Потерянный король придуманного королевства

      Белла допивала кофе, когда семейный филин, как всегда без лишнего такта, сбросил конверт прямо в её пустую тарелку. Потрясающе. Финальный аккорд завтрака. Аппетит, если и был, то теперь захлебнулся в кофе и умер. — Что там? — Нарцисса кивнула на письмо, словно это был подарок судьбы, а не очередная каторжная весточка. — От мамы? — Не знаю, — лениво отрезала Белла, хотя прекрасно знала. Мама писала каждую неделю, будто боялась, что они забудут, как выглядит её почерк. Два дня назад пришёл конверт на три листа с детально прорисованным эскизом платья для помолвки Беллы, настолько вычурным, что его можно было смело выставлять в семейном музее между гобеленами и хрустальными люстрами. Мама боготворила моду до истерики. У неё есть целая комната под гардероб, размером с половину Большого зала. Туда можно было смело загонять студентов факультетами. И, в отличие от дочерей, платья там никто не пытался «воспитывать». Белла краем глаза скосила взгляд на край стола. Он сидел там, погружённый в свои мысли, постукивая пальцами по тёмной лакированной поверхности — чётко, размеренно, как метроном. Как будто отмерял такты её раздражения. Если бы он знал… Нет, он бы не стал её целовать. Слишком хладнокровен для таких жестов, если речь идёт о предательстве. Хотя о каком, к чёрту, предательстве? Они друг другу — никто. В теории. На практике же… Зачем он это сделал? Зачем покалечил Джона? Что обсуждал с ними, пока выставлял её за дверь, словно ненужную вещь? И этот поцелуй. Было ли в нём хоть что-то настоящее? Или это была очередная иллюзия, которые Реддл раздаёт щедро, словно благотворитель? Вероятнее всего — месть за тот летний поцелуй. Или очередная демонстрация своей победы — грязная подпись на её губах. А ей как всегда придется расплачиваться. Она провела ногтем по едва заметной царапине — след от вчерашнего поцелуя. Тонкий рубчик уже не болел, но память о том, как его зубы прошлись по её губам, сидела под кожей. Неудачное украшение. Он любил оставлять метки. Чтобы не забывала. Чтобы никто не забывал. Нарцисса сияла, узнав о помолвке — как будто всё это не было приговором. Андромеда сжимала руку Беллы так, что её кольцо с солнцем врезалось в кожу. Обе, впрочем, держались слишком сдержанно. Семья всегда предпочитала фасад содержанию. Белла не винила Нарциссу. Та жила в сладкой сказке о любви и семье, предпочитая не замечать, что такие конструкции держатся на бумажных шпильках и всегда рушатся от первого сквозняка. Для неё жестокость и принуждение были выдумкой книжных злодеев. Беллатриса, конечно, умела прятать своё истинное отношение к помолвке так же мастерски, как прячут яд в бокале шампанского. Возможно, Нарцисса и радовалась потому, что Белла сама заботливо подсовывала ей красивую картинку: мол, да, мне всё равно, это просто очередная забава в длинном списке скучных обязанностей. На самом деле, ей хотелось смягчить удар — им и себе, — сделать всё чуть менее болезненным, чтобы никто не заметил, как от страха внутри у неё сводит дыхание. Слабость была для других. Себе она её не позволяла. В её мире не существовало роскоши думать, что можно не справиться. Даже если перед тобой пропасть — идёшь. Иногда падаешь. Но делаешь это так, будто планировала. Вот и теперь она продолжала кружить среди собственных руин, легко и будто бы беззаботно, пряча в тени всё, что хоть отдалённо напоминало трещины. Единственное, что умело выбивать из этого идеально отрепетированного танца, — Реддл. Его поцелуй. Его ревность. Его присутствие — как психотропные, которые не убивают, но вгрызаются в кровь, перепрошивая мозг так, что даже собственные мысли начинают ходить по его команде. Она думала, что если выжжет себе в памяти, как он трахает Грейс, то эта петля внутри — их личная петля — наконец порвётся. Что, может, достаточно будет одного удара, чтобы выбить из себя привычку возвращаться. Но стоило его пальцам снова потянуть её ближе, втянуть в свои игры, как она оказывалась в той же ловушке, которую вроде бы уже распознала, но так и не научилась обходить. Его прикосновения цепляли кожу, как крючки, оставляли багровые метки на теле и — хуже всего — на воле. Вот и сейчас она могла почти физически ощутить под пальцами гладкий металл его портсигара, как тогда, на крыльце паба. Будто время перелистнуло страницу назад, к моменту, когда она позволила себе эту опасную близость. Когда решила — пусть мир провалится, я всё равно сделаю шаг к нему. И снова забыла обо всех барьерах, которые сама же так тщательно выстраивала. Нарцисса громко цокнула языком, возвращая её из очередной мысленной прогулки в ад. — Ты откроешь это письмо или нет? Беллатриса раздражённо поддела ногтем чёрную печать с выбитым вороном, с тем самым надменным наклоном головы, который был у каждый женщины в их роду. Печать треснула, как хрупкий хребет, и она вытянула короткую записку. Плотная бумага шуршала в её руках, как заранее подписанное уведомление о казни. Она смотрела, смотрела, смотрела, и буквы на бумаге начали расплываться, словно живые, разбегаться в разные стороны, буквально выпрыгивая из текста. Отвращение, накатившее в тот момент, было сродни ощущению, когда по локоть погружаешь руки в разложившееся мясо. Хотя, возможно, даже в этом было бы больше благородства. Каллиграфия отца, эта знакомая, изысканная черта, с каждым разом всё успешнее доводила её до панической атаки. Она считала дыхание. Вдох. Задержка. Выдох. Задержка. Вдох. Как будто правильная последовательность вдохов могла переписать содержание письма. — Что там, Белла? — Андромеда отложила приборы, звякнув о тарелку. Для неё это было сродни удару по гонгу — уже почти неприлично громко. Беллатриса перевела взгляд на начало стола. Пусто. Он ушёл. И от этого пустого места тянуло холодом, как из открытой могилы. Внутри развернулся целый потоп — под кожей текли тяжёлые, вязкие реки, которые топили, топили, топили. Спасения не было. Всё, что оставалось, — смотреть, как тебя засасывает собственная же глубина. — Белла, — повторила Андромеда тем тоном, каким в сказках говорят с чудовищами, боясь спугнуть. Или, наоборот, вызвать, чтобы те вскрыли тебе горло зубами. — Это отец. — Мама заболела? — прошептала Нарцисса, наклоняясь вперёд так осторожно, будто сама мысль о болезни матери могла проломить тонкий фарфор её идеального лица. Беллатриса покачала головой. — Нет, с мамой всё в порядке, — в голове уже звучал дерзкий, почти насмешливый тон, который она глушила, как дрожь в пальцах: не мямли. — Они перенесли мероприятие, — выдавила она тише, чем хотела, и сложила этот маленький приговор пополам. Острая кромка бумаги чиркнула по пальцу, оставив алую пометку на обороте. След навсегда. Почерк крови всегда чётче чернил. — На тридцать первое декабря. Андромеда побелела. Белла мгновенно ощутила, как сестра пронизывает её взглядом, будто раздвигает рёбра и смотрит прямо внутрь, к самому сердцу — туда, где пульс бьётся в такт панике. Но она была счастливой невестой. Должна была ею быть. Всё, что противоречило этой роли, — под замок, в дальний угол. — Как чудесно, — Нарцисса хлопнула в ладони, и в её голосе зазвенела чистая, безоговорочная радость. Беллатриса видела, как эта улыбка расцветает на её лице, как первый цветок в оранжерее: ухоженный, аккуратный и совершенно бесполезный. — Это превосходная новость. Будет так красиво. Я уже дождаться не могу! Белла поднялась. Взгляд скользнул по Родольфусу, который тоже встал — слишком вовремя, чтобы это могло быть случайностью. Его молчание было хуже любой реплики. Оно заполняло всё пространство, как медленно натягивающаяся петля. Каждый мускул внутри неё напрягся, заискрил, готовый сорваться в разряд. Если он заговорит… Если он решит обсудить это — это будет рубеж, за которым он пострадает. И она не могла позволить этому случиться. Только не сейчас. — Я в уборную. Лестрейндж сел обратно, как это делают только те, кого с детства дрессировали сидеть, стоять и дышать по команде. Последствия дорогостоящего воспитания. — Увидимся позже, — выдавила из себя обломок улыбки, похожий на осколок стекла. Шаги вышли слишком быстрыми, почти бегом, но без паники — как у человека, который идёт к приговору, но хочет туда прийти первой. Она пронеслась по коридору и врезалась плечом в кого-то, отлетев назад и встретившись спиной с каменной кладкой. Удар был странно приятным: боль с намёком на утешение. — Прости, прости, мне так жаль, — залепетал мальчишка. Он протянул руку — широкую, как дверная створка. Полувеликан. И, к её тихому раздражению, гриффиндорец. Белла даже не посмотрела на ладонь, поднимаясь сама. — Я сама виновата. — Я тоже виноват, вечно летаю где-то среди звёзд, — сказал он. Она разглядела его внимательнее. Третий курс, но ростом выше её, да и шире некоторых семикурсников. Его боялись, старались обходить стороной. Когда его приняли в школу, был скандал: родители, включая и её, строчили письма в Министерство о его «опасности». Интересно, догадывается ли он об этом? Он перекатился с пяток на носки, как мальчишка, которому неудобно под пристальным взглядом. Вероятно, она слишком явно пялилась. — Тебе нужна помощь? — спросил он и вытащил из кармана старенький носовой платок. Протянул. — Нет, нет, благодарю. От этого жеста что-то защемило. Доброта — это давно вымерший зверь. — Беллатриса. Она обернулась резко, как будто кто-то дёрнул её за волосы. Том. Он впился взглядом в её лицо, и в его глазах закипело чистое зло. Обугленные черти за стеклом радужки. Он шагнул вперёд, встал между ней и парнем, заслоняя её так, что от него повеяло тьмой. — Что ты с ней сделал? — голос, в котором темнота обрела речь. Полувеликан вытаращился на Реддла, как на грозу, рухнувшую прямо в коридор. Молнии ещё не ударили, но воздух уже пах озоном и неизбежностью. Он даже забыл, как разговаривать, и суетливо промокнул лоб тем самым платком, который секунду назад предлагал ей, как если бы им можно было отмахаться от смерти. — Я просто… случайно задел девушку, — он поднял ладони, словно это могло спасти его от чего-то худшего, чем хреновое настроение Реддла. — Я не специально, — голос дрожал, как у зверя, загнанного в клетку, в которую он сам никогда не просился. Сколько ему приходилось глотать? Сколько людей привыкли видеть в нём угрозу, только потому что он больше их на две головы? — Если я ещё раз увижу тебя рядом с ней, у тебя будут проблемы. Я ясно выразился? — голос Тома был лезвием, медленно разрезающим тишину. — Реддл, — она положила ладонь на его предплечье, чувствуя сталь под кожей, и легко провела пальцами, как дрессировщик по гриве бешеного жеребца. — Это я спешила. Он не виноват, — Белла повернулась к гриффиндорцу. — Иди. Всё в порядке. Том продолжал смотреть ему вслед, как хищник, который уже представил, как именно перегрызёт жертве горло. Абсурд. Парень и муху-то, пожалуй, не убьёт, а он уже мысленно вписал его в список смертников. — Ты должна быть осмотрительна, Беллатриса. Великаны убийцы. Им нельзя доверять, — его голос — ядовитое шипение, руки в карманах, как будто он прячет когти. — Он ре-бе-нок, — произносит она по складам, и это рычание адресовано уже не ему, а миру. Беллатриса разворачивается, чтобы уйти. Её внутренний счётчик почти зашкаливает. Всё утреннее дерьмо перемолото в её сознании в тяжёлую кашу. Беллатриса держится на остатках кофеина и злости, ощущая, как отчаяние давит на позвоночник изнутри. Хрусь-хрусь-хрусь. Это её плечи. — Стоять! — он хватает ее за руку. — Я хочу кое-что обсудить. Их вчерашний поцелуй. Точнее, приговор в форме поцелуя. Она выдергивает руку. — Не сейчас. Этот поцелуй разложил Беллу на части. Она целовалась со многими — это была привычная игра, на выживание или на саморазрушение. Но целовать Реддла — это как почувствовать холод палочки у груди и знать, что следующим будет зелёный свет. У Беллы до сих пор звенит в ушах от одного воспоминания, будто из неё выбили воздух. Она влетает в туалет, захлопывает дверь, будто пытается остановить лавину, и выуживает из кармана свой приговор, спрятанный в конверте. Перечитывает. И с каждым разом буквы тяжелее, будто выжигаются прямо на коже изнутри. Сползает по стене, прислоняется виском к холодному камню, как к ледяному якорю. Узлы внутри туго тянут нервы, пока не рвутся. Слёзы катятся быстро, мгновенно остывают, падают на пергамент, разъедая его, как кислота, смывая красивые буквы в уродливые чернильные кляксы. Времени нет. Совсем. И жаль. Ей так жаль себя, что это почти вкусно. Впервые за много лет она разрешает себе жалеть себя. Гладит собственные плечи, как чужие — беспомощно, обречённо. Глупая. Такая глупая Беллатриса. Если бы сердце разорвалось прямо сейчас — это было бы облегчением. Ладони монотонно скользят вверх-вниз, вверх-вниз, вверх-вниз. Она считает движения, вцепившись в цифры, как в спасательный круг. На девяносто седьмом сбивается и на секунду думает начать сначала… и вдруг отпускает. Вдох — полный, как после долгой задержки дыхания. Колени подтягиваются к груди, утыкается в них. — Однажды мне сказали, что это не лучшее место для грусти. Представляешь? Белла вздрагивает, вытирает слёзы ладонями, только размазывая их по лицу. Даже не додумалась проверить, одна ли она здесь. Скрипит кран, зашумела вода. Сколько успела увидеть эта когтевранка? И вообще, какое это имеет значение? Плач в туалете — мелочь, пустяк, капля, по сравнению с тем, что о ней болтают за пределами этих стен. Полки библиотеки хоть и высокие, но звукоизоляцией Мадам Пинс явно не заморачивалась. — Так ты только хуже делаешь, у тебя вся тушь размазана, — с видом всезнающего эксперта заявляет Миртл, словно в слезах тоже есть своя правильная техника. Белла отталкивается от стены, медленно поднимается. Миртл, почти церемонно, отходит в сторону, давая ей пройти. Вода с ледяным шипением врезается в её ладони, стекленеет на коже. Беллатриса плескает себе в лицо, наблюдая, как мутные капли стекают в раковину. В зеркале на неё смотрит какая-то блеклая версия самой себя. Даже если не считать потёкшую тушь, зрелище было… ну, да, хреновое. Миртл, как и в прошлый раз, садится на подоконник, подгибая ноги и болтая ботинками в воздухе. — Ты в порядке? — любопытство чистое, без намёка на деликатность. — Нет, — ровно, без оправданий. Миртл тяжело вздыхает, будто ей одной дали права на драму. — Знаешь, вообще это моё место для страданий. Твое присутствие немного усложняет этот процесс. Белла усмехается. — Мой нервный срыв уже сорвался, так что твой сегодня отменяется, — острит, закручивая кран. — Прикольно, — говорит Миртл так, что слово мгновенно теряет смысл. Белле кажется, что пора явно уносить ноги, потому что она то, еле со своими истериками справляется, а если рядом еще кто-то будет распускать сопли, то она не уверена, что к вечеру ее не увезут в Мунго, на пятый этаж. — Мои родители развелись, — вдруг выпаливает Миртл. — Мама написала, что это я виновата. Ты виновата. Эта фраза врезается в Беллу шипами под кожу. Сколько раз отец швырял ей это, ровно в такт её дыханию, изо дня в день. Шестнадцать лет. Чёрт. Семнадцать. Ещё хуже. — Видимо, она не в себе, — произносит Белла ровно, без утешения и без осуждения. Только усталость, от которой кровь кажется тяжелее. Миртл хихикает, но в её взгляде — лишняя влага. — Полагаю, что так. — Если тебе полегчает, у меня всё не лучше, — Белла тянется к бумажным полотенцам, промокает лицо. — Это я уже поняла. Поделишься? — Миртл смотрит с почти игривым азартом. — Я позлорадствую. Мне всегда лучше, когда есть тот, кому ещё хуже. Звучит отвратительно, но… — она складывает ладони у щёк, делая милейшую рожицу, — вот такая я. Беллу неожиданно веселит, что Миртл в Когтевране. Изумрудный цвет пошёл бы ей куда больше. Она снимает заколку — тёмно-золотистый треугольник в дубовых листьях, подарок отца на семнадцатилетие. Ведёт пальцем по холодному металлу… и ничего не чувствует. Только желание избавиться. Порыв, которому даже объяснения не находится. Подходит. Миртл смотрит на неё так, будто Белла действительно спустилась с пятого этажа в халате из смирительной рубашки. — Это тебе, — протягивает заколку. Когтевранка изучает её слишком долго, перетирает пальцы, сжимает то одну ладонь, то другую. В глазах — мешанина: недоверие, жадное любопытство и восторг от блеска дорогой безделушки, за которую в Трёх метлах можно было бы купить вечеринку на полугодие вперёд. Белла видит, как та хочет взять. — Повернись. Я помогу заколоть красиво. Миртл медлит, но встаёт, распускает два хвоста. Белла берёт пару прядей, отводит назад от лица, закрепляет. Осторожно, чтобы длинные ногти не задели кожу головы. Раньше она так часто делала прически Нарциссе. Это успокаивало. Потом Нарцисса выросла и предпочла укладки. — Спа… — начинает Миртл, но Белла перебивает: — Это скорее эгоистичный жест. Просто это дрянное украшение слишком давило на голову. Белла садится на подоконник, ладонью разглаживает серую юбку, словно хочет стереть невидимую складку. — К слову, есть одно неприятное событие, которое должно было произойти летом, — теперь взгляд уходит в собственные руки, и непонятно, что с ними делать, — но его перенесли на тридцать первое декабря. Так что я немного… не в себе. Это стало неожиданностью. Миртл проводит рукой по ровным волосам, будто проверяя, как они лежат. С распущенными ей явно неуютно. — Ещё целых полтора месяца. Может, оно и вовсе не состоится. Если бы. — Это вряд ли. Там слишком хорошие организаторы. Белла встает, подходит к зеркалу и накладывает косметические чары. Пробует улыбнуться. Получается оскал. Пробует снова — жалкая гримаса. Цокает языком. — Просто не улыбайся, — советует Миртл. — Ты можешь быть грустной. — Боюсь, мой мир это не жалует. Она уходит, а за закрытыми дверьми всё ещё догоняет тихое: — Измени его.

***

Белла смахнула снег с перил и села, свесив ноги над пропастью. Хотелось курить, но сигареты закончились. Давно. Нужно обязательно купить. Смотрит на гору, притрушенную снегом, глаза болят, будто сами устали от этой белой безмолвной пустоты. Прислоняется головой к перегородке, закрывает глаза. Наконец-то тишина. Хочется влить в себя цистерну снотворного и проспать весь этот бесконечный ритм. Проснуться и не быть приговорённой. Под чужими ногами скрипит снег. Вот и всё. — Привет, — спиной о перила облокачивается он, слишком близко, от него пахнет чем-то приторно-сладким, словно испекли целую кондитерскую прямо на этом мосте. И это ей совсем не нравится. — Нарцисса сказала, что смогу тебя найти здесь. Ты не против компании? Она против. До костей. Но что толку? Прогнать? Разговор всё равно догонит. Колесо не остановить — можно только ненадолго подставить палку в спицы. — Здравствуй, — выдыхает она, ровно, без особого энтузиазма. Он мнётся, потом ставит между ними коробку с пирожными. Крышка открывается, он придерживает её одной рукой, будто боится, что они сбегут. Пусть летят к чёрту, — думает она, глядя на этот сахарный парад, а потом — в пропасть. — Письмо тебя не обрадовало. — Прости, — сухо, и рука тянется к тарталетке с ягодами. Не из вежливости — просто, чтобы не продолжать. Откусывает. Вкусно. Почти раздражающе вкусно. — Та ничего, — произносит он и коробка клонится в бездну, он резко одергивает её и тарталетка с орехами все-таки покончила с жизнью на своих условиях. — Блядь! Прости. Ты не виновата. Я не знал, что тебя предупредят таким способом. Это было жестоко. Ей не стоило читать то письмо за завтраком. Она даже подумать не могла, что там может быть такое. У её отца не было причин, быть менее козлом. Если он мог показать свое высокое положение, он не задумывался о чувствах других. Просто присылал какое-то дерьмо прямо к завтраку. — Ты давно знал? — Я узнал в субботу. После матча вернулся домой, чтобы проведать маму. Она заболела. Родольфусу повезло больше. У него была семья, которую не хотелось вычёркивать из памяти. Отец и мать воспитывали их так, будто в руках держали хрусталь, а не клопов, которых надо давить. Белла обожала его мать — Люсиль. Та была другим человеком. Слишком настоящей, слишком доброй. Оазис среди пустыни её семейного цирка с дрессированными чудовищами. — Понятно. Как мама? Что-то серьезное? Он улыбается так, что Белле хочется одновременно завидовать и проклинать этот мир. Это мама передавала ему сладости, готовя сама, зная, что он обожает выпечку. Правильный, хороший мальчик. Так она о нём говорила, поглаживая по головке в детстве. Тогда он был ниже её плеча. А теперь — вырос. И должен обручиться со сломанной, неправильной девочкой. Чтобы потом всю жизнь просыпаться рядом с ней, ржаветь и черстветь, пока не станет таким же несчастным. Прекрасная перспектива. — Нет, грипп. Она уже почти выздоровела. Белла кивает, внутренне вздыхая. Грипп. Что ж, в сравнении с письмом — практически праздник. Пару зельев против простуды и против лихорадки — и она поправится к завтрашнему утру. Странно, что из-за такой ерунды Родольфус сорвался домой. Хотя… он всегда был заботливым. Из тех, кто чувствует себя обязанным быть рядом, даже если речь о насморке. На секунду она усмехается — зная, как легко можно дергать за ниточки этого его инстинкта. — Она передавала тебе привет. И сказала, что очень рада — ты будешь Лестрейндж. Что Белла — самая достойная, — он копирует материнскую интонацию, и выходит что-то среднее между поздравлением и рекламой порошка для стирки. — Ты же знаешь, она без ума от тебя. И новогодняя ночь — её идея. Вот и связывающее звено. Она хотела бы разозлиться на эту хрупкую женщину, даже поискала в себе искорки, которые могут разжечь кострище. Было сыро и темно. Она в конце концов погасла. — Передай ей, что я тоже рада. — Звучит не очень… А как должна была еще звучать ложь? — Родольфус, — выдохнула Белла, — прошу, давай не будем. Честно, я немного не готова к этому разговору. Он молчит. Белла слышит только его ровное дыхание — глубокое, собранное, без жалоб и лишних эмоций. Он наклоняется, аккуратно ставит коробку с пирожными на снег. — Жаль, что тебе меня недостаточно. Ей никого не будет достаточно. Только одно повторялось в голове, как противная заклинка: не мямли, не мямли, не мямли, Беллатриса. Она поворачивается к нему и берет за руки. Они такие теплые. Как же она ненавидит себя сейчас. Родольфус был слишком хорошим. Он не заслуживал такой жизнь, с ней. С той, которая его никогда не сможет полюбить. С той, которая не сможет оценить его стараний по достоинству. — Слушай, дело вовсе не в тебе, — она смотрит в его синие глаза, будто сможет впечатать ему сказанное прямо в мозг, лишь бы он не искал причин в себе. — Просто, я не смогла бы никого полюбить, просто потому что я не хочу этого. Понимаешь? Ей не хотелось вдаваться в подробности. Просто она такая какая есть. Её родители, их отношения — худший из примеров. Здесь давно все понятно и вряд ли кто-нибудь, или что-нибудь сможет исправить, то что было заложено и выстроено многие годы. — Я хочу понять, — он гладит её руки, — просто, скажи, что мне делать, Белла. Я сделаю всё. Всё, что нужно. Белла пытается избежать дежурных фраз, но на ум ничего не приходит искреннего. Она сплошная фальшь рядом с ним. Что она могла сказать? «Я тебя не люблю» — слишком просто. «Я никогда не полюблю» — слишком страшно. Она слабая. Она не может поставить точку. Я не люблю. Я не полюблю. Ничего не изменится. Ничего нельзя сделать. Ставит ещё две точки. Дополнительные, для антуража, будто эта история могла бы быть другой. Но она не будет. — Это так не работает, милый, — она отводит взгляд, и позволяет себе не чувствовать себя плохой, в конце концов она тоже просто заложница этой ситуации. — Всё будет хорошо. Дай мне время. Он смотрит на неё спокойно. Чистокровно. Уверенно. Ни жалости, ни драмы, только решимость: — Сколько угодно, Белла. Сколько угодно. Только позволь мне быть рядом. Снегопад усиливается, белые хлопья кружатся вокруг них. Беллатриса кивает, но мысли снова возвращаются к Реддлу. Он точно слышал разговоры в гостиной о помолвке. Не мог не слышать… Или ещё никто не знал? Впрочем, если он знал и всё равно поцеловал её — вот это заставляет Беллу невольно улыбнуться. Эта мысль помогает ей чувствовать себя живой, несмотря на всё, что происходит вокруг. Многоточие. Сотни маленьких точек. Тысячи. Только в совсем другой истории. Истории, которая заранее была обречена.

***

Белла толкает дверь больничного крыла, и запах — перекись, трава из аптекарских банок и что-то едва гнилое, как мокрый бинт, забытый на батарее — бьёт в нос. Ей хочется развернуться, но ноги вносят внутрь, как будто у них собственный план. Здесь даже стены шепчут: «мы всё видели». И Белла, к своему ужасу, верит. Мальсибер растянулся на кровати, листая какой-то журнал, словно лежал в санатории, а не с костями, недавно собранными заново. Взгляд у него — препарирующий: разбирает её на винтики, проверяет, все ли на месте. Белла до сих пор не могла привыкнуть к тому, что Джон — из лёгких. Он смеётся, когда другие глотают тишину. Улыбается, когда у остальных кончаются варианты. Привычка выживания? Или тщательно отрепетированная роль? Она ставит на второе — всегда дешевле, чем вера. Беллатриса бросает сумку на пол и тонет в выцветшем кресле у его кровати. Оно скрипит, как старая кость — уместный хор. — Привет, — говорит ровно, как будто это обычное воскресенье. — Как ты? — Как видишь, уже лучше. Сегодня отпускают, — он поднимает руки, демонстрирует сросшиеся кости. — «Костерост» творит чудеса. На вкус, как дерьмо, но я снова почти красавчик. Белла сглатывает, ловит себя на мысли, что это дерьмо на вкус — не хуже, чем её совесть. Или чувство вины. Да, именно так: Реддл сделал это, а она… она словно ставит подпись под каждой его странной, разрушительной идеей. Она знает. Это не только из-за того, что он видел их тогда у библиотеки. Это из-за её желания защитить Регулуса. Он каким-то образом узнал об этой просьбе. Белла пока не знала, как именно. — Мне жаль, Джон… — слова царапают горло, будто она ими расплачивается. — Это из-за меня. — Я в курсе, — говорит без обиды, спокойно. Даже чуть улыбается, как будто они обсуждают оценку по ЗОТИ. — Том… своеобразный в выражении эмоций. Я привык. Конечно, он привык. Здесь все привыкшие: одни — зависеть, другие — ломать. Она пришла не только из-за вины. Нужно было увидеть, не раздавил ли Том его хребет изнутри. Если Мальсибер ещё шутит — значит, цел. Значит, разговаривать можно. Значит, она ещё может контролировать, пусть и обломки. Почти безопасно. И да, слухи. Её надо было перехватить, пока они не расползлись. Том всегда действовал чисто, а Джон был ему ближе прочих, но даже у близких есть предел. Мальсибер — не исключение. И Белле совершенно не улыбалось разбираться ещё и с этой мелкой, липкой проблемой. — Привыкание — это всегда про дозу, — Белла улыбается краешком губ. — Не советую превышать. — Куколка, я исключительно по предписанию, — Джон откашливается, машет журналом, как фантомной медкарточкой. — Курс юмора три раза в день после еды. Побочки: раздражаю близких, раздражаю далёких. Мне по нраву. Он шутит, значит — держится. Значит, не ненавидит. Или прячет. Удобно и то, и другое. Белла слышит, как где-то за ширмой звякает посуда; пахнет чистящим средством, от которого во рту привкус металла. — Если серьёзно, — говорит она, скрещивая ноги и упираясь пальцами в подлокотник, чтобы руки не дрожали, — я не собиралась, чтобы это… дошло до костей. — До костей — как раз дошло, — кивает он, добродушно. — Но, видишь, кости теперь как новые. Апгрейд за счёт школы. Её передёргивает от его лёгкости — и одновременно ей завидно. Он умеет поднимать щит из шуток за секунду, а е — из сарказма — проржавел в местах, где к нему прикасался Реддл. — Джон, — Белла подается чуть вперёд. Логика важнее чувств, иначе её сдует отсюда первой же тягой. — Если кто спросит, скажешь, что это действительно сумасшедший бладжер, или что это кто-то из Когтеврана, у вас ведь вечные терки с ними. Без героизма, без имён. Пусть будет скучно. Скучное никто не пересказывает. Он смотрит внимательно, смех в глазах гаснет, остаётся ясность. — Хорошо. Скучно — так скучно. Скажу, что это Фоули, он всех заебал. Белла выдыхает. Это — контроль ущерба. Маленькая, но нужная победа. — И ещё, — добавляет, снимая с подлокотника тонкую ниточку ткани, будто мусор можно снять и с себя. — Если он снова… — Белла, — мягко перебивает Джон, приподнимаясь на локте, — я жив. И я не идиот. И — да — я не собираюсь становиться поводом для ваших… танцев с ножами. Точно. Лёгкий — но не глупый. В этом его проблема и спасение. — Хорошо, — она кивает. — Тогда давай считать это медицинской тайной и моим должком. — Принимаю платежи в саркастических комментариях и яблочном мармеладе, — оживает его улыбка. — Второе предпочтительнее. — С мармеладом не обещаю, — говорит Белла и поднимается, кресло вздыхает. — А сарказм у меня всегда при себе. — Знаю, — он вскидывает палец, как профессор, которому дали кафедру по праву рождения. — Том — своеобразный, ты — саркастичная, я — живучий. Баланс экосистемы. — Он… чудовище, а не своеобразный, — отрезает Белла, слишком устало, чтобы обернуть это в шутку. Он хмыкает, будто она только что сказала комплимент. Хотя, наверное для Реддла это высшая степень похвалы. — Ну, это как посмотреть, — он лениво откладывает журнал на тумбочку. — Я должен тебе кое-что сказать. Мышцы под её кожей сразу напрягаются. Интуиция Беллы скрипит, предсказывая неприятное. Но вместо ужаса приходит острое раздражение — почему она снова втянута в эти игры? Она сама виновата, когда использовала Мальсибера, пытаясь защитить Регулуса. Знала, что придется платить. Просто… да, наверное, думала, что Реддл изменился. Это было её главной ошибкой. — Регулус… — начинает он. Белла вглядывается в его глаза, сканируя каждый жест, каждую тень сомнения. Пытается выведать хоть малейшую слабость. — Он согласился присоединиться к Тому. Ничего не вышло. Я сделал всё: говорил с Регулусом перед матчем, с Томом накануне вечером. — Джон вздыхает, опирается и другим локтем на кровать, будто устал держать мир на своих плечах. — Но это бессмысленно. Том хотел его. А Регулус… он хотел меня. Слова впиваются в рёбра острым льдом. Больно, но не неожиданно. Белла чувствует, как дыхание на мгновение застывает, будто она затаила его вместе с каждым вздохом. Это была игра с предсказуемым концом. Том всегда выигрывает. Всегда. И он нашёл ту самую точку, куда надо было надавить. Белла сжимает кулаки сильнее, ногти вдавливаются в ладони. Лёгкая дрожь пробегает по спине. «Ну да, конечно… опять я смотрю, как всё рушится», — думает она, а вслух молчит. Внутри всё горит смесью раздражения, обиды и холодного расчёта: что можно исправить теперь, если игра закончена? Если бы Джон не поцеловал Регулуса на глазах у Тома, возможно, ещё был бы шанс. Но нет — он сделал это. Наивно думая, что сломанные руки — расплата за прикосновения к ней. Как же. Реддл видел поле целиком. И мстил не только за то, что Джон держал её за талию. Он мстил за попытку выдернуть Регулуса из его паутины. Белла почти видет, как Том разговаривает с ним — спокойный голос, ложные обещания, взгляд, который будто даёт выбор, но на самом деле толкает в нужную сторону. И да, возможно, её рвение защитить Регулуса только подогрело Тома. Он любит чужое «не прикасайся». — Легко было предвидеть, — выдыхает она, пряча сталь в голосе под иронией. Плечи чуть приподняты, как будто хочет укрыть горло от удара. — Я думала, смогу уберечь его. Видимо, нет. Джон отворачивается, взгляд цепляется за край тумбочки, будто там, в трещинке дерева, есть слова, которых у него нет. — Мне жаль, Белла. Я правда старался. — Я знаю, Джон. Я тоже. — Только не говори Регулусу, что знаешь. Он пока не готов рассказать тебе сам, — он поправляет плед, словно этим можно поправить и ситуацию. — Забавно, — усмехается она, и привкус вины тут же смешивается с горечью, как будто Белла прикусила лимонную кожуру. Он приподнимает бровь, но молчит, ждет. — Когда мы с Регулусом стали настолько чужими, что он молчит даже о вас? Чёрт… всё это похоже на какой-то дешёвый, плохо срежиссированный сон. — Он любит тебя, Белла. И тоже пытается защитить. «Да? Только в этой сказке каждый защищает по-своему, и в итоге мы все оказываемся без кожи», — думает она, но вновь вслух этого не говорит. — Я буду рядом с ним. И Том… — он делает паузу, откидывается назад и упирается взглядом в потолок, будто ищет там недостающую строчку сценария, — я думаю, он не будет ебланом. Не с Регулусом. Он ведь знает, насколько он важен для тебя. Джон верит. Слишком искренне, почти по-детски. А Белла уже давно разучилась. — Это ещё хуже, — отвечает ровно, но внутри неё всё трещит, как стекло под сапогом. — Значит, он как раз будет с ним ещё строже. Я не сдерживающая цепь Реддла. Я как раз наоборот. — она стискивает зубы до хруста. — Он будет издеваться над ним, лишь бы сделать мне ещё больнее. Джон хмурится, лоб прорезает складка. Он открывает рот, будто хочет возразить, но так и не находит слов. И ей даже хочется усмехнуться — каким наивным нужно быть, чтобы не понимать, что Том всегда играет в долгую и всегда бьёт туда, где тонко. — Ладно, я пойду, — её голос звучит глухо, как через вату. Сумка шуршит ремнём в пальцах. На выходе её снова встречает запах перекиси — резкий, едкий, как напоминание, что здесь не лечат, а консервируют последствия. Она захлопывает за собой дверь и думает, что «баланс», о котором говорил Джон, красиво смотрится только на бумаге. На практике всегда кто-то платит. Сегодня — они с Джоном. Завтра — посмотрим, кого выберет его величество Колесо.

***

Кабанья голова была их с Регулусом тайным убежищем, куда они всё чаще прятались от младшекурсников — этих эмоциональных комков паники, которые до сих пор не научились держать себя в руках. Полумрак, запах старого дерева, лёгкий дым сигарет и эта невыносимая смесь заброшенности, в которой приятно теряться. Беллатриса крутила в голове свой план, будто играла с маленькой, слишком очевидной игрушкой: вытащить из Регулуса что-нибудь ценное о их с Джоном делах. План был настолько примитивен, что хотелось одновременно смеяться и плакать: напиться и забыться. Но, черт возьми, идея звучала обнадёживающе. Она любила это состояние, когда мир расплывается, контуры становятся мягкими, а разговоры словно перья, едва касаются ушей. Они давно не болтали вот так — просто, откровенно, без притворства. Иногда она ловила себя на мысли, что они с Регулосом отдаляются. Секреты и недосказанности вырастали между ними стеной, толще любого забора Хогвартса. Треск дров вырвал её из размышлений: дверь приоткрылась, впуская порыв зимнего ветра и лёгкий снегопад. Регулус, стряхивая снежинки с плеч, проскользнул внутрь с обманчивой лёгкостью. Расслабленный? Пожалуй. Но Белла знала его слишком хорошо, чтобы не заметить едва уловимое напряжение в каждом движении, в каждом вздохе. Ей не хотелось верить, что это уже сказываются последствия Реддла. Но так оно и было, наверное. — Вот ты где, куколка! — прогремело его приветствие, и он склонился, поцеловав её в макушку, прежде чем устроиться напротив. Протянул пачку сигарет, хмыкнув на её гримасу. — Твоё. Да, знаю, это дыня. Она приподняла бровь, улыбка с оттенком насмешки скользнула по губам: — Дыня? Серьёзно? Ты мог бы постараться больше, милый. — Последние забрал, — пожал он плечами. — Но если хочешь, можем поменяться, у меня зелёный чай. — Дыня звучит как… вкусовое насилие, — пробурчала она, скользя взглядом по его лицу, чтобы заметить, если он обидится. — Ты пьёшь карамельный ликёр, Белла, — он усмехнулся. — Не думаю, что тебе есть на что жаловаться. Регулус стал сдирать с зелёной упаковки пленку, аккуратно, как всегда, словно это была операция с атомной бомбой. Вытащив одну сигарету, закурил, и дым тут же окутал его лицо, делая выражение одновременно загадочным и раздражающе привлекательным. Снег в его волосах растаял, оставляя тонкий, почти невидимый след влаги. Сегодня он пах кедром, лесной свежестью и теперь ещё этим абсурдным зелёным чаем, который был таким же непредсказуемым, как он сам. — Мягкая карамель, понимаешь? — Белла надула губы так, что это было почти пародией на её детское лицо, когда Регулус жадничал конфеты. — Та самая, которая тает на языке и оставляет сладкий след. — О, да, конечно, я почти повелся, — протянул он, снимая куртку и левитируя её на вешалку. — Только не говори, что собираешься устроить мне мастер-класс по дегустации ликёра. Бела слегка прищурилась, чувствуя, как смех подбирается к горлу, но она не позволила ему вырваться: — Проницательность — твоё второе имя? — улыбнулась Беллатриса, нащупывая под столом бутылку и поднимая её в воздух. — Только для самых избранных, а ты, Регулус, кажется, уже давно попал в эту категорию. — О, честь-то какая, — он театрально захлопал в ладоши. — Я даже готов терпеть твой нрав ради бесплатной выпивки. — Только если обещаешь, что будешь пить как настоящий ценитель, с паузами и искусственными вздохами, — протянула она, откидывая волосы назад и чувствуя, как лёгкий поток воздуха играет на затылке. — И если скажешь, что это по-прежнему дерьмо, в следующий раз я тебя в бар возьму только на строгих условиях. — Клянусь честью Блэков, — Регулус распрямил спину и изобразил страдальческое выражение. — Каждый глоток будет сопровождаться философским взглядом в пустоту и размышлениями о бренности бытия. — Вот про бренность бытия — это ты загнул, — хмыкнула Белла, откручивая пробку. Сладкий запах алкоголя наполнил комнату, как обещание беды. — Сегодня ты мне расскажешь эту липко-романтичную историю про тебя и Джона, — сказала Белла, указывая миндальным ногтем, выкрашенным в глубокий зелёный, прямо на него. Регулус приподнял бровь, будто пытаясь найти скрытый подвох. Затем насмешливо покачал головой: — Куколка, — протянул Регулус, словно растягивал нить, которая могла лопнуть от любого неверного слова. — Ты же знаешь: у этой истории больше слоёв, чем у торта. И поверь, все они — не для чужих ушей. Но… ладно. Ты ведь припасла не только ликёр, но и целый арсенал допросных уловок. — Уловок? — растянула губы Белла в улыбке, слегка наклонив голову, словно подбирая идеальный ракурс для нападения. — Ты имеешь в виду тот момент, когда я заставлю тебя говорить, или тот, когда предложу выбирать между правдой и действием? — она медленно расставляла стопки, не отрывая взгляда от его лица, изучая каждую реакцию. Он закатил глаза, вспоминая старую игру. Детство, в котором она всегда выбирала правду, но прятала её за иллюзией выбора. А он неизменно шёл на «действие», думая, что перехитрил. Как будто Белла не знала его и так до самого дна. — Думаю, я рискну выбрать правду. Он опрокинул стопку, скривился театрально и спрятал лицо в сгиб локтя. Показушник. Бутылка послушно долила сама — как будто участвовала в спектакле. — Ликёр так не пьют, Регулус, — она едва удержала смех, наблюдая, как он осушает стопку, будто это дешёвое пиво. — Но это был правильный выбор. Ты ведь точно расскажешь мне правду… потому что я этого добьюсь. — Беллатриса подмигнула, чувствуя, как игра уплотняется в воздухе, как наэлектризованная ткань. — Ты же знаешь: я всегда получаю то, что хочу. Внутри неё что-то звенело: предвкушение и тоска по утраченному. По ним — глупым, пьющим, ещё не выучившим цену выбора. Регулус вздохнул с драматичной серьёзностью. — Это тебе так кажется, — он чуть наклонился вперёд, локтем цепляя край стола. — Ты забываешь: я стал старше, умнее… и теперь не попадаюсь на твои уловки. Так что готовься к сюрпризу. Она подняла бровь, слегка наклонив голову, наслаждаясь моментом, когда сможет подтолкнуть его на несдержанную реакцию: — Ах, ты снова про свою мудрость? — её голос звучал игриво, почти как щёлчок по носу. — Ну, мы ещё посмотрим, кто кого. Пауза растянулась сладкой нитью карамели на языке. В её голове всплыли звуки того вечера в дублинском пабе: вязкий смех, гул голосов, музыка, будто из другой, более ленивой жизни. Они с Регулусом искали там кусочек беззаботности, маленький островок среди хаоса. Белла вспомнила, как впервые напилась так сильно, Регулус поддерживал её, когда она едва не свалилась на улицу, и как тащил её домой, бормоча, как она его достала, хоть сам почти терял равновесие. Наверное, поэтому он терпеть не мог этот ирландский ликёр. И именно поэтому он стал её любимым — вкус карамели, подмешанный к счастью, которое редко возвращается. — Кстати, — Белла усмехнулась, откидывая волосы, — как тебе удаётся быть настолько скучным с этим «умным видом»? Даже странно, что из тебя вырос такой зануда. Он ухмыльнулся, но в уголках глаз мелькнуло то самое узнавание, которое всегда означало: он всё-таки купился. — Всё дело в твоих чудовищных вкусах на напитки, Белла. Они слишком сильно разжигают твою ироничную натуру. Кстати, может, продолжим пить? Я уже готов к следующим твоим уловкам. Белла рассмеялась, слегка покручивая стопку между пальцами, чувствуя, как холодное стекло бьёт по ладони лёгким, почти щекочущим звуком: — Ну, раз ты такой решительный, давай посмотрим, сколько твоей мудрости останется через пару стопок. Он усмехнулся, осторожно откладывая сигарету в пепельницу. — Я в ахуе, Белла, ты всегда была хитрюгой, — сказал он, глотнув из своей стопки. Во взгляде промелькнуло что-то лишнее — нерешительность, желание съехать с темы. — Чёрт, как всё это запутано… С чего бы начать? Белла сжала пальцы на краю стола. — С чего пожелаешь. Бкллатриса махнула рукой в сторону бармена, и вскоре перед нами появилась тарелка с орехами и сыром. Пить на голодный желудок — худшая идея. Но лучшая, если хочешь услышать правду, ободранную до костей. Регулус задумчиво водил пальцем по столу, рисуя несуществующие узоры. Белла замечала каждый его жест, каждую микросекунду колебания. Он всегда был прямолинеен с ней, раньше не было секретов. А теперь… теперь он хранил Мальсибера, а она — Реддла. И это словно подвешивало их над пустотой, где любая ошибка могла сорвать крышку. — Это, наверное, будет самая нелепая история, что ты от меня услышишь, — тихо сказал он, наконец нарушая вязкую тишину. Голос чуть глухой, с примесью стыда. — Просто… он мне нравился. С курса, второго, кажется. Я не мог понять, почему он казался таким… запредельным. С ним можно было забыть обо всём. Он покачал головой, улыбнувшись невесело, с лёгкой грустью на губах. — Помнишь, я вечно таскался в библиотеку? — продолжил он, одним глотком опрокинув стопку. Белла фыркнула, наблюдая за его неумелой попыткой «забыться» через ликёр. — Ты, я и Реддл с Мальсибером, мы всегда сидели за одним столом… ты помнишь? Она кивнула, чувствуя, как знакомое тепло воспоминаний пронизывает грудь. Слишком хорошо помнила. На третьем курсе они были почти детьми, а мир уже требовал от них слишком многого: тени за спиной, уже чужие ожидания, уже войны внутри. Его взгляд снова стал немного ускользающим, а плечи — расслабленными лишь наполовину. — Ты мне ещё доказывал, что за этим столом лучше запоминаешь информацию, поэтому у тебя все выше ожидаемого. Он приподнял брови с едва заметной насмешкой. — Да-а-а. Как ты могла только верить в эту чушь? — протянул он и откинулся на спинку стула. Пальцы легли на глаза, а Белла заметила предательский румянец: пьёт слишком быстро, словно хочет догнать воспоминание. Беллатриса молчала, ловя каждое движение, каждый вздох, мысленно прокручивая: она поверила бы во что угодно, если бы это сказал он. Даже в ложь, выданную за правду. Даже в то, что их мир можно изменить. Но он никогда так не поступал. — Джон всегда казался крутым, но увлечение затухло. Они с Реддлом были одиночками. Я отпустил эту идею, — выдохнул он, будто с облегчением, собираясь с рассказом. — А в прошлом году мы случайно столкнулись после тренировки в душе. Обычно вежливо игнорировали друг друга, особенно после того, как он начал встречаться с какой-то студенткой из Когтеврана. Как же я злился… Однажды, пока никто не видел, я проклял её фурункулусом, они расстались на следующий день. Белла похлопала в ладоши, тихо, но с одобрением. — Но сейчас не об этом, — продолжил он, опуская взгляд на стопку. Его пальцы чуть дрожали, как будто он держал не стекло, а воспоминание, от которого не мог избавиться. — В тот раз всё пошло не так. Мы были рады победе над Пуффендуем… Слово за слово. И я не успел опомниться, как мы оказались в душевой. Сначала — неловкость, потом… первый секс. Импульсивно. Без романтики. Она знала, как для Регулуса был важен первый раз. Он всегда говорил, что это будет что-то особенное, спланированное, безумно романтичное. Что запомнится навсегда, как лучший момент его жизни. Что он будет держать в памяти, когда пойдёт ко дну. Беллатриса молчала, не отводя взгляда. Глаза Регулуса скользили мимо её, словно он боялся в них утонуть. Эта история не была нелепой — она была слишком настоящей, почти болезненно настоящей, и странно, что он пренебрегал ею. В ней была искренность, пусть и не та, о которой он мечтал. Она понимала, как такое случается. Она могла бы быть на его месте. И, может быть, даже предпочла бы такую версию — без идеализированного антуража, но с подлинным чувством. Её первый секс был с тем, кого она не любила. И если бы у неё был выбор, Белла бы выбрала тесную душевую кабинку в раздевалке с тем, к кому тянет. Да, пусть это было бы неидеально, но честно. Если бы она вообще умела любить. У Беллатрисы, по меркам Регулуса, был «идеальный» первый раз. Но если бы она могла вернуться, то никогда не оказалась в постели с Леонардо. — Милый, — онп накрыла его ладонь своей, чуть сжимая, будто хотела передать тепло так, чтобы оно пробилось сквозь все его защиты. — Какая разница где? Это не так важно, что всё не пошло по плану. Главное — не декорации, а то, что ты к нему чувствуешь. — Это говорит та, у которой был идеальный секс на Рождество при летающих свечах, — он поморщился, но в голосе не было яда, только усталое самоедство. — Не тебя трахнули в душевой, где перед этим мылся Монтегю. — Регулус, я видела у него часы, — Белла поймала его взгляд. Он закатил глаза, привычная гримаса между раздражением и капитуляцией. — Почему я не удивлён? — фыркнул он, прикрывая глаза. Но её руку сжал крепче, как будто боялся отпустить. — Да, всё настолько серьёзно. Только вот он даже не понимает, какое значение это имеет. Я просто подарил их ему на день рождения. В августе. Белла вдруг застыла на мгновение, поджала губы, а потом с лёгким сарказмом произнесла: — Так вот куда ты пропал на целую неделю. Она хлопнула его по руке, будто отгоняя излишнюю серьёзность, и улыбнулась криво, с оттенком нежности, которую выдавала только ему. Регулус пожал плечами, глотнул ликёр залпом, не морщась. На щеках проступил румянец, глаза на миг закрылись. Белла смотрела на него и думала, что если бы умела любить — любила бы так же беспомощно, нелепо, без плана и без свечей. С первой же случайной встречи в душевой. Но она умела только прятать чувства в сарказме и смешивать правду с ядом.

***

Том опустился в старое кресло, пережившее, кажется, несколько поколений неудачников. Ткань выгорела, потеряла цвет, как кровь, смытая десятком дождей, и теперь казалась серой тенью самой себя. Оно стояло у окна, и свет ложился на его подлокотники, подчёркивая каждую трещину и пятно. Он подцепил ногой шаткий столик, подтянул его ближе, закинул ноги и откинулся так, словно этот обшарпанный уголок — его личный трон. — И нахуя тебе эта рухлядь? — Джон поморщился, стряхивая с плеча пыль, словно мог стереть с себя сам факт пребывания здесь. — Джонни, — Розье растянул улыбку, плюхаясь на диван с таким рвением, что пружины завизжали, как пьяная проститутка, — ты просто не разбираешься в бизнес-идеях. Взметнувшееся облако пыли заставило его чихнуть. Он отмахнулся, схватил подушку, на которой можно было диагностировать половину известных миру инфекций, и подложил её под голову, закрыв глаза с видом человека, уверенного, что лежит на шёлке. Том смотрел на Розье, чувствуя, как в нём борются раздражение и лёгкое изумление: Оливер жил без малейшей разницы между комфортом и антисанитарией. Лёгкий взмах палочки — и пыль в радиусе пары метров исчезла. Своё кресло Том, естественно, очистил с самого начала, до того, как в него сесть. — Если ты собрался излагать свои «гениальные» идеи, хотя бы не помирай от туберкулёза в процессе, — сказал Том ровно, без тени эмоций, наблюдая, как Розье развалился ещё сильнее, будто демонстрируя Реддлу, что умрёт назло. Розье только отмахнулся, развалившись ещё сильнее. — Ой, перестань. Пыль — это всего лишь след времени, а мои идеи — вечны, — ухмыльнулся он и поднял с пола бутылку. Глоток был долгим и показным, как у бродячего актёра, уверенного в собственной харизме. — Ты просто завидуешь, что у тебя нет моего творческого подхода. Том хмыкнул, не скрывая усталости, которая скопилась за день. — Ты слишком переоцениваешь себя, — произнёс Реддл, не меняя интонации. Сегодня ему не хотелось тратить время на бесконечные вступления, которыми Оливер обычно растягивал любую мысль до неприличия. — Говори, что на этот раз выползло из твоей головы. — Снял это место для… ну, подростков, которые хотят потрахаться. — Розье щёлкнул пальцами, как будто только что закончил гениальную стратегическую операцию. — Замена твоей поляне, Том. Зимой там не поёбешься — холодно. Том почти услышал, как щёлкнул замок его терпения. — Великолепное умозаключение, — протянул он. В дверях показался Малфой. Огневиски зависло в воздухе, пока он стягивал перчатки. — Какое умозаключение? — переспросил Люциус. — Съебись, Люциус, — кинул Розье беззлобно. — Пиздец, забыл, что хотел сказать, — он интенсивно растер виски, после вчерашней пятничной попойки, его мысли, похоже, перемещались по голове с той же скоростью, что и пыль по этой комнате. — А! Вспомнил. Здесь надо всё немного облагородить… свечи, медвежья шкура у камина, подушки в виде жопы… вуаля — уютный траходром. Шесть галлеонов за час. Люциус лениво хмыкнул: — Главное, повесить у входа список очищающих заклинаний. Пусть сами за собой убирают. Он оглядывался в поисках кресла получше, но Том уже занял единственное, на которое можно было сесть, не рискуя своей одеждой и репутацией. — Думаешь, это будет актуально? — нахмурился Джон, всё ещё не веря в идею. — Бля, чел, — Розье перевернулся на бок, облокотившись на руку, — конечно нужно. Сколько можно трахаться в заброшенных классах, каждый раз боясь, что Принглс зайдёт и вставит тебе сзади? Том отвёл взгляд. Даже у самых идиотских идей есть свой рынок. Вопрос был только в том, хочет ли Реддл, чтобы его имя стояло на афише рядом с фразой «уютный траходром». — Идея… не худшая, — протянул Том лениво, постукивая пальцами по подлокотнику и оглядывая помещение. Две комнаты: эта и уборная. Тесно, но терпимо. Для пошлых целей — вполне. — Однако реализация хромает. — Поэтому вы здесь, — Розье расплылся в довольной ухмылке. — Вчетвером управимся быстрее. — Заебись, — проворчал Джон, бросив взгляд на своё пальто. — Не вижу на себе формы уборщицы по вызову. Какая мне с этого выгода? — Какой деловой, — Розье смотрит на Мальсибера, поигрывая бровями. Том едва удержался от соблазна наслать на него Круциатус просто ради образовательного эффекта. — Ладно, ладно. Пользуйтесь домом безвозмездно, — с великодушием сомнительного толка заявил Розье, устраиваясь на диване. Потом неожиданно замахнулся подушкой и метнул её в лицо Мальсибера. Промахнулся. Подушка угодила в пах Люциусу. Малфой скривился. Не от боли — от того, что кто-то позволил себе подобное. — Только предупреждайте заранее, — добавил Оливер, вскочив с дивана. В его глазах сверкнул азарт мальчишки, которому дали игрушку. — Всё, пошли убирать. Сегодня вечером хочу протестировать шкуру. Тест-драйв, так сказать. — Гадость, — пробурчал Люциус, вновь скривившись, и сделал глоток прямо из бутылки огневиски. Левитировал её на журнальный стол, словно боялся испачкать руки о всё это место. — Идём, я думаю сюда затащить Вивьен, помнишь, какая у неё выдающаяся душа? — Розье с улыбкой толкнул Люциуса в сторону уборной, продолжая свою одержимость порядком. Том, не вмешиваясь, взмахнул палочкой, очищая от вековой пыли шкаф с книгами в дальнем углу. Листы в переплётах тихо шелестнули, словно удивлённо — к ним никто не прикасался годами. В остальном в доме стояла тишина, нарушаемая только звуками спора из уборной, где Розье и Люциус выясняли, кто именно должен чистить унитаз. Проблема, достойная их масштаба. — Мы можем поговорить? Том откинулся на спинку кресла. Комната дышала сыростью и плесенью, свет свечей не убивал тени, а лишь сгущал их в углах. Пахло так, будто сама древесина уже начала разлагаться — место идеально подходило для Розье, но едва ли для серьёзного разговора. — Говори. Джон уселся на край стола. Дерево заскрипело, как будто возмутилось роли мебели второго сорта. Том спал два часа за ночь и хотел только одного — вернуться в Хогвартс и забыться до утра понедельника. Разговора ему не хотелось, но именно поэтому он и был неизбежен. Неприятные разговоры всегда находят щель, чтобы влезть, как сквозняк. — Я знаю, что это ты проклял ебаный бладжер, — Джон выдал резко, будто держал эти слова неделю, а не сутки. — Ну ты и ублюдок, Том. Догадливый. Как всегда. Когда-то это раздражало, теперь же стало просто ещё одной константой, как фазы луны. Том даже не пытался отнекиваться. Зачем? Это был урок. Жёсткий, но точный. — И? — поднятая бровь. Будто Джон сообщил, что завтра снова будет снег. Пара сломанных костей не могла быть причиной настоящей обиды. Они с Томом уже давно пересекли ту грань дружбы, за которой мелкие подлости перестают восприниматься как удары — они становятся ритуалом, таким же привычным, как утренний кофе. — Хочу услышать от тебя, нахуя ты это сделал. Мальсибер, как всегда, застрял в деталях. Джон был из тех, кто может утонуть в рюмке воды, если в ней окажется непонятный осадок. Раздражало. Том закатил глаза, чувствуя, как усталость начинает обвивать мысли липкими кольцами. — Неужто нет догадок? — Есть, — Джон усмехнулся, но уголок рта дёрнулся нервно. — Просто звучат они как полный пиздец. Я не хочу даже верить, не то что произносить вслух. Но — судя по сломанным костям и ночи в Больничном крыле — верить придётся. Да и не обязательно произносить. Достаточно было представить Джона с Беллатрисой — и в его животе что-то неприятно скручивалось. Не ревность. Точно не она. Скорее, чувство, что она могла провернуть это наперекор ему, и что Джон — из всех возможных — оказался настолько наивен, чтобы пойти у неё на поводу. Теперь, зная про Регулуса, картинка выглядела иначе. Белла явно пыталась тянуть нити в свою сторону, обхаживая Мальсибера, чтобы он оставался ближе к ней с Регулусом, а не к Тому. Не исключено, что именно она подталкивала его к тому, чтобы отговаривать Регулуса от участия в его делах. Он почти хочет верить, что это ради Регулуса, а не потому что… Да хрен знает, зачем вообще это нужно. Том признается себе, что проклятие бладжера — это идеальный способ показать, кто тут задаёт правила. Логично? Конечно. И как бы он не хотел думать, что это чисто рационально, часть него всё-таки нервно щёлкает от мысли о Белле с Джоном. — Попробуй, — сказал Том, поднимаясь и подходя к камину. Пыль легла серым снегом на ладонь, когда он провёл пальцами по полке. — Куколка, — сказал Джон, словно проверяя реакцию. — Не называй её так. — Не поверишь, но она сказала мне то же самое. Ещё пригрозила ударить, но, как видишь, локтевые кости сломал именно ты, — он поиграл бровями. — Значит, трахаешь Беллатрису? Регулусу это не понравится. Беллатрису Том бы трахнул, если бы это гарантировало быстрое выгорание интереса. Насытиться — значит обесценить. В человеческом желании есть удобный изъян: стоит только удовлетворить его — и оно растворяется, оставляя пустоту. К сожалению, с Беллой это правило работало слишком плохо. — Нет. Я проклял бладжер не из-за этого, — сказал Том ровно, как будто отчитывал ученика на паре. — Ты не должен был вестись на её манипуляции. Не должен был делать этого у меня за спиной. Я пиздец не люблю этого. На секунду Джон выглядел так, будто его вновь уебало бладжером. — Это логичнее, чем то, что я думал, — пробормотал он. — В любом случае, это даже хорошая новость. Блэки слишком одержимы заботой друг о друге. Я бы не хотел, чтобы ты обидел её. Куколка, она действительно очень хорошая. Он тяжело выдохнул. Том отметил: это мог быть и нервный срыв, и банальная реакция на пыль. Всё остальное в Джоне всегда было смесью показного и случайного. — Помнишь, когда ты встретил нас в библиотеке? Я тогда просил её помочь поговорить с Регудусом, потому что он избегал меня. Она согласилась. И должна была в субботу привести его в трофейный зал… для примирительного секса. Салазар. Том поморщился внутренне, будто кто-то плеснул кислотой в мозг. Примирительный секс — Мальсибер и Регулус. Он бы предпочёл вычистить эту картинку каленым железом. — Теперь понятно, почему ты был таким унылым говном, — хмыкнул Том. Джон всю неделю ходил, будто венерическое подхватил. Его лицом можно было пугать первогодок. Собственно говоря, они при виде Мальсибера в гостиной с поразительной скоростью разбегались по комнатам. — Да, — кивнул Джон, поглаживая край стола, будто это могло придать ему мыслительную глубину. — Отправив меня на больничную койку, ты, можно сказать, стал нашим личным купидоном. Вместе с Беллатрисой. Она его всё же привела, но думаю, он бы и так пришёл. — Заебись роль, — ответил Том, прислоняясь к каминной полке, и на секунду позволил себе тихую усмешку. Честно говоря, в глубине души ему хотелось думать, что это всё ради дисциплины и правил, но часть него была слишком честна, чтобы не признать: ревность тоже сыграла свою роль. Джон взял бутылку, оставленную Малфоем, и сделал большой глоток. — Так, что у вас с Беллой? — спросил он, стряхнув каплю с губ тыльной стороной ладони. Том хмыкнул, не отрывая взгляда от искр в камине. Огонь плясал перед глазами, но не согревал. — Просто развлекаемся, — ответил Том, скользя словом так, будто речь шла о каком-то детском развлечении. Но звучало это слишком гладко, чтобы быть правдой. Белла оставляла после себя шум: запах, смех, упрямство, холодные прикосновения. И без этого шума становилось пусто. Слишком тихо. Слишком чисто. В голове возникало молчание, от которого звенело в ушах. Джон поставил бутылку на стол, его взгляд стал серьёзнее. — Знаешь, ты, пиздец, как умеешь врать. Только не мне, — сказал Джон, и в голосе его сквозила та редкая прямота, которая иногда цепляла даже Реддла. Он пытался пробить стену, за которой Том прятал правду. Смешно, конечно. Он не догадывался, что правда у Тома — это не то, что можно просто сказать вслух. Том сделал вид, что не слышит. Усталость медленно, но верно размывала его границы, заставляя мыслить не так чётко, как хотелось бы. — Просто, тебе не кажется, что это… странно? Ты же никогда ни с кем не был так близок, — продолжал Джон, с лёгким недоверием, будто эта ситуация была настолько нелепа, что сама по себе требовала оправданий. Том раздражённо потёр виски. Близко. Хуёво звучит. Он не искал близости. Отношения — инструмент, удобный и предсказуемый. Грейс, к примеру, была удобной. Без обязательств, без эмоций. Всё просто. Он медленно повернул голову, рассматривая Джона так, будто тот был насекомым под стеклом. — Близость? — произнёс Том с едва скрытой насмешкой, словно пробовал на вкус что-то тухлое. — Ты используешь это слово, как универсальный ярлык, но на деле… это расплывчатый термин, удобный для оправданий. Он говорил ровно, почти лекционно, и в его голосе было что-то утомлённо-издевательское: — Для кого-то близость — это трахнуть того, кто тебя бесит, и потом называть это «примирением». Для кого-то — сидеть ночами и слушать, как другой жалуется на жизнь. Для кого-то — вообще просто факт совместного молчания. Это не константа. Это слово-затычка. Ты засовываешь его туда, где не хватает объяснений. Он сделал паузу, скользнул взглядом по бутылке в руке Джона. — И если ты хочешь сказать, что я близок с Беллатрисой… — он усмехнулся, уголком губ, холодно. — То это скорее эксперимент. Я смотрю, что получится, если к хаосу поднести спичку. Не более. Внутри Том понимал, что «не более» слишком ровно звучит. Слишком рассчитанно. А значит, это уже самообман. Джон фыркнул, как будто хотел возразить, но Том уже отвернулся к камину, давая понять, что для него разговор завершён. — А может, мне просто скучно, — он как-то неожиданно для себя почувствовал, что эта мысль его вполне устраивает.. — А может, Беллатриса… другое дело. Джон скорчил лицо. «Другое», — будто это слово должно было раскрыть всю тайну Реддла. — Другое? — Джон настойчиво пытался впиться взглядом, найти слабое место. Том наблюдал за его попыткой. Маловероятно, чтобы Мальсибер понял что-то серьёзное. Но внутри Реддла что-то сжалось — будто он допустил себя к краю, где обычная игра перестаёт работать. И у этой «игры» было имя. Том подошел к окну, коснулся его палочкой — очищая. Студенты бродили по улице, туда-сюда. Сумерки сгущались, и воздух медленно охлаждался. — А ты в самом деле не влюблён в неё? — Джон снова уцепился за слова, пытаясь вытащить Реддла на откровенность. Том медленно улыбнулся, но эта улыбка была лишена тепла. Он оперся о подоконник, наблюдая, как сумерки съедают свет. — Нет, — ответил он, глядя на сумеречный горизонт, где зажигались первые звёзды. Слово прозвучало легко, будто лишено веса. Ложь, проглоченная без запивки. Влюблённость — это удел тех, кто способен терять равновесие. Он всегда считал себя устойчивым, как камень. Но камни тоже трескаются, если ударить в правильное место. — Ну да, — Джон усмехнулся, — звучишь убедительно, только глаза немного подводят. Том медленно повернулся к нему, позволив тени лечь на лицо. — Знаешь, — произнёс он почти ласково, — забавно наблюдать, как люди уверены, что могут читать по глазам. Словно они — какой-то магический инструмент. В действительности же они показывают только то, что другой хочет там увидеть. Ты видишь в них мои слабости? Отлично. Значит, я уже управляю тем, что ты думаешь. Он произнёс это мягко, без нажима, как факт. И всё же внутри зудела мысль: если он видит хоть что-то, значит, щель в броне есть. Джон откинулся на стол, вновь поднял бутылку и криво усмехнулся. — Значит, всё-таки другое дело, да? Том на миг задержал взгляд на Мальсибере. «Другое дело» — смешное определение для человека, который превращает каждый день в хаос, и при этом делает хаос необходимым. Он снова отвернулся к окну, позволив сумеркам спрятать выражение лица. — Не строй иллюзий, — сказал он тихо. — Я могу позволить себе игру. Но не слабость. И в этой границе — в том, что он упорно называл игрой — скрывалось самое опасное: Беллатриса была уже слишком реальна, чтобы оставаться только инструментом.

***

— Ты думаешь, что сможешь найти здесь кого-то, кроме вонючих алкашей? — Малфой растянул слова так, будто каждое было отравлено цианидом. Его взгляд впился в Розье с такой колючей аккуратностью, что им, наверное, и правда можно было выгравировать фамилию на надгробии. — Уже нашёл, — Оливер осклабился. Вид у него был, как у героя-первопроходца, которому осталось только дождаться фанфар и ордена «За особые заслуги перед факультетом». Том проследил за взглядом Розье. В самом центре сидела рыжая девчонка, накручивая на палец прядь волос. Она явно знала, что на неё смотрят. И ей это нравилось. Как и всем таким — их возбуждает мысль, что они объект. Удивительное, примитивное существо — существо-витрина. — Всё, я уже не с вами, — добавил Джон, двигаясь к центру, напевая себе что-то под нос, как будто эта маленькая победа была настолько очевидна, что даже музыка нужна для атмосферы. — Очищающие, Розье, — бросил ему в спину Люциус. Холодная вежливость в его голосе звучала почти благородно. Обычно так говорят за секунду до того, как перережут горло. — Хотя… пожалуй, пойду с ним. Вдруг он и правда забудет всё. Не хочу, чтобы два часа моей жизни на очищающие для сортира, были потрачены впустую, из-за этого идиота. Малфой двинулся следом, без малейшей спешки, и опустился на стул рядом с когтевранками так, будто им оказана честь века. Том едва не усмехнулся. Привычка Малфоя делать вид, что всё вокруг — всего лишь сцена для его спектакля, иногда граничила с карикатурой. — Это уже перебор, даже для меня, — протянул Джон, скользнув к бару, увернувшись от пьяного деда с полупустой кружкой. — Два огневиски. Как твои тренировки со Слизнортом? — Продолжает мне подсовывать книги, которые я изучил еще на третьем курсе. — Очаровательно. Полагаю, это его потолок в полезности. Аберфорт молча поставил перед ними два бокала, глухо шлёпнув их на липкий от пролитого эля прилавок. Пахло мокрыми плащами, старым деревом и терпким дымом камина, который, казалось, коптил здесь с основания паба. Тои сделал глоток — и подумал, что этот вечер вряд ли сделает мир лучше, но, возможно, сделает его тише. Где-то за спиной, сквозь гул голосов и звон кружек, раздался глухой стук бутылки о стол. — Нет, нет и ещё раз нет, — голос, который Том узнает из тысячи, даже если он не приказывает. А он всегда приказывает. Только сейчас — нетрезво, вразнобой, с лёгкой хрипотцой. — Мы допьём эту чёртову бутылку, Регулус, серьёзно. — Куколка, я пас, я уже еле сижу, — засмеялся Блэк. Смех был слишком громким для здешних завсегдатаев, и несколько голов повернулись в их сторону. — Если они не заткнутся, — проговорил лысый мужик справа от Реддла, вытирая усы рукавом свитера и даже не пытаясь говорить тише, — я их выпру. — Выпни сразу обоих, — буркнул его товарищ, скосив взгляд через плечо туда, где сидела пьяная в хламину парочка Блэков. — Или… — он ухмыльнулся так, что зубы сверкнули в полумраке, — заткнём им рты «Круцио». Говорят, слизеринцы такие гордые, пока не орут, как свиньи. Джон чуть заметно напрягся, плечи приподнялись, словно он уже готовился встать. Том поднялся первым. Эти двое у стойки даже не заметили — слишком заняты собственным тупым хохотом. Один продолжал вытирать рукавом усы, оставляя новые пятна поверх старых, другой выглядел так, будто его грудь служит картой пивных разливов Британии. Похоже, «магия» для них ограничивалась тем, как быстро пустеет кружка. Том сомневался, что они смогли бы выговорить даже Люмос без того, чтобы не блевануть в конце заклинания. И всё же они смели открывать рот про «Круцио». Забавно. Угроза? Нет. Так, шумный фон, грязь под ногами, которую иногда стоит растереть, чтобы она не забрызгала ботинки. Столик Блэков был в углу, недалеко от бара. Лампа бросала тени так, что лица там терялись, но чёрные волосы Беллы он различил сразу. Её смех — пьяный, звонкий, сбивал ритм чужих голосов. Бутылка снова грохнулась о столешницу. Том двинулся вперёд. Джон, как всегда, дышал ему в затылок слишком близко, словно боялся, что Реддл передумает. — Вау, — Белла хлопнула по спинке стула рядом с собой. Скрип был жалобным, как у животного, которому только что наступили на хвост. — Смотрите, кого принесло. Присядь, Реддл. Она была… слишком. Слишком пьяная, слишком яркая, слишком красивая. Щёки розовые от алкоголя, волосы спутаны и блестят в тусклом свете, глаза сияют — не мягко, а так, что режет глаза. Улыбка вроде бы беззащитная, но Том прекрасно знал — это всегда ловушка. Белла в таком состоянии напоминала огонь: тянет ближе, хотя заранее ясно — сгорит всё, и кожа, и мысли, и даже кости. — Поднимайся, Беллатриса, — он даже не сел. — Мы проводим вас. — Ты слышал, Регулус? — она качнулась к кузену, разливая себе ещё порцию ликёра. — Опять этот тон. Будто мир его собственность. Представь себе, дорогой — нет. — О, вот это новость, — Том позволил себе легкую усмешку. — Действительно, как же я мог забыть. — Куколкааа, — протянул Блэк, прижимая голову к столу, — нам правда пора, я хочу спать. И тут Белла перевела взгляд на Мальсибера. И улыбнулась. Не как обычно — с подтекстом, с колючим уколом. А так, по-настоящему, открыто. И от этого стало хуже. Это было самое опасное оружие — искренность. Реддл даже поймал себя на мысли, что забыл, как она выглядит такой. И сразу пожалел, что вспомнил. — Аааа, ну понятно, предатель, — она хлопнула Регулуса по руке, и тот едва не расплескал остатки ликёра. — Идём, конечно, я же всё понимаю. Она поднялась, пошатнулась и тут же схватила Тома за руку. Пальцы холодные, хватка — как кандалы. — Супер. Спасибо, дорогой. Где моя дублёнка? Том взмахнул палочкой — их вещи тут же подплыли к столу. Белла схватила дублёнку и начала сражаться с ней, как с врагом, решившим переиграть её в шахматы. Поворачивала, выворачивала, пыталась накинуть наоборот. — Салазар, сколько вы выпили? — Джон поднял со стола почти пустую бутылку, лениво покачал её и прислушался к плеску. — Неужели ликёр так вставляет? — Мы не так часто пьём, дорогой, — с самым невинным видом сообщил Регулус, натягивая куртку. Том лишь бросил на него взгляд. По его данным, Блэк пил чаще, чем дышал. Но озвучивать это значило бы открыть шлюз для пьяной болтовни Беллатрисы о чудесном кузене, а слушать это Том собирался примерно никогда. — Замечательно, — протянул Реддл сквозь зубы, помогая всё-таки Белле втиснуться в дублёнку, которая упорно сопротивлялась, как если бы сама знала, в кого её пытаются одеть. Она, шатнувшись, изобразила реверанс — отчаянно неуклюжий, с замедленным взмахом руки. Джон хрипло засмеялся, почти с удовольствием наблюдая, как она балансирует между грацией и катастрофой. — Миртл была права, ты сплошная галантность, — игриво произнесла она. Миртл? Он не помнил никакой Миртл. И, если быть честным, не особо хотел. Том схватил Беллу за локоть и повёл к выходу, перешагивая через чью-то упавшую кружку. — Эй, я всё-таки леди, нежнее, — протянула она. И это её «нежнее», брошенное вместе с ленивой, пьяной улыбкой, звучало в его голове неприлично до смешного. — Салазар, — прошептал он, склонившись ближе, — леди так не напиваются, Беллатриса. — О, поверь, ещё как, — вмешался сзади Блэк, покачиваясь на ногах, — и ещё они не щадимы дьявольским похмельем, куколка. Белла заливисто рассмеялась — так, что несколько прохожих за дверью обернулись. Том оглянулся и увидел, как Регулус, криво ухмыльнувшись, закинул руку на плечо Джона — не то для опоры, не то из привычки. Он всё ещё не мог точно назвать то, что чувствовал при виде этих двоих вместе. Это было странно, но на удивление не отталкивающе. Скорее… как вещь, которую можно позволить, если это делает друга счастливее. — Идите вперёд, — кивнул Том, — так я хоть увижу, если вы завалитесь. Беллатриса тем временем продолжала тщетную битву с пуговицами, но ногти и адская доза алкоголя в крови делали эту задачу почти магически невыполнимой. — Дай, я сам, — Том убрал её руки, застёгивая крупные пуговицы. — Ты сейчас прожжёшь мне роговицу своим взглядом. — Просто… это так мило, — выдохнула Белла, и он почти видел, как её мысли утекают в сторону. Лицо — не соображающее, но улыбка всё та же: широкая, искренняя, как у человека, который уверен, что мир крутится только ради него. Он поднял её волосы, аккуратно вытянул пряди из-под дублёнки и расправил их по плечам. Делал это слишком тщательно для человека, который утверждал, что не имеет времени на подобную ерунду. Ветер рванул в сторону, но он продолжил, словно это было принципиально. — Не хочу чувствовать вину, если завтра ты проснёшься с температурой, — пробурчал он. — Конечно, дорогой. Он закатил глаза. Дорогой. Это слово, как шрам, тянулось откуда-то из прошлого. Как будто между ними всё ещё существовал тот старый, почти забытый Хогвартс, где они могли сидеть под каменной аркой и обсуждать, как лучше подловить глупого грифиндорца. Где она смеялась над его планами, а он — над её безрассудством. Иногда ему казалось, что если бы у него в кармане был маховик времени, он мог бы вернуться туда. Но зачем? Он слишком хорошо знал цену. Он схватил Беллу за локоть и потянул за собой. Снег скрипел под их шагами, а ночной Хогсмид жил своей нетрезвой жизнью: где-то хлопнула дверь трактира, вылетел хохочущий маг, с крыши сорвался кусок наледи, фонари колыхались на цепях от порывов ветра. — Так что это был за повод, чтобы потом склониться над унитазом? Она хихикнула, смахнув снежинку с ресниц. — Просто выводила Регулуса на чистую воду. — И? Она задумалась. Долго. Настолько, что Том уже начал подозревать, что этот «повод» растворился у неё в голове вместе с содержимым бутылки. — Всё удалось, — сказала она с победным видом. Том перевёл взгляд вперёд. Мальсибер с Блэком уже отдалились, их силуэты почти терялись в серой пелене снега и вечернего тумана. Картина из учебника по жизненным ошибкам, подумал он, и подтянул Беллу ближе, чтобы та не осталась в списке пропавших без вести. — Как дела? — она резко остановилась и вытащила из кармана перчатки, попыталась натянуть их на ледяные пальцы. Естественно, безуспешно. Цокнула языком, как капризная девочка, и спрятала обратно. — Потрясающе, — Том сжал её локоть крепче, удерживая от очередного фальшивого па. — Объясни, на кой чёрт надевать такие каблуки, если планируешь напиться вусмерть? — Потому что они мне нравятся, — Белла вскинула подбородок, будто спорила в суде, а не шаталась в снегу. — У меня вся обувь такая. Ну… кроме школьных туфель. Он знал. Но всё равно не понимал. Мазохизм как эстетика. — И это красиво, — добавила она с вызовом. — Это пиздец как непрактично, — заметил он. — Мы отстали от той парочки уже на полулиги. Она прищурилась, глядя куда-то в снежную дымку. Том готов был поспорить на жизнь, что сейчас она видит не улицу, а какой-то свой пьяный акварельный мир, где всё чуть размазано и приятно. — Зато мы вдвоём, — сказала она вдруг. — И я тебя сейчас поцелую. — А потом сбежишь? — он приподнял бровь. Она выпрямилась резко, слишком собранно для человека, у кого в венах плескался ликёр. В её взгляде вспыхнул лёд — такой, что даже холод улицы показался тёплым. Пальцы с изумрудными ногтями болезненно вцепились в кожу у его шеи, скользнули к воротнику и дёрнули его на себя. Поцелуй был резким, уверенным, как захват. Она брала, а не просила. Язык — алкогольная карамель с ванилью, сладость, приторная до тошноты, сжигающая губы и нёбо. Опасно-сладко. Он чувствовал, как её дыхание рвётся жадными рывками, смешиваясь с его, а её пальцы ещё сильнее сжимают ворот рубашки, будто если отпустит — исчезнет. Вот оно — золото, которое жжёт плечи. Ноша тяжёлая, но отказаться от неё значило бы перестать дышать. С ней он помнил, кто он. Или кем хотел казаться. Он оторвался от её губ, оставаясь опасно близко, слова срывались прямо в её рот: — Самое время бежать, Беллатриса. Он ожидал испуга. Но страх был бы ей к лицу куда меньше, чем этот оскал. Она улыбалась, глядя не на него, а куда-то в сторону. Том проследил за её взглядом — и заметил Грейс. Алые щеки, не от мороза. Выражение лица — ахуевшее, без намёка на маску. Он сразу понял: Розье горит. Ему давно следовало разобраться с этим — подорожник на смертельную рану не остановит гниение. Однако, мог ли он разобраться с Лестрейнджем? Мог бы разобраться. Легко. И никто бы даже не догадался, что это он. Но вопрос был не в нём. Чего хотела сама Беллатриса? Он хотел, чтобы она сама попросила. Чтобы наконец-то взяла свою жизнь в руки и перестала кувыркаться в этом хаотичном водовороте из привычек и людей, которые её тянут на дно. — Что, Розье? — Белла щурится, её улыбка — сумасшедшая, колкая, будто у хищницы, которая решила поиграть с добычей. — Всё ещё раздумываешь, насчёт Реддла? Он нахмурился, не понимая, к чему это. Грейс напряглась, губы сжались, лицо стало похожим на уродливую маску, где не осталось ни грамма миловидности. Она резко ускорила шаг, словно сама резала ножом их связь с этой сценой. — Ладно, идём, Беллатриса, — Том подхватил её под локоть, возвращая к движению, — не то опоздаем. — Какой ты ответственный, Реддл, — она встала на цыпочки, и он почувствовал, как её дыхание щекочет его кожу. Поцелуй — едва заметный, ленивый, насмешливый — коснулся только уголка губ. Словно она не давала, а отнимала что-то. — Она тебя теперь проклянет, — цокает языком Том, выуживая из её кармана перчатки. Тонкие, тёплые — как иллюзия, что всё в порядке. Берет её руку. Кожа холодная от ночи, пульс на запястье очень живой, слишком. Надевает перчатку медленно, пальцем в палец — указательный, средний, безымянный; кольца нет, но от него, кажется, есть привычная вмятина. Или ему хочется, чтобы она там была. Просто чтобы он не забывался. Она смотрела, не мигая. Как зверь, не голодный, но помнящий вкус крови. — Ты слишком заботливый, дорогой, — тянет она; голос колышется между насмешкой и попыткой укутаться в его внимание, как в шарф. — А ты слишком пьяная, — отвечает Том. Встречая её взгляд. Блеск расплывчатый, но в самой сердцевине — острие. Не вынимает, чтобы боль не прекратилась. — В этом есть своя прелесть, не так ли? — теребит вопрос, как нитку на рукаве, пытаясь распустить его до основы. Можно было сказать «нет». Рационально. Чисто. Но вкус карамельного ликёра на её губах — липкая ваниль, обжигающая — выносит вердикт быстрее любого его расчёта. Прелесть всегда там, где опасно. Этим и берёт. — Ты правда ревновал меня в пятницу к Джону? — её голос стал мягче, почти опасным, как будто пытался заглянуть прямо в его голову. Том вздохнул, позволяя тишине растянуться между ними на долю секунды дольше, чем следовало. — Правда. Она улыбнулась медленно, с такой степенью осознания, будто примеряла это чувство к себе, проверяя, подходит ли оно к её маленькому, хаотичному миру. — Это приятно, — произнесла она. И Реддл понял: именно этого она и добивалась — его признания, его слабости, того, что он не умеет отказывать. Она всегда играла в «давай посмотрим, от чего ты не сможешь отказаться». И каждый раз он клялся, что не поведётся. И каждый раз — вёлся. — Джон бы с тобой поспорил, — хмыкнул Том, аккуратно смахивая прядь черных волос с её лица. Мелочь, но ему приятно наблюдать, как она реагирует на прикосновения. Власть иногда измеряется в миллиметрах. — Это да. Но ты всё равно победил, Том. Как всегда. — Как всегда, Беллатриса. Тебе пора привыкнуть, — ответил он, ощущая холодный ветер Хогсмида, запах дыма и пряной выпечки, а также странное тепло от её присутствия рядом. — Пообещай только, что не сломаешь Регулуса. Не так, как Монтегю, — её голос едва слышен, почти ветер. Он замер. Не ожидал, что она помнит ту сцену в Выручай-комнате, когда он перестарался с Круцио. Но она помнит, как будто специально держит в рукаве его старые ошибки, чтобы в нужный момент напомнить, что он тоже человек. — Не могу обещать. Если ты помнишь, то знаешь и правила, и методы, — ответил он ровно. — Регулус… он не понимает, во что ввязался. — Они все не понимают. А потом понимают очень быстро. И от этого эффект только лучше. — он заметил, как она чуть сжала губы, стараясь скрыть эмоции, но глаза её всё равно блестели. — Пообещай, что не сломаешь его. Ради меня, пожалуйста. Она касается рукой его щеки. Слишком нагло. Слишком правильно. Он не чувствует холода её кожи. Но чувствует холод перчатки. — Беллатриса, — низко произнёс он, стараясь, чтобы голос был ровным, хоть внутри что-то дрожало. — Том. Пообещай, — взгляд был прямой, непреклонный, и он сдался. Всегда сдавался. — Обещаю. Снег под ногами трещал, фонари Хогсмида гасли в ветре. Холод пробирался под кожу, но ему было всё равно. Потому что хуже холода — это её власть над ним. Власть, от которой он никогда не сможет освободиться. Даже если однажды убьёт её.

***

Том присаживается рядом с ней, осторожно, будто это не попытка поддержки, а скорее изучение объекта. Грейс утирает слёзы платком, размазывая чернильные кляксы по белой ткани — так некрасиво, так по-детски. Она всегда сбегала в этот коридор, пряталась здесь, словно в щели. Предсказуемо. — Ты… ты её… — она всхлипывает, губы кривятся, но слово не выходит. Оно для неё слишком тяжёлое, как «Авада»: стоит произнести — и умрёшь. В нём рождается презрение к самому вопросу. Глупо. Наивно. Бесполезно. А ещё больше — к девушке, которая осмелилась его задать. Том никогда не питал иллюзий насчёт её ума, но сейчас она превзошла саму себя. Том не любит. Он никогда не любил. Там было другое: интерес, азарт, потребность. Ему хотелось её просто потому, что он мог. Потому что она выглядела как неплохой аксессуар люкс-сегмента. Символ успеха. Вещь, обладание которой делает тебя выше остальных. — Нет, конечно же нет, — произносит он с таким выражением лица, будто это очевиднее очевидного. — Тогда зачем? — её голос надламывается, почти срывается на крик. Реддл лениво разводит руками, словно оправдывается перед аудиторией, которой лень что-то объяснять: — Просто, я так хочу, — сказано так, будто этим можно закрыть все вопросы разом. — А как же я? — теперь в её глазах вспыхивает отчаяние, и он ловит себя на том, что это даже любопытно. Было бы забавно проникнуть в суть её страданий. Не из жалости — ради эксперимента. Чисто по приколу. Как вскрытие на лекции зельеварения: разрезать, рассмотреть внутренности, понять принцип работы. Страдание для него — всегда чуждое. То, что он презирал не меньше, чем любовь, страх или предательство. Грязь. И лезть туда самому? Нет, спасибо. — Разве мы когда-то обещали что-то друг другу? — его тон спокоен, ровный, но по сути — приговор. — Я хотела бы быть с тобой… — её голос дрожит, будто это признание должно что-то изменить. Но в нём оно не вызывает ничего. Абсолютно. Том наклоняется ближе, ловит её взгляд — и ровным, сухим голосом, который звучит так же, как вердикт в зале Визенгамота, произносит: — Грейс, ты же знаешь, мы не сходимся в характерах. Слова падают на неё холодным металлом. Она выглядит так жалко, будто прямо сейчас её ждёт поцелуй дементора. Безнадёжно. И он знает: именно так и должно быть. На самом деле — обычное расставание. Они всегда воображают трагедию. Глупые дети. У них впереди ещё вся жизнь, чтобы вновь влюбляться, изменять и рыдать. — Я могу измениться, просто скажи мне, что не так? — торопливо говорит Розье. — Может, перекраситься в чёрный, завить волосы, отрастить до пояса? Реддл невольно усмехается. Как будто дело в чёртовых волосах. — Это не поможет, — отвечает он сухо. Она вздрагивает. Головой качает, словно сама себе признаётся в поражении. И всё же ищет выход — хоть какой-то. — Надеюсь, ей будет так же больно, — шипит вдруг Грейс. — Когда я расскажу всем, какая она шлюха. Обручённая с одним, спит с другим. Вот это уже интереснее. Угроза? Нет. Пародия на угрозу. Том медленно поднимается и встает так, чтобы она почувствовала его тень над собой. Смотрит сверху вниз — взглядом, от которого её и без того слабая спина может хрустнуть. — Ты не расскажешь, — произносит почти мягко. Почти ласково. — Информация могла бы быть оружием, если бы ты знала, как ею пользоваться. Но… ты не знаешь. Он видит, как она напрягается. Как в глазах, впервые за весь разговор, проступает что-то, похожее на решимость. Она пытается звучать твёрдо: — Поверь, мне нечего терять. Вот и весь её козырь. «Мне нечего терять». Это говорит каждый проигравший. У неё нет стратегии. Есть только отчаяние. А отчаяние — самое предсказуемое оружие в мире. Его раздражает даже не её попытка угрожать. Его раздражает бессмысленность. Разрушить то, что он создаёт? Нет, она даже приблизиться не сможет. Том сам — разрушение. Том — слабость, обернувшаяся силой. А она… мокрая тряпка на полу, захлёбывающаяся собственной жалостью. Он смеется. Тихо, устало. Поправляет манжет, будто сбрасывает с себя каплю её истерики. — Грейс, Грейс, Грейс… — протягивает её имя, как упрёк и насмешку одновременно. — Ты слишком глупа, чтобы понять, насколько ошибаешься. Он наклоняет голову чуть вбок, позволяя улыбке коснуться губ. — Твой братец… как и Беллатриса… принадлежат мне. Помни это. Потому что он не так ценен… Она сухо, почти с ненавистью, договаривает за него: — Как Беллатриса. Он приподнимает бровь. В её шёпоте есть горечь, но не сила. — Именно, — тихо отвечает Том. — Держи эту информацию при себе. Она тебе не поможет.

***

Беллатриса не знала, зачем пришла именно сюда. Точнее… врать себе она умеет лучше всех. Каждый раз одно и то же: «Просто случайно оказалась». Смешно. Конечно, случайно. Как будто в Хогвартсе нет сотни других мест, где можно потеряться. Но нет — именно комната, где пылятся чужие воспоминания на палочках, будто музей утраченных историй. Прекрасное место он выбрал, чтобы она снова проиграла самой себе. Но она всё равно решила, что это лучшее место из всёх возможных. Да и до тренировки с Реддлом было еще три часа. Так что… Полумрак дрожал, светильники трещали — будто старухи, которые слишком долго цепляются за жизнь. Магия тут разлита в воздухе — липкая, навязчивая, как духи тёти Вальбурги, которыми невозможно не задохнуться. Белла проводит пальцами по полке — пыль липнет, палочки подрагивают, каждая со своей трагической эпитафией. Вибрация бьёт по коже — привет, дорогие покойники, не хватало ещё, чтобы кто-то из вас ожил и пожаловался на судьбу. Ей захотелось рассмеяться — так громко, чтобы всё это жалкое кладбище воспоминаний разлетелось в щепки. Она не ждала его. Нет. С какого перепугу? Они ведь не договаривались встречаться здесь в три. Она просто… ну, бросила монетку. Положилась на случай. А случай, как обычно, оказался мерзким, продажным предателем, с которым она зачем-то уже который год делала вид, что дружит. Забавная игра, в которой у нее изначально не было шансов. Белла до судорог, до боли в затылке ненавидела себя за тот поцелуй. До сих пор. Это ведь она его поцеловала. Сама. Первой. Ткнулась губами, как глупый, слепой ребенок, который пытается накормить с ладони собственных подвальных монстров. «Ну иди сюда, моя прихоть, садись на колени, я тебя приласкаю». И монстры урчат внутри, довольные, облизываются, требуя еще мяса. Её выворачивает от этой бесконечной спирали. Одно и то же: встреча, оттолкнуть, снова тянуться. Белла устала. Так устала, что сама себе противна. Но — она справилась. Ради Регулуса. Обещания Том когда-то держал. Раньше. И значит, Регулус будет в порядке. Будет? Хочется в это верить, до тошноты хочется. Дверь заскрипела. Сердце дрогнуло. И Белла возненавидела себя — за то, что ждала. За то, что снова оказалась смешной девчонкой, которая ловит звук шагов, словно молитву. Она оборачивается. — Здравствуй, Беллатриса. Конечно. Случай, говоришь. — Привет. Я просто… — слова вязли в горле, и ей хотелось признаться ему: я тебя ждала. Надеялась. Пришла именно сюда, чтобы услышать этот скрип двери. Чтобы побыть рядом хоть минуту — без чужих глаз, без приказов. Просто быть. Маленькой. Сломанной. Но с ним. — Не ждала, что ты придёшь, — голос дрожал, как треснувшее стекло, сквозь которое и так всё видно. Он облокотился о косяк, лениво, насмешливо. Её ложь рассыпалась мгновенно, как карточный домик. — Сигнализирующие чары, — он бросает коротко, почти равнодушно, машет рукой на комнату. Белла ловит это движение так жадно, будто в нём — ответ на всё. Вот что жгло её кожу: его магия. — Я хотела извиниться, — говорит она, и собственный голос бьётся о стены, словно птица сломавшая шею о стекло. Острые грани отскакивают и возвращаются в неё же. Она думает, что её извинения звучат слабо, невыносимо мелко в этом холодном пространстве, где он стоит перед ней, выше, сильнее, спокойнее. — Предсказуемо, — отмахивается он, и кажется, будто вообще забыл, о чём идёт речь. Как будто поцелуя не было. Как будто ничего не было. Сердце билось так, будто пыталось разорвать её грудь изнутри. — Вы с Грейс… я всё испортила. Он прячет руки в карманы. И это движение — простое, будничное — обжигает её больше, чем крик. Он злится. — Грейс не моя девушка, — отрезал он холодно. Но Белла знала: что-то всё же треснуло. И это трескалось в ней тоже. Лицо Грейс всплыло в памяти. Тишина её глаз. Белла не хотела быть причиной чужой боли. Даже если это была Розье. — Всё равно… это было безрассудно. Я… — и тут память вонзилась острее ножа: его поцелуй. Тёплый. Резкий. Вкус корицы вперемешку с огденом. Белла зажмурилась. Она хотела снова. До дрожи в руках. До ненависти к себе. — Ты много выпила, — холодно бросает он. — Да. Но это не всё. Я… — снова застревает. Каждое слово предательски дрожит на губах, каждая пауза режет её изнутри. Если сейчас она скажет это вслух — всё станет настоящим. Всё будет потеряно. — Я обре… — слово вырывается наружу, рвётся, будто оживший металл, — обручена. Я обручена с Родольфусом. Официально. В конце декабря помолвка. Она слышит свой голос со стороны, чужой, будто это не она говорит. Слова выпадают, режут язык, ломаются на кончиках зубов. Ей мерзко от самой себя. Можно было промолчать, спрятать всё в сундук, обмотать кандалами и повесить табличку: «Не вскрывать, пока не помрёшь». Но нет. Она открыла рот. — Я обручена с Родольфусом, — повторяет почти беззвучно. И внутри что-то трескается. Впервые она произносит это как реальность, а не навязанный семьёй сон. — Помолвка в новогоднюю ночь. Он не двигается. Даже не моргает. Стоит, облокотившись о дверной косяк, как будто косяк важнее её признания. Она надеялась на что-то — на вспышку, крик, хоть малейшее движение. Наивно, ужасно наивно. Горло сжимается комом. Его спокойствие разрушает её сильнее, чем могла бы разрушить ярость. Белла прикусывает губу — вкус крови остужает её внутренний огонь. Слишком быстро, слишком обыденно он сказал это. Она ждала чего угодно: усмешки, язвительности, презрения. Но равнодушие… Оно убивает медленнее, но вернее. Смешно, правда? Её обручение должно было придать ей ценность. На бумаге. В глазах семьи. В грёбаном списке династических браков. Но вот она впервые чувствует себя настолько дешёвой. — Я хотела, чтобы ты знал, — говорит она, хотя знает: это звучит как оправдание. А оправдания — жалкие. Она же всегда презирала тех, кто оправдывается. Усмешка дергается на губах, криво и горько. Зачем я здесь? Она знает ответ, но он слишком прост и смертельно ясен. «Я просто пришла», — шепчет она себе, и всё равно внутри свербит другое: скажи что-нибудь, Том. Сделай хоть что-то. Пусть это будет больно, но сделай. Его тень падает рядом с её ногами. Всего в ладонь расстояние, и она почти чувствует, как соприкасается с ней. Но это единственное прикосновение, которое он ей позволяет. И именно поэтому Белле так холодно. Он знал. Знал всё это время. Когда целовал её. Когда она прижималась, жадно вбирала каждый миг. Он молчал. Боже… — Ты знал об этом, да? — шепчет она. Голос ломается, рвётся, будто от него зависит жизнь. Он поднимает взгляд. Ровно. Без колебаний. — Конечно, Беллатриса. И всё. Одно «конечно». Ни злости, ни насмешки, ни презрения. Он знал. Всё это время знал. Белла смеётся тихо, хрипло. Смех режет горло, как осколки стекла. — Конечно, — повторяет она, и хочется разбить себе голову о стену за то, что вообще задала этот вопрос. Зачем спрашивала, если знала ответ? Чтобы убедиться, что она для него — всего лишь случайный эпизод, примечание на полях? Она ненавидит себя за ожидание, за то, что верила: он хотя бы дрогнет, моргнёт. Пусть рассмеётся ей в лицо, назовёт предательницей. Но равнодушие… равнодушие — приговор. — Забавно, — выдыхает она, голос дрожит не меньше свечей в полумраке. — На бумаге я ценнее, чем когда-либо. Настоящая Блэк. Настоящая Лестрейндж. Семья будет в восторге. — Усмешка кривой, горькой. — А я впервые чувствую себя дешевле воздуха. Она поднимает взгляд на него, силясь выжечь в его лице хоть что-то. Том всё так же стоит, ленивый, холодный, словно камень под ногами. И это больнее всего. Белла хочет сказать ещё — что ненавидит его за молчание, что ненавидит себя за то, что тянется к нему даже сейчас. Хочет признаться, что поцелуй жжёт сильнее Круцио. Но слова застревают. Глотает их, как яд. Зачем я здесь? В голове звучит плетью. Она знает ответ, но он слишком банален, слишком страшен, слишком жалок, чтобы произносить вслух: без него она не умеет дышать. — Поздравь меня, Том, — усмехается она, иронично, надломленно. — Я теперь чужая невеста. Он молчит. И это молчание больнее любых слов. — Почему же ты не сказал, Том? Почему? — шепчет она, почти дрожа. — Это не имеет значения. Ты всё равно выйдешь за него замуж. Не так ли? Она машинально проводит пальцами по безымянному — кожа ещё свободна, кольцо ещё не вцепилось. Ещё есть завтра. Ещё есть время. — Да, ты прав, — выдыхает она. — Меня не спрашивали, хочу ли я этого. Но да, я выйду замуж. — А ты хочешь? — его голос острый, как крюк, выворачивает её наизнанку. Белла хмыкает. Это единственная защита. Слова семьи гулко звучат в голове: преданность, верность, чистота крови. Чужой голос в ней перетасовывает мысли, стирает «я». Кто я? Чего хочу на самом деле? Долг. Оковы. Всё, что когда-то казалось желанием, оказалось чужой линией, нарисованной над её жизнью. Даже когда мать пыталась убедить, что всё будет иначе, где-то глубоко она знала: будет именно так. — Я должна, — отвечает она. И этим всё сказано. — Должна, — повторяет Том, будто цитирует чужую фразу. — Не «хочу», не «люблю», а «должна». Ну что ж, честно. — Он закуривает, пепел падает на пол. Дым обвивает её, корицей и тленом. Она почти верит в безопасность. Иллюзия. — Это не ответ, — добавляет он, и голос звучит не вопросом, а приговором. Белла отворачивается к стене, стараясь, чтобы это не выглядело как бегство. Ей нужна хоть какая-то опора. Пальцы машинально касаются полок. Один… два… три… счёт сбивает панику. — Это ответ, который я могу дать. Не больше, не меньше, — говорит она почти спокойно. И это действительно честно. Больше, чем она могла бы позволить себе сказать. Внутри — пустота. Снаружи — маска вежливости, которую ожидает семья. — Хм. Выглядит правдоподобно, — говорит он медленно, с усмешкой, которая режет сильнее ножа. — Вы с Родольфусом отлично смотритесь вместе. Блестяще. Идеальная пара для светской хроники. Поздравляю, Беллатриса. — Держит дистанцию, будто между ними уже никогда не будет тепла. — Новая жизнь, новая роль. Эти слова бьют сильнее, чем пощёчина. Он спокоен, слишком спокоен. Маска, картинка, обёртка для всех остальных. Для неё — хищник, умеющий улыбаться, когда кровь ещё тёплая. Она всегда держала спину прямо, голову высоко, величественной и непоколебимой. Но сейчас… — Том… — голос вырывается дрожащий, хрупкий. Он даже не отвечает. Закрывает дверь. Тихо. Мягко. Как ставят точку в письме, где уже не важно, что было написано прежде. И эта тишина громче крика. Белла остаётся одна. Её величие рушится вместе с воздухом в груди. Один… два… три… четыре… пять… — она считает, цепляясь за привычку, как за последнюю опору. Цифры расползаются, словно песок между пальцев. Один… два… три… И пустота. Она чувствует: это уже не помогает. Холодная комната с её светом, с тенью, что оставил он у её ног, всё ещё напоминает: он был здесь. Почти коснулся. И не коснулся. Теперь его нет. И от этого больно так, что даже величие превращается в жалкую маску, которую некому видеть. Белла понимает окончательно: для него это была всего лишь игра. Лёгкая, яркая, ненадолго нужная игрушка. И ничто из того, что она чувствовала, — не имело значения.