставляй меня спасать тебя от разъярённой мадам Пинс. Мне ещё предстоит рискнуть жизнью ради твоей просьбы.

***

Том, как раз, проверял, не ошиваются ли в библиотеке первогодки из Слизерина. Эти мелкие идиоты упорно забывали, что в Хогвартсе есть правила, и что их стоит соблюдать не только на бумаге. Настроение у него было именно то — на грани того, чтобы подарить кому-то пожизненную психологическую травму. Иногда он почти соглашался с Принглом: вернуть телесные наказания было бы чертовски уместно. Пыл бы у этих мелких выродков заметно поубавился, а у него — головной боли. Дверь библиотеки тихо скрипнула. Том поднял взгляд — и замер. Беллатриса. Она влетела в него так стремительно, что спина ощутимо ударилась о косяк двери. Врезалась прямо в грудь, оставив на белой рубашке расплывшийся, сливово-алый блеск — как метка, точно в район сердца. Чёрт. Подбородок она вскинула резко, высоко — с тем вызовом, который обычно демонстрируют владельцы замков и империй. Как будто мир принадлежал ей по праву рождения. Но взгляд — быстрый, едва заметный, почти невольный — всё же скользнул вниз, к пятну на его рубашке. Внутри у него что-то дернулось. Он взял себя в руки. Почти. Пока взгляд не упал ниже — на руку Мальсибера, лежащую у неё на талии. В висках что-то глухо щёлкнуло, будто кто-то зарядил магазин. И он поймал себя на том, что эмоции в груди сейчас именно те, которые не полагается испытывать к другу. Её выбор, по идее, очевиден. Чистый, аккуратный, социально приемлемый Мальсибер. Безопасная забава до брака. Человек, с которым можно поиграть — и который не оставит пятен ни на платье, ни на репутации. Опасная мысль. Липкая. Заразная. Белла ведь не такая. Том это знал. Но голова — эта продажная, стервозная предательница — уже подсовывает картинки. Такими, как их любят в гостиной: грязные, слащавые, липкие, шёпотом в три часа ночи, когда она спит, не подозревая, что слухи уже ползут по стенам, как змеи. Но остановиться он не может. Том позволяет себе на секунду приоткрыть внутренние задвижки. И вот уже представляет, как поочерёдно ломает каждый палец Мальсибера. Неторопливо. С хрустом. Чтобы он успел оценить архитектуру собственной боли. Джон бы выл, дёргался, но Реддл не отпустил бы. Потому что боль — это не мимолётная вспышка. Это процесс. И он требует дисциплины. — Привет, — сказал Мальсибер, и сладкий триумф в его голове рассыпался в пыль. Джон убрал руку с её талии слишком резко — как вор, пойманный на месте преступления. Хороший рефлекс. Плохой сигнал. — Мы идём в гостиную, ты с нами? — Нет. Мне нужно проверить библиотеку… и ещё пару мест. Беллатриса сжала губы в тонкую линию. Челюсть чуть дрогнула — она что-то проглотила. Не слова, нет. Гораздо хуже. Том провёл рукой по рубашке, задевая пятно от её поцелуя кончиками пальцев. Лёгкое, но демонстративное движение. Она следила за ним, не моргая. Они больше не тренировались с тех пор, как Том трахнул Розье в Запретном, а Беллатриса позволила себе повысить на него голос. Для любого это было бы опасно. Для неё же… он пока не решил. Обычно разговоры о «границах» он предпочитал вести один раз. Чётко. Для того, чтобы запомнилось на всю жизнь. Он уже не помнил, когда в последний раз кто-то повышал на него голос. Разве что крики о пощаде, но это — другая категория звуков. Он всё ещё перебирал в голове способы проучить её. Но ничего подходящего не приходило, хотя его мозг редко испытывал дефицит изобретательности. Возможно, потому что она сама себе палач. Бьёт прицельно, по слабым местам, и всегда — изнутри. Реддл видел это в её глазах, когда она сидела в кабинете Слизнорта: взгляд ледяной принцессы, способной заморозить любую глупость одним прикосновением. Её пальцы всегда холодные — патологически холодные. И каждый раз, когда они случайно касались его кожи, он вздрагивал, как от льда. Она ведь не ломается. Или ломается — только в тех местах, куда никто не заглянет. Почти никто. В этот момент Белла отвела взгляд, и что-то острое, раздражающе-чужое, кольнуло его в груди. — Тогда мы пойдём, — Мальсибер чуть подталкивает её в спину. Дольше, чем прилично. Намеренно. Том вспомнил вечер в лаборатории. Они готовили веритасерум — вязкий, с металлическим оттенком, опасно прозрачный в колбе. Мальсибер тогда терял все нормальные мысли при упоминании Беллатрисы. Возможно, Белла выбрала именно его как инструмент — чтобы отомстить Реддлу за Розье. Провоцировать тех, кто к нему приближен, чтобы доказать, что Том не всесилен. Забавно. Точнее — было бы забавно, если бы в этом не было доли правды. Эта мысль застряла в горле, как кость. Если она играла с его окружением, значит, она играла и с ним. А те, кто начинают играть с Реддлом, обычно не доживают до конца партии. Том собирался раздавить эту затею, пока она не успела превратиться в привычку. Причём раздавить так, чтобы у Беллатрисы больше никогда не возникло даже теоретического желания пробовать снова. — Встретимся позже. Они уже почти скрылись за поворотом, и Том на секунду почувствовал себя наблюдателем в собственном теле — как будто не он решал, что сделает дальше. — Беллатриса, — её имя сгорело на языке, оставив привкус меди. Она обернулась. Лицо — безупречно гладкая маска. Эмоции спрятаны слишком глубоко, чтобы туда можно было нырнуть без риска утонуть. Рука небрежно скользнула по складкам чёрной ткани юбки. Слишком короткой юбки. Кто вообще разрешил ей так одеваться? Он сглотнул, надеясь, что это движение осталось незамеченным. — Понедельник. В шесть вечера. Третий этаж. Кивок. Лаконичный, как приговор. Ни слова. Ни вопроса. И в этом молчании было больше дерзости, чем в любом крике. Да пошло оно всё. Он не дал ни единого шанса этому… выдуманному внутри, что норовило шевельнуться. Ни единого. — Том, завтра игра. Мы против Когтеврана. Ты же придёшь? — весело спросил Мальсибер, перекладывая её сумку из одной руки в другую. — Обязательно, — ответил Реддл, и на этот раз вкус меди сменился вкусом яда.

***

Игра шла, но для Тома это был не квиддич. Это была доска. Каждая метла — пешка, каждый крик с трибун — лишний шум. Толпа визжала, мётлы мелькали, люди ломали кости ради куска металла. Дешёвое зрелище для тех, кто любит шум и кровь. Для него — аналитика. Холодная, точная, безжалостная. Слизерин держал уверенное преимущество — последние пару лет их команда была особенно сильна, с тех пор как к ней присоединился Регулус Блэк. И игра стала пиздецки жестокая. Пуффендуйцы до сих пор вздрагивали при упоминании прошлогоднего матча, когда их игроки были буквально выкошены с поля. За двадцать минут слизеринцы обеспечили себе победу ценой сломанных костей и кровавых синяков. Хороший был матч, подумал Том с равнодушной усмешкой. Сегодня все шло по тому же сценарию, но он не был уверен, что кубок будет у них. Настоящий соперник — Гриффиндор. Джеймс Поттер — ловкий и непредсказуемый, Сириус Блэк — его жестокость не уступает слизеринцам. Год назад он покалечил Розье, сломав позвоночник, отправив его на неделю в больничное крыло. Том осмотрелся. Все глаза прикованы к доске, но никто не видит всей партии. Слизерин ведёт у Когтеврана шестьдесят очков. Блэк кружил над полем, и Том видел — это был не поиск снитча, это было выжидание. Умение держать паузу до нужного момента. Том знает: ещё несколько минут — и партия будет решена. Регулус не просто ловкий — он точный. Каждое движение — выверенное, экономное, отрезанное от лишнего. Холодная охота. Тому нравятся такие фигуры. Не те, кто мчится за призом сломя голову, а те, кто умеет ждать, чтобы ударить наверняка. Ему не нужны массы ради массы. Большинство и так стекались к нему — шумные, жадные, самодовольные. Он мог наполнить ими целую армию, но армии его не интересовали. Не сейчас уж точно. Поэтому их круг по-прежнему был слишком узкий, чтобы в него мог кто-то просочиться. Может когда-то позже. Сейчас Реддлу нужны исключения — редкие фигуры, на которые стоит тратить время. Регулус — именно такой. И Том уже знал, чем возьмёт его. Не предложениями, а пространством. Сценой, на которой Регулус сможет существовать без тени старшего брата. И, когда он согласится, Том получит не очередного последователя, а оружие. Ловкое, тихое, смертельное. На поле напряжение достигло предела. Мальсибер поднял кулак — трибуны взорвались восторженными криками. Ещё десять очков. «Слизерин впереееед!» — вопили вокруг. Том уже не слышал. Внутри поднималась холодная, вязкая ярость. Мальсибер — ладья, которая самовольно вторглась на чужую территорию. Его рука на талии Беллатрисы лежавшая, там слишком долго, слишком нагло. А вчерашний разговор? Прекрасный катализатор. Джон с ленивой усмешкой заявил, что Регулус «не такой уж впечатляющий», чтобы снова предлагать ему присоединиться к Вальпургиевым рыцарям. Том знал, откуда это. Это было Беллатрисино — тихое, упрямое «не трогай его». Регулус слушал её с вниманием, которому на доске позавидовал бы любой игрок. Теперь, видимо, её команду слушал и Мальсибер. Салазар. Прекрасно. Возможно, именно эта защита делала Регулуса особенно ценной фигурой для Тома. Не только из-за точности его движения по линии, холодной и бесстрашной, но и потому, что он был прикрыт. Спрятан за ферзём — за Беллатрисой. А Реддл любил вытаскивать такие фигуры наружу, вырывать их из-под защиты, чтобы видеть, что останется, когда исчезнет тень и безопасность. Едва заметный кивок — и бладжер сорвался с курса, словно пешка, неожиданно превратившаяся в атакующую фигуру. Он взвился в воздухе и врезался Мальсиберу в спину с такой силой, что трибуны замерли на вдохе. Удар был хлёстким, точным, вычищая пространство вокруг, пробивая брешь в прежнем веселье. Король сделал ход. Мальсибер — близкий к королю, сильная и важная фигура, но всё же ограниченная в манёврах. Он дернулся, пытаясь спастись, но доска уже была расставлена. Каждое движение просчитано, каждая дистанция — под контролем. — Какого хуя?! — взревел рядом Гойл, срываясь на ноги и роняя пергамент с выведенными корявым почерком ставками. — Пиздец, если мы проиграем! — Он махал руками, хлопал, даже подпрыгивал, пытаясь докричаться до Малфоя, который был ближе всех к трибуне. Но Малфой был занят — отбивал бладжер в сторону ловца Когтеврана уже третий раз за пять минут. — Малфой! Придурок! Помоги Мальсиберу! Он просрёт все бабки! Том чуть заметно улыбнулся. Гойл поставил сто галеонов на то, что в их команде никто не пострадает до конца матча. Искусство проигрывать — тоже талант, да. Но ладья уже отрезана от поддержки, а король не отвлекается на стоны о потерях. Джон вцепился в черенок метлы, словно хватка могла отменить следующий ход. Едва заметный жест — и бладжер уходит в цель, точный, хлёсткий. Правое предплечье. Локтевая кость. Шах. Он морщится, цепляется левой. Второй кивок — и вторая рука выбита. Мат. На доске больше нет места для манёвра. Каждое движение просчитано, каждая клетка под контролем. Ладья выведена из игры. И король наблюдает, спокойный, холодный, удовлетворённый. Трибуны взрываются криками, кто-то виснет на перилах, будто может успеть вмешаться. Джон падает с семиметровой высоты, а Том глушит его крик заклинанием — лишний шум только портит эстетику партии. Мальсибер лежит лицом в траву, нога подрагивает. Жив, конечно. Том чувствует только ровное, удовлетворённое спокойствие. Мальсибер научен игре, а Беллатриса точно поняла, что её маленькие ходы не останутся без ответа. И что Реддл умеет бить не только по фигурам, но и по тем, кто считает себя их покровителем. В тот же миг Блэк безупречно захлопывает ладонь на снитче. — Победил Слизерин! Регулус Блэк поймал золотой снитч! Сто пятьдесят очков Слизерину! — Ебать! — Гойл валится обратно на стул, торопливо разворачивая свитки. — Я чуть не обосрался! Сто галеонов… мать их так… хоть выиграли! Том лишь скривил губы в холодной усмешке. Они верят в шум и крики, а он знает правду: игра — это всего лишь инструмент. И сейчас инструмент сработал идеально. Толпа взрывается ревом. Из дальних рядов взметнулись изумрудные салюты, рвались в небо, словно росчерки зелёного пламени, и осыпали толпу блестящей пылью. Блёстки цеплялись за волосы, ресницы, одежду — липкие, назойливые, как сама людская радость. Толпа тянет руки вверх, будто пытается ухватить ценное. Беллатриса сидела чуть в стороне. На доске это ничего не меняет: сильные фигуры всегда в игре. Тёмные кудри, в свете салютов отливавшие ядовито-зелёным. Резкий изгиб скулы, блестящая кожа, словно свет специально вырывался из воздуха для неё. Даже ресницы — длинные, густые — не могли смягчить линию стратегии: злость в ней была инструментом, видимой ставкой в этой игре. Она посмотрела прямо на него. Не просто взгляд — прицельный, проверяющий, жива ли эта партия. Жива, конечно. Лёгкая усмешка, почти беззаботное подмигивание — на доске Реддл контролировал каждый ход, но играя с ней, мог позволить себе иллюзию случайности. Обеспокоенность? Излишне. Она была слишком хороша, чтобы врать. Кивок. Бладжер, как запоздалая кара, рухнул на землю там, где минуту назад валялся Мальсибер. Глухой удар, грязь брызнула в стороны. Она не отвела взгляд. Даже мельчайшие изумрудные блики салютов, острые как осколки стекла, не прорезали её сосредоточенности. В отличие от других фигур — жадных до победы, но прячущих злость под ледяным равнодушием — она была видимой угрозой. Беллатриса носила ярость, как фамильное кольцо: естественно, неизбежно, как часть позиции на доске. И это делало её интереснее любой другой фигуры. Любой, кто видел её просто пешкой, ошибался. Она — фигура, которую нужно просчитывать, учитывать на каждом ходе. А Том любил такие партии.

***

Том толкнул дверь в больничное крыло — скрип был таким громким, что тишина будто вздрогнула. Ночь уже натянула на Хогвартс плотный, безжалостный чёрный плащ, и даже последние остатки вечеринки по поводу квиддичной победы превратились в глухой шёпот где-то за стенами. Запах здесь был свой: перекись, старое железо и вываренные до хруста бинты. Помфри, как цербер, сторожила своих подопечных, не подпуская никого к пострадавшим, — и выглядела так, будто реально могла перегрызть глотку любому, кто сунется. Том помнил, какой она была дикой сразу после игры — хватало одного взгляда, чтобы понять, что под её охраной можно хранить хоть государственные тайны. Он шагнул вперёд — и застыл. Беллатриса. У изножья кровати. В два часа, блядь, ночи. Том почувствовал, как пальцы сами сжимаются в кулаки — рефлекс, которым невозможно командовать. Неужели сломанные руки Мальсибера были недостаточно прозрачным намёком, что ему не нравится вся эта хуйня? Он выдохнул, и слова прорвались грубее, чем уму хотелось бы: — Какого хуя ты здесь? Беллатриса вскинула брови — тонко, хлёстко, как щелчок ножа по стеклу, и с той самой ленивой, но колкой интонацией ответила: — И тебе доброй ночи, Реддл. В тишине скрипнуло старое кресло, и Том, наконец, заметил ещё одного в комнате. — Какого хуя вы здесь вдвоём? — голос звучал теперь уже не только раздражённо, но и прицельно, словно вымерял их присутствие, считал секунды. Мальсибер выглядел, как на грёбаном курорте, только гипс да отращивание костей слегка портили курортный антураж. — Вон. В гостиную. И постарайтесь по дороге не попасться, — сказал Том ровно, но так, что спорить не пришло бы в голову даже идиоту. Регулус уже начал подниматься, когда Джон, этот ходячий гротеск с гипсом, вдруг решил, что ему нужно сыграть соло. Даже в своём нынешнем жалком состоянии он умудрился сделать это демонстративно: медленно, с хрустом гипса по ткани, упёрся ими прямо в грудь Блэка, навалился… и, без малейшего предупреждения, прижал губы к его губам. Не поцелуй — вызов. Вызывающее, собственническое движение, с тем самым нажимом, который в переводе на язык Реддла значил: «Ты сломал мне руки зря». Том моргнул — он не мог поверить своим глазам. Сегодня он пил, но не настолько, чтобы видеть эти ебаные галлюцинации. Это было чертовски реально. Мальсибер думает, что этот ход способен перевернуть доску. Что ж, сломанные кости заживают. А вот партии, в которые Реддл ввязывается, — нет. Эта ещё не закончена. Она идёт ровно туда, куда Том ведет, и закончится там, где он решит. Он медленно повернул голову к Беллатрисе, пытаясь поймать её реакцию. Она смотрела прямо на него. Медленно. С прицелом. Серые глаза — как крючки, лезут глубже, чем надо, пытаясь прочесть то, что Том, возможно, и сам бы не решился прочесть. Щёки едва тронула розоватая тень, но взгляд остался холодным, ясным, неподвижным. Она знала. Мальсибер посмотрел на Реддла поверх головы Регулуса. Глаза — почти спокойные, но в этом спокойствии было слишком много нарочитой дерзости, чтобы не заметить. — Всё будет хорошо, — выдохнул он, отпуская Блэка. И чуть тише, почти лениво, добавил: — Просто, знаешь… не все тянутся к тем же огням, Реддл, что и ты. У каждого свой. Конечно, будет «хорошо». Особенно для Тома. Потому что именно это и подтолкнёт Блэка туда, куда нужно Реддлу. Странное зрелище? Безусловно. Но недостаточно странное, чтобы сбить Тома с курса. Он привык видеть игру глубже, чем другие думают. Регулусу нужна была любовь. Том и подумать не мог, что однажды это станет инструментом в его руках — любовь как средство, холодно рассчитанное и подконтрольное. — Беллатриса, — он произнёс её имя ровно, как констатацию диагноза, — иди в гостиную. Мне нужно поговорить с Джоном и Регулусом. — С каких это пор твои приказы что-то для меня значат? — она даже не моргнула. — Я останусь. Прекрасно. Классическая Беллатриса: слышит «не лезь» и тут же встаёт на стул, чтобы залезть повыше. — Куколка, не стоит… — Мальсибер покачал головой. Даже так, с лицом цвета мела, он ухитрялся изображать ленивую насмешку. — …терпение не его добродетель. Куколка. Нет, ей это слово не подходило. Она скорее Ледяная Принцесса с ножом за корсетом. — У вас пять минут. И я жду Регулуса в коридоре, — проходя мимо, она ткнула острым ногтем в его грудь, точно в то место, где когда-то оставила отпечаток губ. Чёрт, именно это в ней и стоило ценить — умение превращать нежность в вызов. — Если ты обидишь их, я за себя не в ответе. И мне плевать, кто ты такой. Как мило. Плевать, кто я такой. Ещё бы она сама в это верила. Дверь захлопнулась со скрипом. Театральная пауза в три такта. — А куколка та ещё сучка, — усмехнулся Джон, но тут же скривился и втянул воздух сквозь зубы. Жизнь, как всегда, напомнила: у неё свои правила, и они куда строже правил Реддла. — Она просто беспокоится, — вставил Блэк. Фраза вроде как адресована в комнату, но летела явно в Реддла. И, как все такие фразы, приземлилась в никуда. — Не знал, что вы встречаетесь, — скосил взгляд Реддл на Мальсибера. — Ну, — пожал плечами Джон, — это не те отношения, которыми хвастаются на каждом углу. — Волшебное общество не любит новизну. Оно любит старые порядки, — сказал Том ровно, как выносят приговор, от которого нет апелляции. Мальсибер посмотрел на Тома так, будто только что выиграл маленькую партию. И именно поэтому Реддл знал — большую Джон проиграет. А ведь Реддл играет в шахматы с доской, где фигуры даже не знают, что они фигуры. Когда-то Том и сам хотел играть по правилам — мечтал о Министерстве, о длинных белых коридорах власти, где решения принимаются шёпотом, а мир меняется по щелчку пальцев. Тогда он ещё верил, что вершина власти — это кресло. Теперь знает: кресла ломаются. А вот те, кто их ломают, остаются. Власть — это инструмент. Рычаг, которым выворачиваешь старые догмы из петель, пока они не рухнут, и строишь заново. Без гнили, без чистокровных традиций, без слабых. — Я знаю, что ты собираешься предложить, — Регулус откинулся в кресле, скрестив руки, словно это могло защитить. Голос ровный, но поза — излишне оборонительная. — Это не для меня. Мальсибер кивнул. Своевременно, аккуратно. Он никогда не спорил со Томом в лоб, но охотно подсовывал свои ненужные уточнения. — Регулус хочет другого, — сказал Джон, лениво прикрыв глаза. — Его будущее — квиддич, Том. Не то, к чему ты стремишься. Том усмехнулся. Надо было отдать Белле должное — она работала чисто. Но промыть мозги — это одно, удержать их сухими после встречи с Реддлом… это почти искусство. — А ты, значит, к этому больше не стремишься, Джон? — лениво, но слишком прицельно бросил Том. — Хочешь до конца своих дней прятаться с Регулусом, в этой клетке из старых правил? — Мне нужен ты, Джон, — сказал Регулус, голос дрожал лишь чуть. — Я хочу быть с тобой. И я не собираюсь прятаться или бояться, кто что подумает. Волшебный мир пусть подавится. Мальсибер сглотнул, взгляд скользнул к Блэку. Плохо, Джон. В шахматах так не делают — глаза выдают куда больше, чем слова. — Регулус, я — другое, — тихо сказал Джон, избегая прямого взгляда. — Со мной всё уже решено. Я с Томом. Но ты… ты не я. Не Том. Ты лучше нас. Пальцы Регулуса вцепились в потёртые, выцветшие подлокотники кресла, словно он держался за них, чтобы не сорваться. Забавно. Белла явно недооценила жажду брата — не только свободы, но и демонстративного неповиновения. Том смотрел, как трещины в его уверенности становятся широкими улицами, по которым можно провести стратегию. — Другой, — повторил Том, смакуя это слово как выигранный ход. — Именно поэтому он мне и нужен. Мальсибер нахмурился, осторожно, словно ходил по краю острой бритвы: — Том, послушай… Регулус… Он не готов к… к последствиям. Играть на твоей стороне — это не просто риск, это полная… эксплуатация. Он может потерять больше, чем выиграть. — Ах, Мальсибер, — Реддл отпустил едва заметный смешок. — Давай разберёмся: «потерять» — это что? Привычные, устаревшие правила чистокровных? Его старые цепи? А я могу предложить ему свободу — что ты, конечно, называешь катастрофой. Регулус посмотрел на Тома, и он видел, как за маской уверенности пробивается тень интереса. Он всё ещё колеблется, а Реддл играет этим колебанием. Любовь штука своеобразная. Всегда была такой. — Ты предлагаешь, чтобы он бросил всё, — пробормотал Джон, осторожно подбирая слова. — Даже семью, что защищает его… от ошибок. — Ошибки, — сказал Том, каждое слово как удар ладьи по доске, — это роскошь, которую допускают только слабые. Ты думаешь, он потеряет что-то ценное? Нет. Он просто перестанет быть удобным. Регулус крепче сжал губы. В его глазах мелькнула искра — считывал, взвешивал, прикидывал, как будет смотреться в новой роли, перспективы которой Том перед ним розложил. — И что тогда? — тихо спросил он. — Что я получу взамен? — Возможность выбирать, — ответил Том, лениво опираясь на край тумбочки. — Решать самому. Кем быть. Кого любить. Без страха. Без оглядки на фамилию. Регулус поднял взгляд. Вот она, нужная трещина — та, куда можно вставить клин. Он хотел верить, что может остаться с Мальсибером и при этом стать кем-то большим, чем просто «младший брат Сириуса». — Это то, чего я хочу, — сказал он, но взгляд его скользнул к Джону, все еще сомневаясь. Мальсибер сжал плечи, медленно. Он пытался увести Регулуса, обернуть партию в свою сторону, но Том видел, как его фигура на доске дрожит. Маленький мат для Мальсибера уже был готов. — Том… это всё слишком быстро. Ему нужен шанс быть самим собой, без… давления. — Шанс? — Том приподнял бровь. — Регулус уже живёт в тени. Он уже живёт под прессом. В тени брата. В тени догм. Ты предлагаешь «готовность», а я предлагаю реальность. Реальность, где он выбирает сам, Джон. Сам. Регулус кивнул, почти не осознавая, что это согласие — это ход Реддла, а не просто его решение. — Ладно, — тихо сказал он. — Я… я согласен. Том улыбнулся едва заметно, игра была выиграна. Маленькая победа над старой схемой, над страхами и над тем, кто считал себя умнее.

***

Дверь захлопнулась с глухим ударом, когда ледяные ладони Беллатрисы врезались ему в грудь, толкая назад. Беллатриса стояла слишком близко — и Том ощущал это всем телом. Запах её волос, пропитанных ночным холодом, её парфюм — все это кололо память, будто напоминание, что мир не ждёт слабых. Том не был слабым. Он схватил её за запястья — крепко, до боли, вдавливая пальцы в тонкую кожу, чувствуя, как под ними рвётся в бешеном ритме пульс. Он не просто держал — он метил, сигнал, что он контролирует пространство, что границы здесь задает только Том. Оставлял след, как подпись. Чтобы она не забыла. — Как ты мог? — её голос дрожал, но не от страха. — Как ты мог так со своим другом? А если бы он погиб? — Убери свои руки, — его голос прозвучал тихо, но остро, как тончайшее лезвие, что легко режет кожу. — И не провоцируй меня. Она замерла, стиснув губы, и он отпустил. Пульс — сто тридцать пять ударов в минуту. Её дыхание всё ещё неровное, но она держится. — Ты просто монстр! Он оскалился. Не улыбка — предупреждение. Лёд внутри него треснул, но только слегка, и только для того, чтобы она почувствовала. — Как хорошо, что ты наконец поняла, Беллатриса. Держись от меня подальше. — Ты… ты… — она запнулась, но глаза не отвела. Серые, как штормовое небо над морем, и такие же упрямые. Том наслаждался этим: кто первым отведёт взгляд? Он цокнул языком с неприкрытым раздражением. — Знаешь, как я терпеть не могу, когда мямлят. — …ревновал, — закончила она уже твёрдо, будто выстрелив. И на секунду ему показалось, что она действительно видит сквозь него, сквозь все его маски и расчёты. Он бы не признался в этом никому. Даже себе. Но глядя на её лицо, пустое, хладнокровное, гордое. Он мог бы ранить, приставляя к ее шее оголенный провод, солгать и она бы никогда не смогла бы засомневаться в его словах, вывод в том, что ему было бы больнее, слишком реалистично прошибает эта мысль тем ебучим током. Он смотрит в её безумные глаза, и вновь не может ни в чем найти истину. Поэтому признается, в этом проебе, не возражая. — Что ж… в этом мы похожи. Она моргнула, словно ослышалась. Точно не ожидала. Ещё миг — и вопрос сорвётся с её губ. Но он уже расстёгивает пару верхних пуговиц — воздух становится слишком тесным, слишком напряжённым, почти живым. — Я не ревновала, — отводит взгляд, хмурясь на его волосы. Том не удерживается проводит рукой по сбившимся прядям. Она закусывает губы, слизывая блеск. Сливовый на запах, сладкий на вкус. — Лжешь. Она обхватила себя за плечи — движение не от холода, а словно пыталась удержать внутри что-то, что грозило вырваться. Защититься не от него, а от самой себя. В этом было молчаливое признание: она не верит, что кто-то способен её понять. Он видел это. И да, мог бы изменить. Мог бы сейчас сорвать эту защиту, шаг за шагом притупить её колючие углы. Но зачем? Пусть остаются острыми, пусть её взгляд продолжает резать, а молчание — давить. Он умел ждать. И, чёрт возьми, терпение у него было только для неё. Он смотрел на неё, зная наперёд — она привыкнет. Снова. Заново. Он сделает так, чтобы привыкла. Её жизнь могла бы быть мёдом. Но с привкусом яда. Слишком сладко — значит, фальшиво. А Том не был тем, кто даёт безусловное тепло. Том давал выбор. И она узнает цену этого выбора. Он попробует. Потому что в этом была цель. Логика. Объяснение, почему он снова и снова тянет к ней руки. А если станет хуже — значит, так и должно быть. Он уже играл в эти игры на выживание. Да, он эгоист. И не скрывал этого даже перед собой. Ему всегда хотелось иметь при себе всё самое лучшее. А она — была именно такой. — С меня достаточно, — её голос дрожит. — Ты эгоист. Ты мерзкий, Том. Ты используешь людей. Ты даже меня… меня использовал! Её глаза вспыхивают — как спичка, зажжённая в темноте, — и в этой искре больше решимости, чем он когда-либо видел. — Ты просто жалкий… — и фраза умирает на полуслове. Он не дает ей закончить. Резко, почти срывно, как будто что-то рвётся внутри него, хватает её за затылок и притягивает к себе. Касание языка к её нижней губе — секунда, вдох, который он ловит как что-то запретное. И уже поздно. Пальцы Беллы вцепились в его рубашку, словно это единственное, что удерживает её от падения. Значит — можно. Значит — нужно. — Я ненавижу тебя! — вырвалось у неё, и эта фраза, как удар молота, должна была бы сломать его. Она хотела, чтобы он почувствовал вину. Том усмехнулся, едва заметно, холодно. Вина… что это такое? Он не знал. Точно не в этот раз. Он целует грубо, безжалостно, как бьют ножом в сердце. Ни намёка на летний поцелуй — тот был случайностью, а этот — приговор. Здесь нет ласки, нет милости. Только жажда. Он прикусывает губу до крови, пробуя её, как пробуют яд, пробуют сопротивление, измеряя силу. Это не поцелуй. Это — смерть. И если она придёт, пусть сразу — чтобы оба поняли, что ставка высока. Костяшки его пальцев скользят по её скуле. Легко. Почти невинно. Но он знает: таких прикосновений не бывает. Это как коснуться первого снега ноября — хрупкого, холодного, который тает в ладони, оставляя только ощущение пустоты и ожидания. И всё это — не о власти, не о контроле. Это о том, чтобы она поняла: если хочет играть с ним, должна быть готова чувствовать каждую боль и каждое желание в чистом виде. И он мог ждать. Он умел ждать. Чёртов идиотизм. Она отталкивает его. Не резко, а как будто рвёт себя с крючка — медленно, с усилием, словно убеждая саму себя, что так нужно. Шаг назад. Ещё шаг. Тыльной стороной ладони стирает каплю крови с губ. Шаг. Два. Три. И вдруг она исчезает в бегстве, оставляя за собой пустоту, от которой стены сжимаются. Том стоит, ощущая, как эта пустота разрастается внутри, заполняя всё, кроме одного — тяжёлого, хриплого дыхания и желания повторить это ещё. Только спустя пару минут, когда эхо её шагов гаснет, он вспоминает о Лестрейндже. О том, что она обещана другому. И о том, что всё лучшее, чего он когда-либо хотел, всегда принадлежало кому-то ещё. Артерии гудят, кровь стучит в висках, будто хочет вырваться наружу. Злость горячая, вязкая, давит на каждый нерв. Он глотает воздух рывками, и каждый вдох ощущается, как удар Круцио в лёгкие. Он врезается кулаком в дверь. Раз. Ещё раз. Дерево дрожит. Два. Три. Просто, чтобы боль в костяшках перебила ту, что застряла под рёбрами. Щелчок. Дверь распахивается. Регулус щурится, сонно и лениво, но в этом взгляде есть что-то чересчур внимательное. Секунду он сканирует коридор вправо, потом влево. Снова встречается глазами с ним. Слишком долго. Пиздец. Что ты, блядь, можешь знать? — Ремонт затеял? — кивает на дверь, губы чуть дергаются в полуулыбке. — Что-то типа того, — Том отводит взгляд, чувствуя, как голос срывается на низкий хрип. — Заебало, что всё скрипит.