Потерянный король придуманного королевства

      Белла, если честно, ожидала чего-то куда более примитивного — в голове уже успел сложиться ленивый, почти скучный образ: костёр, дым, ветер, который лезет под одежду без всякого приглашения и совести, и разговоры, в которых можно не участвовать, потому что они всё равно никуда не ведут, как большинство человеческих попыток казаться глубже, чем ты есть на самом деле; что-то понятное, безопасно-пустое, без подвоха, из той категории вечеров, где максимум драмы — это чьё-то пролитое вино на чужое платье и последующее театральное «мне так жаль», сказанное с лицом человека, которому, если уж честно, плевать, или банальная измена где-то между деревьями, потому что лес, видимо, автоматически отменяет мораль, — дешёвая, удобная примитивщина, в которой хотя бы всё честно в своей тупости.       Она уже была на таких. Слишком много раз, чтобы хоть раз всерьёз поверить, что там может случиться что-то настоящее, а не очередная жалкая попытка людей выжать из пустоты хоть какое-то подобие смысла; где костёр — просто костёр, а не метафора придуманная искореженной фантазией, где люди — просто люди, а не ходячие декорации с набором заученных реакций, и где максимум искренности — это чьё-то пьяное «я тебя уважаю», сказанное под утро с той трогательной убеждённостью, которая испаряется быстрее, чем догорит последняя ветка, оставляя после себя только запах дыма и лёгкое чувство неловкости.       Но реальность оказалась другой. Слишком другой, чтобы её можно было спокойно проглотить и сделать вид, что так и должно быть.       Всё было слишком красиво. Слишком продуманно. Словно кто-то специально выстроил эту картинку, чтобы она выглядела идеально с любого ракурса. И от этой идеальности у Беллы под кожей начинало чесаться. Потому что когда всё так аккуратно — обязательно где-то есть подвох. Ничто живое не бывает настолько безупречным просто так.       Костёр — да, он был, живой, яркий, с этим тяжёлым, почти вязким треском, от которого хочется подойти ближе не из-за тепла, а чтобы проверить, настоящий ли он вообще, не подложили ли туда иллюзию вместо огня, как обычно подменяют чувства словами, оставляя от них только форму без содержания.       И везде — свечи.       Сотни, возможно, больше, но считать их было бы занятием примерно того же уровня полезности, что и пытаться объяснить Сириусу слово «дисциплина», так что Беллатриса даже не стала напрягаться, позволяя этому свету просто лезть в глаза, цепляться за кожу, за волосы, за края одежды — слишком мягко, слишком красиво, почти подозрительно, как всё, что притворяется безобидным.       И где-то среди этого — магловская музыка.       Она не сразу поняла, что именно её раздражает меньше всего в этой картине, и это уже было тревожным симптомом.       Белла стояла, чуть наклонив голову, и уже несколько минут — непозволительно долго, если быть честной — пялилась на эту коробку, из которой лился звук, как будто она пыталась разгадать, не спрятано ли внутри хоть что-то достойное магии, хоть намёк на смысл, кроме примитивного «нажал кнопку — заиграло».       Магнитофон.       Кажется, Сириус называл это так — с тем самым лицом, с которым он обычно рассказывал о маглах: смесь снисходительности и странной, почти трогательной увлечённости, как будто это не техника, а какой-то домашний питомец, которого он тайно обожает.       — Это Битлз, — сказал парень в круглых очках.       Сказал спокойно, без пафоса, без привычной этой дурацкой демонстрации «сейчас я покажу тебе великий мир маглов», но с интонацией, в которой всё равно чувствовалось: для него это не просто шум, не просто фон, а что-то… личное. Почти важное.       Как мило.       Он наклонился к магнитофону — чуть ближе, чем нужно, будто эта штука могла обидеться, если её трогать недостаточно бережно, — и пальцы прошлись по кнопкам уверенно, привычно, без лишних движений, и Белла на секунду зависла, наблюдая за этим, потому что, как ни крути, выглядело это так, будто он действительно понимает, что делает.       Она прищурилась.       Да, точно. Один из друзей Сириуса.       Та же расслабленная уверенность, та же раздражающая манера двигаться так, будто правила — это что-то, что существует исключительно для других людей, а не для него.       — Моя любимая песня. Now and Then, — добавил он, чуть повернувшись к ней.       И вот тут уже прозвучало это — не объяснение даже, а его зачаток, мягкий, почти ленивый, без попытки впечатлить или продавить, с тем спокойствием, которое обычно бывает у людей, заранее смирившихся с тем, что их либо поймут, либо нет, и они как-нибудь переживут оба варианта.       Какая трогательная вера в человечество.       Белла коротко хмыкнула.       Музыка снова заиграла — громче, плотнее.       Сонорус, конечно, потому что если уж делать магловскую глупость, то с размахом, чтобы даже деревья в радиусе сотни метров были в курсе, какие именно страдания им сегодня предстоит терпеть.       Звук разлился по пространству, как будто его не просто усилили, а вплели в саму ночь, протащили сквозь воздух, заставили лечь поверх всего остального — на треск костра, на шорох листьев, на чужие голоса, — и теперь он был везде, липкий, обволакивающий, неприятно цельный, как мысль, от которой не получается отвязаться.       Взгляд снова скользнул к нему.       Он стоял с этим выражением — едва заметным, но читаемым до смешного легко — будто ему самому нравится, что он это поставил, будто он немного гордится этим, как ребёнок, который принёс какую-то ерунду и теперь ждёт, что её оценят.       И это было настолько очевидно, что Белле стало почти… весело. Почти.       — И в чём смысл? — спросила она лениво, чуть склонив голову, позволяя голосу звучать ровно настолько незаинтересованно, насколько это вообще возможно в ситуации, где ты уже несколько минут стоишь и слушаешь «бессмысленный магловский шум».       Она выдержала паузу, как будто отмеряя, сколько ещё можно позволить себе оставаться здесь, не признавая, что уже осталась, — затем добавила, чуть тише, с едва заметной насмешкой:       — Или мне сейчас нужно проникнуться, закрыть глаза и сказать, что это… как это у вас называется… «про душу»?       Он посмотрел на неё внимательнее, и к слову вообще не обиделся, а как раз наоборот, словно его это заинтересовало.       — Не обязательно, — ответил он, чуть усмехнувшись, и в этой усмешке не было ни раздражения, ни попытки переиграть её, ни даже желания доказать, что он прав. — Можно просто слушать.       Белла подняла бровь.       — Как щедро, — протянула она, чуть растягивая слова, будто пробуя их на вкус и заранее зная, что ничего нового там не найдёт.       Он чуть склонил голову, рассматривая её так, как будто пытался понять, это сейчас была попытка уколоть или просто её базовая форма существования.       — Ты же уже слушаешь, — сказал он спокойно.       И вот это было выбешивающе точным.       Настолько, что Белла на секунду замолчала — коротко, но заметно, потому что внутри пришлось быстро перебрать варианты ответа и с удивлением обнаружить, что ни один не звучит достаточно убедительно, чтобы сразу перекрыть сказанное.       — Я анализирую, — поправила она холодно, выравнивая голос так, будто ничего не произошло. — Это разные вещи.       — Конечно, — легко согласился он, и это «конечно» прозвучало так, будто он вообще не собирался спорить, будто её версия его вполне устраивает, что автоматически лишало её половины удовольствия от разговора.       Какая досадная непрактичность с его стороны. Прямо-таки преступление против хорошей словесной драки.              — И какие выводы? — добавил он, чуть склонив голову, как будто действительно было интересно, а не просто ради поддержания диалога, что, конечно, делало всё это ещё более подозрительным.       Она медленно перевела взгляд обратно на костёр, на свечи, на людей, которые, похоже, вообще не собирались страдать от происходящего — и это, если уж быть честной, выглядело почти личным оскорблением, потому что кто дал им право так спокойно получать удовольствие от чего-то, что должно было хотя бы слегка раздражать.       — Пока что — нулевые, — протянула она, позволяя словам лениво стекать, как будто даже формулировать их было излишним усилием. — Но я не теряю надежды. Вдруг в следующем куплете магловская музыка внезапно эволюционирует во что-то… терпимое, — добавила она, склонив голову, как будто рассматривая это как научную гипотезу, требующую наблюдений, а не веры.       Он тихо усмехнулся.       — Сурово.       Белла чуть склонила голову, как будто примеряя это слово на себя и заранее зная, что оно ей подходит больше, чем ему хотелось бы.       — Честно, — отрезала она, и в этом «честно» было ровно столько холода, чтобы напомнить: она не из тех, кто будет смягчать углы ради чужого комфорта.       Музыка продолжала течь между ними, заполняя пространство, как будто ей было глубоко всё равно, кто здесь прав, а кто просто делает вид, что понимает, что происходит.       Он снова посмотрел на неё — внимательнее, чуть дольше, чем позволяла вежливость, но всё ещё в пределах чего-то допустимого.       — Ты всегда так реагируешь на всё, что тебе незнакомо? — спросил он, и вопрос прозвучал не как упрёк, а как наблюдение, что, разумеется, делало его менее удобным для отражения, потому что спорить с наблюдением — занятие неблагодарное.       Белла медленно повернула голову. Очень медленно, словно давая себе лишнюю секунду, чтобы решить, отвечать честно или красиво. Выбрала, конечно, первое.       — Только на то, что подозрительно пытается мне понравиться, — ответила она, и уголок её губ чуть дёрнулся, как будто эта мысль была слишком привычной, чтобы её смягчать. — Это, знаешь ли, обычно плохо заканчивается.       Он кивнул, будто принял это за вполне разумное объяснение. Как будто она имела право на такую версию мира. Как будто её не нужно было исправлять. Странный человек.       — Тогда расслабься, — сказал он. — Эта песня ничего от тебя не хочет.              Белла тихо усмехнулась.       — Уже провал, — бросила она. — Все, кто «ничего не хотят», обычно хотят больше всех.       Он уже открыл рот, собираясь что-то ответить — и, судя по выражению, это должно было быть что-то не банальное, не из серии «ты просто не понимаешь», а что-то, за что можно было бы зацепиться, развить, развернуть, — но:       — Джеймс, давай сюда, тут Сириус достал отменный огневиски!              — Не хочешь присоединиться? — спросил он, уже чуть в пол-оборота, но всё ещё достаточно прямо, чтобы это не звучало как формальность, как будто он действительно оставлял выбор, а не просто соблюдал приличия.       Белла кинула взгляд в сторону кучки гриффиндорцев, где Сириус уже что-то рассказывал, размахивая руками так, будто от этого зависела судьба мира, и, судя по реакции окружающих, они были готовы в это поверить, причём добровольно.       Нет.       Ей хватило его болтовни ещё во Франции. Повторять этот опыт добровольно — это уже не эксперимент, а форма наказания, причём бессмысленного.       — Удержусь, — коротко бросила она.              Он чуть кивнул. Без попытки уговорить.              — Если что — приходи.       Он подмигнул — быстро, почти автоматически, — и уже через секунду был не здесь: рыжая девушка потянула его к себе, и он сразу подался, как будто это было продолжением, а не новым действием.       Белла осталась стоять — чуть дольше, чем позволяла логика ситуации, чем позволяла привычка мгновенно отрезать всё лишнее, всё, что может зацепить, — и уже одно это было достаточным сигналом: она задержалась, значит, что-то удержало, а если что-то удержало, значит, это уже не просто взгляд, не просто случайное наблюдение, а реакция, которую она, разумеется, не собиралась признавать даже перед собой.       Она не отвернулась сразу. Потому что «сразу» — это всегда про причину. Про вовлечённость. Про интерес. А она не была ни первым, ни вторым, ни третьим. Разумеется.       Они выглядели… естественно.       Не красиво — к этому можно было бы придраться, разобрать, найти изъян, назвать это показушным, натянутым, фальшивым, как обычно и бывает, когда кто-то слишком старается; не выверенно — там, где каждое движение просчитано, всегда есть за что зацепиться, есть слабое место, которое можно аккуратно вскрыть и оставить на воздухе; нет — здесь не было ни усилия, ни демонстрации, ни даже попытки выглядеть лучше, чем есть, и от этого всё происходящее выглядело пугающе естественным, как будто никто не играл, не держал лицо, не следил за тем, как выглядит со стороны.       Просто — нормально.       Как будто так и должно быть. Как будто никто ничего не играет. И именно это было непонятно. Потому что в голове — против воли, почти как сбой — всплыло слово. Любовь.       Не пафосное, не возвышенное, не из тех, что произносят вслух, закатывая глаза или ломая голос, — нет, тихое, почти будничное, как будто это не концепция, не что-то, что нужно объяснять или защищать, а просто… состояние.       И от этого стало ещё хуже — не резко, не болезненно, не так, чтобы хотелось отшатнуться или закрыться, а тише, глубже, как будто внутри вдруг сместился какой-то незаметный, но важный механизм, и теперь всё продолжает работать, но уже с едва уловимым сбоем, который невозможно не чувствовать, если однажды его заметил.       Потому что она не верила в любовь — не в эту, лёгкую, не требующую усилия, не построенную на контроле, не закреплённую страхом, обязательствами или выгодой, не в ту, которая не нуждается в постоянном подтверждении, не трещит при первом же напряжении, не требует удерживать её зубами и руками, как что-то, что в любой момент может выскользнуть, если ослабишь хватку.       И уж точно не в ту, которая возникает вот так — без предупреждения, без напряжения, без расчёта, без оглядки, без всех тех сложных внутренних схем, к которым она привыкла и которые считала единственно возможными.       Как у этих двоих, с их дурацкой, почти раздражающей естественностью, с тем, как они смотрят друг на друга не потому, что так принято, не потому что нужно поддерживать образ, а потому что иначе у них, кажется, просто не выходит, с этим отсутствием усилия, которое всегда казалось ей либо наивностью, либо хорошо отыгранной иллюзией, за которой рано или поздно обязательно проступит что-то настоящее — неровное, неудобное, поддающееся контролю.       Но сейчас это не выглядело как иллюзия.       И это было самым неприятным — потому что если это правда, если такое вообще возможно не как исключение, не как редкий сбой в системе, не как случайность, которую можно списать, а как что-то нормальное, устойчивое, существующее без оправданий, — тогда проблема не в них.       Тогда проблема в ней.       И эта мысль не ударила, не выбила воздух, не заставила её резко отвести взгляд или зажмуриться, как от слишком яркого света — она просто легла где-то внутри, тихо, тяжело, как факт, который не требует немедленного осмысления, но от которого уже невозможно отвернуться, как бы аккуратно ты ни пытался обойти его стороной.       Не больно. Но достаточно, чтобы почувствовать.       И, что хуже всего, достаточно, чтобы понять: ей это недоступно — не потому что она не может, не потому что у неё не хватит сил или желания, а потому что она даже не знает, как это — вот так, без усилия, без контроля, без постоянной проверки на прочность, без страха, что это в любой момент можно отобрать, разрушить, вывернуть против тебя.       Она медленно выдохнула, чуть сжав пальцы, как будто это простое, почти механическое движение могло вернуть привычную ясность, расставить всё по местам, вернуть ощущение, что она снова полностью контролирует себя и свои реакции.       Взгляд всё-таки оторвался — с усилием, которое она тут же проигнорировала, потому что фиксировать усилие означало признать его наличие.       Музыка продолжала играть. Свечи — гореть. Люди — смеяться. И всё выглядело ровно так же, как и минуту назад, будто ничего не изменилось, будто мир вообще не заметил, что внутри у неё что-то сдвинулось. Только вот внутри это «что-то» уже стояло не на месте. И она не была уверена, что хочет это исправлять.       — Привет, куколка, — голос — прямо у уха. Тепло чужой ладони на плече появилось раньше, чем она успела среагировать, и этого уже было достаточно, чтобы настроение резко, почти с удовольствием, сменилось на привычное.              Регулус прикоснулся к макушке невесомым поцелуем — настолько естественным, что это казалось чуть ли не самым нормальным в её странном мире. Ещё Реддл, стоявший у кромки леса — с той лёгкой полуулыбкой, голова чуть наклонена влево, он курил, и казалось, что именно так должны выглядеть идеальные моменты.       — Когда ты говорил, что мы должны прийти сюда вместе, я думала, ты хотя бы дождёшься меня в гостиной, Регулус, — голос вышел колючим, как и задумывалось, но где-то в середине фразы всё равно проскользнуло что-то мягче, чем нужно, и это она тоже отметила, но, разумеется, никак не прокомментировала.       — Прости, — ответил он сразу, без паузы, и это «прости» не звучало натянуто, не выглядело как попытка сгладить — он действительно выглядел так, будто ему важно, — я хотел убедиться, что здесь всё в порядке.       Она фыркнула, не скрывая сарказма:       — Учитывая эту… светомузыку, Гриффиндор явно замял это с Дамблдором. Такое шоу видно, наверное, даже из космоса. Не удивлюсь, если он где-то за деревьями стоит и лично дирижирует этим балом огней.       Она оглянулась на сотни свечей, что то и дело взмывали в воздух, танцуя и создавая атмосферу, словно из другого мира — почти нереальную, как будто кто-то забыл выключить волшебство и теперь оно гуляет само по себе.       Все знали — Дамблдор обожал свой факультет так, что готов был лично заносить их задницы на каждом повороте, лишь бы они не облажались. И, честно говоря, делал это с таким энтузиазмом, будто это была его главная миссия в жизни.       — Это Поттер, — он кивнул в сторону парня в очках, который запустил магнитофон заново. — Ты пришла с девочками? — он призвал две стопки, «не трогай, опасно» — аморально зелёные.       Белла на секунду задержала взгляд на них, потом усмехнулась.       Если бы. Она пришла одна. Сёстры сорвались раньше — слишком рано, слишком быстро, с этим своим одинаковым азартом, который у них включался, стоило где-то рядом появиться парням, и в такие моменты у них как будто отключалось всё лишнее, включая здравый смысл.       Насколько Белла поняла по радостному выражению на лице Нарциссы и сдержанным комментариям Андромеды, Грейс солгала о Малфое. В этой истории было столько запутанных моментов, что Белла едва успевала их распутывать: оборотное зелье, Розье, который стеснялся пригласить Вивьен на свидание. Но, в конечном итоге, история все равно закончилась не слишком хорошо для Вивьен и Оливера. Оказалось, что Вивьен была влюблена в Люциуса. Такая драма.       — Они сбежали. Я их не видела. А ты? — бросила она, оглядывая толпу, больше по привычке, чем в надежде кого-то найти.       — Не видел, — Регулус пожал плечами, будто это не имело значения, и усмехнулся. — Это надо залпом. Редкостная дрянь, но настроение поднимает, — он протянул ей стопку, жидкость внутри лениво переливалась, ловя свет свечей. — Твоё здоровье, куколка.       Белла взяла её, чуть задержав пальцы на стекле.       Запах ударил сразу — банан, лимон, но не свежий, а какой-то приторный, с этой странной сладкой кислинкой, от которой в носу слегка жгло, будто предупреждение: будет хуже.       Она посмотрела на Регулуса — он уже сделал глоток и почти сразу поморщился, едва заметно, но достаточно, чтобы это не пропустить.       Значит, правда дрянь. Отлично.       Белла выдохнула и выпила залпом. Горло обожгло мгновенно, резко, почти грубо, так что она невольно зажмурилась, и вкус остался на губах — острый, фруктовый, слишком яркий, как будто кто-то решил замаскировать огонь сахаром, и от этого стало только хуже. Она провела языком по губам, почти машинально. Внутри разлилось тепло — быстро, без предупреждения, странное, не совсем приятное, но и не неприятное, просто… другое.       Она не искала его. Но быть по другому и не могло, чтобы она его не увидела. Но он всё равно выделялся на фоне всей этой тусовки, какой волшебной бы не была вокруг атмосфера.       Свободный черный свитшот и джинсы казались подозрительно простыми для него. Волосы у него были в таком беспорядке, будто он несколько часов подряд изучал тактильные ощущения на своей голове — возможно, в попытке смыть остатки здравого смысла. Она надеялась, что этот бардак на его голове — не дело грязных рук Грейс.       Она чуть сильнее сжала пальцы на стекле, не сразу это заметив.       Он был расслаблен — слишком расслаблен, что было едва ли не очевидным признаком того, что он пьян. Вечеринка шла второй час, а Белла тянула до последнего, словно выбирала между «лучше остаться в комнате с книгой» и «не бросать Регулуса, который с явным выражением внутреннего конфликта торчал рядом».       — Прости, мне нужно… — он поднял пустую стопку, стекло в его пальцах коротко блеснуло в свете свечей, как будто это было достаточным оправданием. — Я быстро вернусь. Ты же знаешь, как дорого моё слово.       Белла не поверила ни на йоту. Ни капли.       — Обещаю, Белла, ты и глазом моргнуть не успеешь, как я уже буду рядом, — его взгляд был настолько уверенным, что она могла продать ему душу без задней мысли.       Салазар!       — Иди уже.       — Точно? — он чуть наклонил голову, как будто проверял, не передумает ли она в последний момент.       Белла кивнула.       — Точно.       — Честно-честно, быстро вернусь, — он наклонился и легко поцеловал её в макушку, и этот жест был слишком… тёплым для ситуации, с этим едва уловимым оттенком вины, который он, скорее всего, сам не осознавал.       Она даже слова не успела ответить, как он растворился в толпе, между чужими плечами, смехом, движением, и через секунду его уже нельзя было вычленить из этой массы.       Белла осталась стоять. Музыка снова накрыла сильнее. Кто-то рядом засмеялся слишком громко. Свеча над головой дёрнулась, качнулась, будто её задело чьё-то движение.       Она провела языком по губам — вкус алкоголя всё ещё держался, сладкий и жгучий, и внутри медленно разливалось тепло, от которого мысли становились чуть менее чёткими, но почему-то — не легче.       Она сначала просто сместила взгляд, позволяя картинке сложиться самой, и только потом заметила диваны у костра, выстроенные полукругом так органично, что на секунду казалось, будто они здесь всегда и стояли, хотя любая нормальная логика подсказывала обратное.       Чистая трансфигурация. И не из тех ленивых, учебных, где всё держится на честном слове и разваливается через час, а продуманная, плотная, с ощущением веса, формы, присутствия — такая, за которую можно было бы спокойно поставить высший балл и ещё добавить сверху, просто за наглость исполнения.       Диваны словно вынырнули из воздуха, вписались в пространство без единого шва, обтянутые тёмной тканью, в которую уже впитался свет от огня, и теперь она отдавала мягким теплом, как будто держала его внутри. Кто-то постарался. И это, почему-то, раздражало.       Она подошла ближе и без особых церемоний плюхнулась на свободное место, позволив телу наконец расслабиться, и только тогда поняла, насколько устала держать спину прямой, плечи — собранными, лицо — в привычной маске, которая уже начинала давить.       Огонь оказался ближе, чем казалось.       Тепло от него было не мягким, а живым, подвижным, оно ложилось на кожу слоями, пробиралось под одежду, заставляя медленно выдохнуть и расстегнуть плащ, потому что держать его закрытым теперь было просто бессмысленно.       Холод отступил не сразу — он ещё какое-то время цеплялся за открытые участки кожи, лениво скользил по ключицам, но уже без прежней остроты, скорее по привычке, чем по необходимости.       Из толпы донёсся смех. Громкий. Почти истеричный.       Белла поморщилась почти автоматически, как будто этот звук физически задел её, провёлся по нервам чем-то тупым и настойчивым, и перевела взгляд в ту сторону, где он разливался шире всего.       Грейс. Ну конечно.       Она стояла чуть ближе, чем ранее, словно специально выбирая точку, где её точно заметят, смеялась слишком широко, слишком открыто, и в этом было что-то демонстративное, почти утомительное, как если бы она не просто веселилась, а работала на публику, и цель этой работы была очевидна.       Реддл.       Белла скользнула взглядом дальше, задержалась на секунду, дольше, чем собиралась, и тут же вернула внимание обратно, не давая себе углубляться.       — Можно?       Родольфус стоял рядом почти незаметно, как будто появился не из движения, а из самой этой полутени между огнём и толпой, держа в руках две рюмки, и стекло в его пальцах мягко отражало свет свечей, дробя его на тёплые, неровные блики, и в одной из них Белла сразу узнала знакомый оттенок — густой, тёплый, почти янтарный, с этой характерной вязкостью, которая читается ещё до того, как подносишь к губам.       Ликёр.       Она усмехнулась — не явно, не так, чтобы это можно было назвать реакцией, скорее уголок губ дёрнулся сам по себе, быстрее, чем она успела это отследить или тем более проконтролировать, потому что в этом жесте было что-то слишком простое, почти бытовое, и от этого неожиданно приятное.       Ну что ж. Ещё не всё потеряно.       — Конечно, милый, — она постучала ладошкой по дивану, приглашая его присесть.       Он сел рядом без лишнего шума, почти аккуратно, как будто боялся нарушить что-то невидимое, что держало эту странную, тёплую, чуть пьяную атмосферу, и протянул ей рюмку, не задерживая, не комментируя, просто передавая, как будто знал — лишние слова здесь только испортят.       Стекло оказалось прохладным, почти чужим на фоне её разогретых пальцев, и она на секунду задержала его, чувствуя, как холод проходит через кожу, прежде чем сделать глоток.       Вкус разлился медленно, не резко, а именно так, как она и любила — тягуче, сладко, с этим ленивым послевкусием, которое не отпускает сразу, а остаётся, растягивается, заполняет, и на мгновение всё вокруг стало чуть мягче, чуть менее резким, как будто края сгладились.       В этом свете он выглядел иначе. Не лучше, не хуже — просто иначе.       Или, возможно, это тот самый предыдущий шот начинал работать быстрее, чем ей хотелось бы признавать.       Она не стала разбираться.       — Почему ты одна? Где Регулус и девочки?       Вопрос прозвучал так спокойно, что даже было обидно. Ни намёка на поддёвку, ни желания влезть глубже, чем разрешено. В этом был плюс общения с людьми из своего круга, они слишком хорошо знали все эти правила. Так что... Просто факт, оформленный в слова. Родольфус не давил, и именно поэтому она не могла просто отмахнуться. Не могла съехать на сарказм. Не могла включить «отстань». Ей остаётся два варианта: сказать как есть или придумать что-то на ходу. А Белла не любила ни то, ни другое. Ни быть честной, ни врать без необходимости. Бред какой-то.       Поэтому она сделала эту выверенную, правильную паузу, отводя взгляд в сторону на толпу, которая двигалась как живая масса: лица, плечи, бокалы, блеск нарядов. Салазар! Какое идиотство так выряжаться в лес... Она склонила голову влево рассматривая стайку девчонок из Когтеврана, которые точно мерзли в своих этих вычурных коктльных платьях, и легких куртках, чтобы не испортить образ, и надеялась, что Андромеда с нарциссом додумаются всё таки переодеться, во что-то более удобное, потому что заболеть по такой идиотской причине, как кому-то понравится... ну это вообще глупость.       — Регулус отлучился, — сказала она, чуть тише, чем собиралась, и сама это заметила. — И, скорее всего, сегодня я его уже не увижу, — она провела большим пальцем по краю стекла, будто стирая что-то невидимое.т— А девочки… — Белла чуть повела плечом, — ты и сам понимаешь.       Он кивнул. И, конечно, не стал уточнять.       Она откинулась назад, позволив спине коснуться мягкой спинки дивана. Небольшая уступка самой себе — чисто физическая. Внутри всё равно ничего не расслабилось, поэтому пачка вишнёвых сигарет сама собой оказалась в её пальцах — привычное движение, почти рефлекс, как если бы тело решало за неё быстрее, чем голова успевала что-то обдумать. Белла даже не сразу поняла, зачем она это сделала. Просто вытащила одну, покрутила между пальцев, глядя куда-то мимо Лестрейнджа. Она прекрасно знала, что он не курит сигареты, только изредка, реже чем она пару лет назад даже, но…       — Будешь? — спросила она, протягивая ему.       Рука зависла чуть дольше, чем нужно. Как будто она проверяла, не его конечно, а саму ситуацию. Проверяла, совпадёт ли хоть что-нибудь.       Глупо было бы отрицать очевидное: она снова искала в нём кого-то другого. Это уже не было даже попыткой — скорее фон, постоянный, как лёгкий шум в ушах. Она не выбирала сравнивать — оно происходило само. Постоянно, почти неосознанно, она примеряла: как бы посмотрел Реддл, как бы повернул голову, где бы сделал паузу, где бы усмехнулся. Каждое движение, каждую интонацию, каждую паузу. И каждый раз — пусть совсем чуть-чуть — разочаровывалась. Чуть-чуть, но стабильно. Скучно стабильно.       — Нет, — ответил он спокойно, слишком спокойно для этого вечера, где всё уже начинало расползаться по краям, как дешевая косметика у девчонок напротив, потому что сидя близко к огню, тон на лице начинал плавиться, выдавая все шелушения, — пагубная привычка.       Он замолчал. И это молчание было не пустым — в нём что-то копилось, неловкое, почти неуместное. Он посмотрел на неё внимательнее, чуть прищурившись, будто пытался на ходу решить, стоит ли вообще продолжать, не испортит ли следующая фраза всё окончательно. Белла прекрасно знала, что испортит.       — И я бы хотел, чтобы ты тоже не курила.       Вот теперь она уже точно посмотрела на него.        Она медленно подняла бровь, не то чтобы удивляясь… хотя нет — удивляясь. Потому что раньше он вряд ли бы ей такое сказал. Вряд ли бы вообще позволил себе эту интонацию — мягкую, но с намёком на право. На какое-то странное, ещё не оформленное, но уже примеряемое право. Как будто он на секунду забылся и решил, что может.       Ну да, конечно.       Наверное, это шло в комплекте. С кольцами, с подписями, с этими аккуратными фразами про «будущее» и «как правильно». Такая удобная опция: указывать, что хочешь, обсуждать, что будет завтра, предлагать, какую ей причёску сделать, и всё это — с видом, будто так и должно быть.       Её начинало подташнивать. Усугубляло всё это ещё и то, что раньше они не ограничивались одним только сигаретным дымом в легких, потому что бывало всякое, и, если честно, тогда жизнь ощущалась куда живее, чем сейчас.       Эти великосветские маски она терпеть не могла — глянцевые, выверенные, до тошноты правильные. Всё это «приличие», от которого внутри только скрипит. Если он будет таким паинькой и в браке…. она, наверное, вздёрнется в гостиной. Просто чтобы хоть как-то расколоть эту стерильную, вылизанную картинку — своим телом, медленно раскачивающимся под хрустальной люстрой.       — Правильно. Курение вызывает зависимость, — ответила она максимально ровно, почти копирую интонацию кого-то другого, того, кто сказал ей эту фразу пару недель назад, вытягивая сигарету и поднося её к губам, не торопясь, словно растягивая момент. — Но как-то странно слышать это от тебя, Рудольфус, — добавила она, слегка ткнув его плечом.       Он улыбнулся — неуверенно, но всё-таки.       — Да, но пора взрослеть, так что… — пожал он плечами, будто сам не до конца понял, где именно в их разговоре появилась эта «взрослость» и почему она вообще должна что-то значить. — И это сказывается на здоровье.       Он поджал губы, и в этом жесте было что-то странное: не то забота, не то попытка выглядеть правильно. Как будто он репетировал эту роль заранее и теперь боялся забыть следующую реплику.       Белла нахмурилась. Не мог же он сейчас всерьёз… Она чуть прищурилась, посмотрела на него внимательнее, будто пытаясь поймать момент, где он шутит. Но момент не находился.       — Ты что, беспокоишься за своих будущих детей? — спросила она наконец, и в голосе уже явно проскользнуло что-то ехидное, почти ленивое, как у человека, которому просто интересно, насколько далеко может зайти этот весь идиотизм.       Он покраснел мгновенно. Прямо на глазах. Как будто организм решил предать его и включил режим паники без согласования. И это было настолько неожиданно, что Белла не выдержала — засмеялась. Сначала коротко, потом уже свободнее, откидываясь чуть назад, как будто эта сцена физически её развеселила.       — Ну, как бы понятно, что это будет не так скоро, но в целом… — начал он, и с каждой новой частью фразы звучал всё хуже и хуже, будто сам себе подставлял подножки. Слова выходили неловко, тяжело, и уже было видно, что он бы с удовольствием их отменил, но поздно — они уже в воздухе.       Белла засмеялась сильнее.       — Салазар, — выдохнула она сквозь смех, качая головой. — Ты сейчас звучишь так, будто мы уже расписались, завели кота и ты успел морально смириться с ипотекой, если бы, конечно, она была нужна.       Она сказала это легко, почти на выдохе, как шутку, но в голосе всё равно проскользнуло что-то колкое — не злость, нет, скорее привычка поддевать, чтобы не слишком всерьёз.       Он моргнул. Один раз. Потом ещё. И выглядел так, будто в голове у него одновременно открылись три двери, и ни за одной из них не оказалось правильного ответа — только она, смеющаяся и слишком неуместная для этого разговора. Потому что, наверное, в его голове, она должна была бы обрадоваться, согласиться и всё в том роде, что делают правильные девочки, которые действительно этого хотят.       — Что? Это ведь нормальные последствия… как бы брака, — выдавил он наконец, уже почти оправдываясь, как человек, который случайно сказал вслух то, что вообще не планировал произносить при жизни.       Белла фыркнула.       — Да-да, понимаю, — кивнула она, всё ещё улыбаясь, но теперь это было скорее механическое движение, чем настоящее веселье. Как маска, которая держится на инерции. — Просто ты сейчас выглядишь очень… семейным, Рудольфус. Это даже немного пугает. Я, честно, никогда бы не подумала, что ты вообще всерьёз задумывался о таких вещах.       Он чуть наклонил голову.       — А ты не думала?       Вот это уже было лишним.       Белла прикрыла глаза на секунду. Господи. Серьёзно? Они сейчас обсуждают это, как будто речь идёт о чужой жизни внутри их же жизни. Это конечно, не то чтобы было неожиданно. Её мать родила в девятнадцать, потому что в их мире это правильно, что-то вроде, чем раньше тем лучше, но естественно в браке. Но сама Белла… она никогда это не примеряла. Вообще. Не было в этом ни образа, ни желания, ни даже мысли, за которую можно было бы зацепиться. И, если честно, она не была уверена, что у неё вообще есть то, что называют «инстинктом заботы». Скорее наоборот.       — Нет, если честно, то не думала, — сказала она наконец просто.       И в этой простоте вдруг стало чуть пусто.       Она замерла, снова уставившись на незажжённую сигарету в пальцах. Кончик её слегка дрожал. Не потому, что она растерялась — она прекрасно знала, что делать дальше. Просто… это уже стало её маленькой тайной зависимостью. Слишком быстро, слишком глубоко. Ей чертовски нравилось, когда Реддл делал это: просто смотрел на неё своими тёмными глазами, чуть прищуривался — и огонь рождался сам собой, из ничего. Из его желания. Без спичек, без зажигалки, без «можно?». Он был рядом — и всё сразу становилось правильно. Естественно. Как будто так и должно быть. Для неё это было почти… волшебством..       Она ждала. Секунда. Две. Три. А ничего не происходит, нет знакомого лёгкого щелчка магии в воздухе. Ничего.       И вот это «ничего» вдруг ударило сильнее, чем она ожидала. Не сам факт, что огонь не появился. А то, что она его ждала. Подсознательно, как дура. Уже привыкла, что он всегда рядом, всегда чувствует, всегда делает эту маленькую вещь для неё. Привыкла к его вниманию, к этой тихой заботе, которая была такой ненавязчивой и такой… её. А теперь — пустота. И от этой пустоты внутри стало неожиданно обидно.       Белла тихо выдохнула, едва заметно поморщившись, будто проглотила что-то горькое. Не давая этому противному чувству укорениться внутри, она резко потянулась к ближайшей свече, которая лениво парила в воздухе. Прикурила почти зло, слишком сильно крутнув сигарету, как будто этим резким движением могла стереть ту дурацкую паузу, которая только что повисла между ней и Родольфусом.       Огонёк вспыхнул обыденно. Просто жёлтый, скучный язычок пламени. Без той тёплой магии, без искры, от которой по коже всегда пробегали мурашки. Ничего особенного.       Она сделала первую затяжку — глубокую, почти жадную — и дым сладко обжёг горло. В этот момент в голове вдруг всплыл вопрос, от которого стало не по себе: а зачем она вообще начала курить по-настоящему?       Раньше всё было по-другому. Легко и без последствий. Раз-два в месяц, максимум на шумных вечеринках, когда хотелось чуть приглушить голову, размазать мысли по черепной коробке. Ей нравилось это приятное, тёплое помутнение после первой затяжки — мир становился мягче, границы размывались, и можно было наконец не держать лицо, не контролировать каждое слово и жест. Свобода. Лёгкая, пьянящая, безопасная.       А потом пришёл он. А потом пришло то лето. Чёртов Реддл.       Её взгляд, будто против воли, снова скользнул через всю поляну. Том стоял чуть в стороне, разговаривал с Мальсибером. И улыбался. Не своей обычной холодной, острой улыбкой, а той самой — редкой, расслабленной, когда один уголок губ медленно полз вверх, а глаза оставались тёмными и чуть прищуренными. Чёрт, он не имел права быть таким красивым. Особенно когда не старался. Особенно когда даже не смотрел в её сторону.       Это делало всё только хуже.       Джон сказал что-то, хлопнул Тома по плечу и растворился в толпе. Минутами раньше так же исчез Регулус. Том сунул руки в карманы и остался один — спокойный, уверенный, абсолютно в своей тарелке. Одиночество ему шло. Оно не давило, не заставляло чувствовать себя неуместным. Наоборот, казалось, ему даже комфортнее вот так — отдельно от всех.       Белла почувствовала острый укол зависти, смешанный с чем-то тёплым и болезненным одновременно.       Она всегда ненавидела оставаться одна на таких вечеринках. Сразу начинало казаться, что все вокруг замечают это, будто ей просто больше некуда пойти, будто она здесь по инерции. Глупо? Да. По-детски? Конечно. Но от этого ощущения никуда не деться.       — Прости, если я был слишком настойчив, — тихо сказал Родольфус, и его голос мягко вернул её обратно в реальность. Наверное, он принял эту долгую паузу за что-то совсем другое — за обиду, за сомнение, за капризность. А не за то, что мысли Беллы в этот момент были за пару метров вправо, рассматривая что-то вверху.       — Нет, всё нормально, — ответила она, стараясь, чтобы голос звучал легко. — Как ты уже сказал, это нормальные последствия, так что....       — Мне показалось, тебя это задело, — не отставал он. — Мы же никогда об этом не говорили. Ну, как всё будет... когда мы поженимся. Про детей и всё такое.       Белла медленно запахнула плащ. Не от холода — просто чтобы снова собрать себя в кучу, вернуть те самые границы, которые начали незаметно расползаться. Разговор был странный. Чёрт, да он был просто нелепый. Они даже ни разу не поцеловались по-настоящему, а уже обсуждают будущее, детей, семью... Как будто перескочили через десять важных шагов и сразу оказались в финале.       — Нет, просто... это всё как-то непривычно, вот и всё, — пожала она плечами и стряхнула пепел с сигареты резким движением.       Родольфус потёр ладони друг о друга — медленно, будто холод действительно залез ему под кожу глубже, чем следовало. Движение выглядело почти неуместным рядом с тёплым треском костра.       Белла откинулась на спинку дивана, запрокинула голову и посмотрела вверх. Над ними раскинулось огромное, бархатное небо, усыпанное тысячами холодных, равнодушных звёзд. Красиво. Беспристрастно. Как будто кто-то там, наверху, специально расставил эти светлячки, чтобы они молча наблюдали за всеми этими человеческими глупостями и драмами.       — Может, это только моё воображение, — сказал он наконец. — Но иногда мне кажется, что ты... хочешь быть где-то ещё.       ББелла почувствовала, как внутри всё резко сжалось в тугой, горячий комок. Не потому, что он угадал. А потому, что угадал слишком точно. Попал в самое больное место. Она сделала ещё одну длинную затяжку, чтобы выиграть время, и медленно выпустила дым вверх, прямо в эти равнодушные звёзды. В голове тут же всплыло лицо Тома, и ей было любопытно, что же он хотел увидеть в этом небе, когда смотрел вверх.       — А ты разве не хочешь? — спросила она тихо, почти шёпотом, не поворачивая головы.       Он помедлил. Чуть дольше, чем обычно позволяла его железная уверенность.       — Нет, — ответил он наконец. Слово прозвучало слишком ровно, слишком отточенное, будто он заранее отрепетировал этот тон. — Я хотел бы понять, как ты сама это видишь. Я имею ввиду нашу помолвку, — добавил он чуть тише, словно само это слово нуждалось в отдельном, осторожном месте. — Уже в августе.       Огонь в костре рядом щёлкнул, будто кто-то специально подбросил дров.       Где-то за спиной раздался громкий, пьяный смех — слишком резкий, слишком живой для такого разговора. Он прозвучал почти кощунственно на фоне той аккуратной, выверенной тишины, которую Родольфус выстраивал между ними.       Август.       Белла почувствовала, как это слово оседает внутри не сразу, не цельно, а слоями, медленно, вязко, как что-то давно известное, давно принятое, но от этого не становящееся легче, потому что время в её жизни всегда вело себя глупо — сначала растягивалось, позволяя притворяться, что у неё ещё есть пространство для выбора, что можно передумать, свернуть, сбежать, а потом вдруг сжималось, ломалось, обрывалось на полуслове, и всё, что казалось далёким, безопасно отложенным, оказывалось прямо перед лицом, слишком близко, чтобы игнорировать.       Белла почувствовала, как по позвоночнику пробежал холодок — острый, предательский, хотя плащ был тёплым и тяжёлым. Она медленно опустила взгляд с неба и посмотрела на Родольфуса. Он сидел рядом: красивый, спокойный, идеально собранный. Тот самый Лестрейндж, которого все вокруг считали блестящей партией — надёжный, перспективный, из правильной семьи. Тот, с кем «всё будет как надо».       А она в этот момент думала только об одном: смотрит ли Реддл все еще в это же самое небо? Чувствует ли он хоть каплю той же тяжести, которая медленно, но упорно сдавливала ей грудь? Она не рискнула повернуть голову в его сторону. Знала, что будет больно. Знала, что будет неправильно.       — Меня всё устраивает, — она пожала плечами легко, почти небрежно, как будто речь шла не о собственной жизни, а о чём-то внешнем, не имеющем к ней прямого отношения. — А тебя?       И в тот же момент поняла, что это было лишним. Родольфус посмотрел на неё внимательнее, его взгляд словно пытался пройти сквозь её небрежный тон и увидеть, что там, внутри... Ей этого не хотелось.       — Я полагал, ты уже давно понимаешь моё отношение к тебе, — произнёс он спокойно. Но в этом спокойствии появилась едва заметная трещина. Тонкая, почти невидимая, если не знать, куда смотреть. Не слабость. Скорее — риск. Он позволил себе чуть больше, чем обычно разрешал.       Она подняла на него глаза и встретила этот взгляд прямо. На секунду показалось, что они оба балансируют на очень тонкой грани. Оба вынуждены играть роли, которые им давно расписали родители, общество, кровь. Оба не имеют права сорваться, сказать лишнее, выйти за рамки. А ведь они с Родольфусом даже никогда по-настоящему не переходили грань детской дружбы… так, лёгкие касания, редкие объятия, ничего, что могло бы обжечь.       — Не совсем, — тихо ответила она, и рука сама потянулась вперёд, поправляя выбившуюся прядь его волос, слишком неаккуратную для него, и этот жест получился слишком естественным, слишком привычным, как будто тело знало, что делать, даже когда мысли отказывались выстраиваться. — Мне казалось, ты… не ограничиваешь себя.       Родольфус едва заметно качнул головой, не отводя взгляда, и в этом движении не было ни раздражения, ни защиты, только спокойное отрицание.       — Я не вижу в этом смысла, — сказал он ровно, но теперь без той спасительной дистанции, за которой всегда прятался. Пауза после этих слов растянулась, стала тяжёлой. — Всё остальное… выглядит временным. — Он не отвёл взгляд. — А ты — нет.       Белла почувствовала, как эти слова легли ей на грудь тяжёлым, тёплым камнем. Не больно. Но ощутимо. Она вдруг поняла, что Родольфус говорит серьёзно. Не играет, не красуется. Для него это действительно не было игрой. Не было «пока что». Не было «посмотрим», не лёгкий флирт на фоне звёзд.       Он видел в ней будущее. Настоящее. Постоянное.       А она в этот момент думала о другом парне, который даже не смотрел в её сторону уже полчаса. О том, чей взгляд мог сжечь, а мог пройти насквозь, будто её и нет. О том, кто никогда бы не сказал таких прямых и тяжёлых слов, но от одного его присутствия у неё внутри всё переворачивалось.       Она медленно убрала руку от его волос, но пальцы ещё помнили тепло.       — Родольфус… — начала она и замолчала, потому что слов просто не было.       Рядом шипел зефир на шампуре, сладкий, почти липкий запах плавился в воздухе, смешиваясь с дымом, где-то за спиной студенты Пуффендуя смеялись слишком громко, с этой беззаботной, раздражающей лёгкостью, которая ломает любые попытки удержать серьёзность, кто-то уронил бутылку — стекло коротко, резко звякнуло, и этот звук должен был зацепить, вернуть внимание, но не зацепил, потому что всё это вдруг стало фоном, рассыпалось, потеряло чёткость, как будто кто-то убрал резкость с изображения, и единственное, что осталось по-настоящему ощутимым, — это собственный пульс, глухой, резкий, слишком отчётливый, бьющийся где-то под кожей, в висках, в горле, как будто тело внезапно решило напомнить о себе именно сейчас, именно в тот момент, когда ей это было совершенно не нужно.       По всем законам чувств она должна была бы что-то испытать — облегчение, удовлетворение, хотя бы эту тупую, предсказуемую уверенность, которую так любят приписывать подобным разговорам, но внутри было пусто, не болезненно, а именно пусто, и от этого холодно, как в комнате, где давно затух огонь, но стены всё ещё помнят, каким он был.       И взгляд снова предал. Соскользнул. Поттер и Эванс.       Она сидела у него на коленях, наклоняясь ближе, слишком близко, что-то шептала ему на ухо, и их смех — тихий, почти закрытый, не для всех, а только для двоих — звучал так легко, так естественно, что в этой лёгкости было что-то почти оскорбительное, потому что у неё так не получалось.       И, возможно, никогда не получится.       — Знаешь, я… — Родольфус прочистил горло. В этом звуке было больше напряжения, чем он, наверное, хотел показать. Голос стал жёстче, собраннее, будто он пытался вернуть контроль над разговором, который начал выскальзывать из рук. — …в курсе о вас с Леонардо.       Белла резко повернула голову к нему.       Воздух между ними внезапно стал густым, почти вязким. Даже треск костра и далёкий смех отступили. Теперь было только это — его прямой взгляд и её внезапно пересохшее горло.       Он знал.       Конечно, знал.       Белла не скрывала этого. Просто предпочитала не вытаскивать на свет, оставляя всё где-то между строк — аккуратно, прилично, безопасно. Родители, конечно, не знали. У них всё всегда должно было выглядеть безупречно: ровный свет, идеальные углы, никаких теней. Как в витрине дорогого магазина, где лучше вообще не включать слишком яркий свет.       — Мы с ним больше не общаемся, — сказала Белла ровно, без колебаний, как говорят о вещах, которые уже перестали иметь значение. — Я написала ему письмо, как только узнала о помолвке.       И Леонардо исчез. Просто растворился. Без истерик, без попыток вернуть, без громких сцен, которых от него, возможно, ждали. И, если честно, это оказалось даже удобно. Белла приняла его молчание с тихим, почти стыдным облегчением: не пришлось ничего доигрывать, объяснять, изображать из себя страдающую, разрываемую выбором девушку. Леонардо знал правила игры. И, скорее всего, принял их быстрее и честнее, чем она сама.       Вдруг внутри всё покрылось инеем.Холод ударил резко, будто кто-то плеснул ледяной водой прямо в кровь. Кожа обожгла мелкая ледяная крупа, которая рябью расползалась по венам, добираясь до самых кончиков пальцев. Белла медленно подняла глаза.       Реддл.       Конечно, это был он. Только он умел смотреть так — холодом, который медленно замораживает кровь в жилах. Ей хотелось, чтобы он ревновал, возможно тогда бы... Но он не ревновал, точно не мог.       Она опустила взгляд на своё запястье. Вена под тонкой кожей проступила слишком ярко, словно подсвеченная изнутри. Хрупкая, пульсирующая, предательская. Белла провела по ней ногтем, будто пыталась стереть, спрятать, замазать эту очевидную правду. Бесполезно. Она резко натянула рукав вниз, слишком резко. Холод не ушёл — просто ушёл глубже. В мышцы. В кости. Теперь он жил внутри, поселился там надолго.       От себя не спрячешься.       — Ты влюблена в него? — спросил Родольфус почти шёпотом.       Голос был такой тихий, осторожный, будто он сам боялся услышать ответ. Словно после этих слов уже ничего нельзя будет засунуть обратно в ту тёплую, удобную неопределённость, в которой они оба так долго прятались. Из-за этого Белла даже не сразу поняла, о ком он вообще говорит. Время вдруг снова растянулось, стало вязким, тяжёлым, как расплавленный свинец, медленно стекающий между рёбрами.       Точно. Леонардо.       — Нет, конечно, нет, — ответила она ровно, слишком ровно. И при этом смотрела прямо в глаза Реддлу через всю поляну, не позволяя себе моргнуть, отвести взгляд, дать хоть одну трещину.       Она смотрела в эти тёмные, бездонные глаза, в которых всегда что-то двигалось, кипело, жило своей собственной жизнью. Будто там, внутри, постоянно шла какая-то своя война, которую никому нельзя было увидеть до конца. Ледяная крупа на коже мгновенно растаяла, как только он отвёл взгляд. Но дрожь в пальцах осталась. Предательская, мелкая, никак не хотела униматься.       Родольфус помолчал пару секунд, потом спросил ещё тише:       — А в меня ты влюблена?              Вопрос прозвучал… дерьмово. С горьким привкусом. Как будто он уже знал ответ, но всё равно заставлял её произнести это вслух. И самое противное — на этот вопрос было проще ответить. Здесь не нужно было копаться в себе. Достаточно было выбрать правильную форму.       — Мне понадобится время, Родольфус.       Слова вышли натянутыми, искусственными. Она сама внутри скривилась от того, как фальшиво это прозвучало. Ложь. Сплошная, густая ложь. Но сказать правду означало сорвать с себя всю кожу одним движением. Даже себе признаться было невыносимо.       Сердце билось ровно. Слишком ровно. Идеальная, скучная линия на мониторе. Без пиков. Без провалов. Именно так оно и должно биться рядом с тем, кто идёт с тобой с детства. Просто друг. Просто правильный выбор. Просто… удобно.       Белла почувствовала, как внутри поднимается волна тошнотворного стыда. Не за то, что она врёт ему. А за то, что она уже давно врёт самой себе.       Родольфус смотрел на неё долго. Не осуждающе. Просто смотрел. И в этом взгляде не было злости — только тихая, тяжёлая грусть человека, который уже давно всё понял, но всё ещё надеется услышать что-то другое.       — Хорошо, — наконец сказал он и слегка кивнул, будто принял этот ответ как данность. — Время так время.       Белла опустила голову ему на плечо почти механически. Бездумно. Как будто тело само решило за неё, и проще было довести движение до конца, чем остановиться на полпути и начать что-то объяснять.       Вот и всё.       Конец.       И самое мерзкое — не сам этот момент, а то, как легко она в него провалилась. Без борьбы. Без громких слов. Без возможности хотя бы для вида сказать «нет». Просто аккуратно подвели, поставили и оставили стоять. Как будто вся её жизнь последние годы была одной длинной, незаметной тропинкой, ведущей именно сюда — к его плечу, к его тихим обещаниям, к этой тёплой, удушливой правильности.       — Я буду ждать, сколько угодно, Белла, — тихо сказал Родольфус.       В этом «сколько угодно» было слишком много уверенности. Слишком много спокойной, мужской готовности, которая не должна была её трогать… но тронула. Глубоко. До самого дна. Она едва заметно вздрогнула. Не от холода. От тяжести этих слов. Ей вдруг стало его по-настоящему жаль. Не жалко-из-вежливости, а по-человечески, до тупой боли в груди. Жаль этого сильного, красивого, достойного парня, который готов ждать её, даже зная, что она смотрит мимо него. И от этой жалости стало ещё гаже. Потому что жалеть его — значит окончательно признавать, что она его не любит. И никогда, наверное, не полюбит так, как он того заслуживает.       — Пока хватит и моей… — начал он, но не договорил.

***

Она выглядела пиздецки раздражённой, когда Регулус свалил и оставил её одну. Весь её вид — как будто она случайно забрела на эту гулянку и теперь сожалеет. Вокруг вились девчонки в блёстках и мини, все как на подбор — влажные губы, фальшивые смешки, одинаковые позы, будто их штамповали на одной фабрике. А она — в своём огромном вязаном свитере, который явно принадлежал кому-то другому, возможно, тому же Регулусу, и длинном сером плаще, подол которого лениво собирал листья и грязь. Его взгляд задерживается на ней. В этом многолюдном, липком от смеха и музыки хаосе она кажется странно пустой. Слишком тихой, слишком неподвижной, чтобы раствориться в этой дешевенькой феерии. Если продолжит пить в том же темпе, скоро запутается в собственном плаще и грохнется прямо посреди поляны. И кто-то обязательно будет ржать. А потом в поле её зрения появился Лестрейндж. И её лицо… изменилось. На нём мелькнуло что-то похожее на облегчение. Как будто одна только его широкая фигура могла мгновенно разогнать всю тяжесть одиночества. Она чуть приподняла подбородок, и в этом жесте было столько тихого, почти отчаянного спасения, что у Тома внутри всё скрутило. Блядство. Том сделал глубокий вдох, пытаясь загнать это чувство обратно. Просто разговор. Пустяк. Она имеет право. Он сам сделал так, чтобы она имела право. Обливиэйт, который он наложил работал идеально: она больше не вздрагивала при виде Лестрейнджа, не исчезала в боковых коридорах, едва завидев его тень. Теперь она улыбалась ему. Разговаривала. Даже позволяла ему касаться её руки, когда он протянул ей новую порцию алкоголя. Логично. Правильно. Именно так и должно было быть. Но логика не спасала от того, что пульс стучал в висках, как будто внутри черепа кто-то бил в барабан. Впрочем, учитывая, сколько градусов плескалось в его крови, ничему удивляться не стоило. Он видел, как она достаёт сигареты. Пальцы дрожат — то ли от холода, то ли от выпитого, то ли от того, что Лестрейндж сидит слишком близко и что-то говорит ей на ухо. Реддл стоило огромных усилий не щёлкнуть пальцами и не поджечь ей сигарету самому. Просто чтобы она подняла глаза. Просто чтобы увидела его. Чтобы Лестрейндж понял, чья она на самом деле. Хотя… чья она теперь? Он сам всё испортил. Он ненавидел себя за тот Обливиэйт. Ненавидел так, что хотелось поджечь собственные мозги. Теперь она спокойно спит по ночам, не шарахается от Лестрейнджа, но Тому нравилось, когда она держалась от этого мудака подальше. Когда в её глазах при виде него мелькал хотя бы страх. Хотя бы осторожность. Теперь всё «правильно». Они вместе. Идеальная пара. А внутри него пустота. Будто он сам вырезал из себя кусок живого мяса и теперь стоит и смотрит, как это валяется в грязи, а поднять уже невозможно. Лестрейндж сказал что-то — видимо, смешное, потому что она тихо засмеялась. Не громко, не фальшиво, как те девчонки в блёстках. По-настоящему. И от этого смеха Тому захотелось разбить что-нибудь. Или кого-нибудь. Он сделал шаг вперёд, сам не заметив. Ноги сами несли его ближе к костру. — Что, Реддл? — голос Руквуда прорывается сквозь вязкую пелену злости. — Эта тусовка не тянет на твои секретные посиделки в Выручай-комнате, да? Том откидывает голову назад, цепляясь глазами за небо, ощущая лёгкое напряжение в груди, как будто каждый его вдох — это попытка избавиться от накопившейся ненависти и раздражения. Руквуд снова не может пройти мимо, не вставив своё слово. Скользкий голос проникает в его уши, но Том отвечает с тем же ледяным равнодушием, которое он культивировал в себе на протяжении всех этих лет. — Не знал, что это состязание, — ответил Том ровно, почти лениво. Голос прозвучал так, будто ему было глубоко похуй. — И уж точно не знал, что ты в нём участвуешь. Ему отчаянно хотелось выпить. Взять бутылку, сделать несколько больших глотков и почувствовать, как тёплый туман медленно застилает мозг, делает мысли мягкими, бесформенными, далёкими. Когда напиваешься — проще. Не надо думать о том, что Беллатриса сидит там с правильным Родольфусом. Не надо сдерживать желание подойти и просто забрать её. Не надо делать вид, что ему насрать. Но он сдерживался. Сжимал челюсти и терпел. Потому что если сейчас сорвётся — будет хуже. — Слизнорт сегодня утвердил меня представителем Хогвартса на конкурсе зельеваров, — продолжал Руквуд, раскидывая руки в стороны, как будто уже стоял на сцене. — Эта тусовка — в мою честь, между прочим. Несколько гриффиндорцев неохотно похлопали. Кто-то даже присвистнул. Руквуд аж расцвёл, идиот. Том едва заметно скривился. Это же нада быть таким жалким, как Руквуд. Салазар... Оливер, стоявший чуть в стороне с бутылкой в руке, не удержался. У него это было в крови — подёбывать красные галстучки, особенно когда они начинали слишком сильно выпячиваться. — Чувак, да просто больше никто не захотел, — лениво бросил Розье. — Ты не потому, что лучший. Ты потому, что единственный идиот, который согласился. Том почувствовал, как внутри закипает. Не ярость — ярость у него всегда была холодной, чистой, почти хирургической. Это было хуже. Тёмное, тяжёлое, липкое раздражение, которое медленно разъедало самообладание, как кислота. Оно копилось весь вечер: от вида Беллы с головой на плече у Лестрейнджа, от фальшивых улыбок вокруг, от этого дурацкого костра и сладкого запаха зефира, который теперь вызывал тошноту. А Руквуд выбрал идеально хуёвый момент, чтобы вылезти со своим «триумфом». — Руквуд, съебись, — тихо, почти ласково произнёс Том, но взгляд его был острым, как битое стекло. Он наконец опустил голову и посмотрел прямо на него. — Я сейчас реально не в настроении меряться хуями. Руквуд хмыкает, скалит зубы в попытке выглядеть страшным: — Как будто у тебя есть чем меряться, Реддл, — выплюнул он, и в голосе его плескалась та дешёвая бравада, которую обычно заливают огневиски и отсутствием мозгов. И это всё. Том едва заметно усмехается. Понимание, что это всего лишь пустая игра гриффиндорца, приходит слишком поздно — всё вокруг будто замирает. Он тянется к палочке, но это слишком просто и слишком быстро закончится. Сегодня желание жестокости растет с какой-то сумасшедшей скоростью. — Что, Реддл? — раздаётся насмешливый голос, резкий и пронзительный, словно шепот гниющего скелета. — Нечего больше сказать? Руквуд делает шаг вперёд, всё ещё скаля зубы с такой непоколебимой уверенностью, будто этот мир — его личная крепость, а он в ней — неприкосновенный король. Забавно, правда? Как люди умудряются чувствовать себя бессмертными ровно до того момента, пока им не прилетит по морде. Особенно когда этот «кто-то» — слегка пьяный, крайне раздражённый и в прекрасном расположении духа для маленькой импровизации. В глазах Тома вспыхивает что-то холодное и безжалостное — будто последняя спичка упала в лужу керосина. Запах серы, металла и надвигающейся беды буквально витает в воздухе. Никакого страха. Только чистый, ледяной блеск смерти, который обещает: «Это будет весело. Для меня». Удар следует мгновенно. Кулак Тома врезается в лицо Руквуда с влажным, сочным хрустом — точно, сильно, профессионально. Нос ломается с тем самым отвратительно-сладким звуком, с каким ломается хрупкая надежда на то, что сегодня всё обойдётся. Кровь брызнула сразу, тёплая, яркая, размазалась по пальцам Руквуда, словно красный венец поражения, который он сам себе и надел. Тот схватился за лицо, зашипел, заматерился — жалко. Том с разочарованием вздыхает. Может, если бы Руквуд схватился за палочку, у него был бы хоть призрачный шанс? Ну… вряд ли. Особенно учитывая, что Том сегодня выпил достаточно, чтобы концентрация стала примерно такой же расплывчатой, как и его моральные устои. Хотя, если честно, даже пьяный Реддл — это всё ещё Реддл. А Руквуд — это Руквуд. Так что, нет никакой гарантии, что Генри не вынесут с его собственной вечеринки — ногами вперёд. Тогда да, это будет вечеринка совсем другого рода — в его честь. Он почти улыбнулся этой мысли. Почти. Руквуд вдруг покраснел — не милым румянцем, а тяжёлой, багровой волной ярости, которая заливает лицо человека, когда его вновь унизили, а остатки гордости всё ещё дергаются в агонии. И вот он срывается с места, бросается вперёд тяжёлой, неуклюжей тушей, словно разъярённый кабан, решивший, что сегодня наконец-то сможет загрызть волка. Том чувствует, как внутри него что-то хищно щёлкает и распрямляется. С холодным, почти ленивым удовлетворением он тянет уголок губ вверх — наконец-то. Наконец-то в этом жалком фарсе появилось хоть что-то, что не вызывает скуки. Он уворачивается легко, почти грациозно, но кулак Генри всё-таки чиркает по краю его нижней губы — грубо, неумело, но достаточно, чтобы кожа лопнула. Привкус железа мгновенно заполняет рот, тёплый, густой с привкусом меди. Том медленно проводит языком по зубам, собирая алые капли, и кивает почти с одобрением. Неплохо, Руквуд. Почти достойно. Руквуд на секунду замирает, глаза его расширяются от неподдельного, почти детского удивления. Он явно не ожидал, что вообще попадёт. Милый мальчик. Размахнулся — и решил, что уже победил. Эта искренняя растерянность на его лице выглядит так комично, что Том едва не смеётся вслух. С ухмылкой, в которой скользит чистейшая ледяная насмешка, Том резко хватает Генри за лацканы дорогого пиджака и дёргает на себя с такой силой, что ткань жалобно трещит. Их лица почти соприкасаются — дыхание Руквуда горячее, сбитое, пропитанное страхом и виски. — Прими мои поздравления, — шепчет он, слова звучат, как словесная красная вспышка, с теми же правильными нотками, с тем же правильным оттенком обещания боли. Руквуд в растерянности дёргается, пытается вырваться, глаза его расширяются от животного страха, смешанного с унизительным удивлением. Гриффиндорец ещё пытается сохранить остатки достоинства, но Том уже не отпускает — пальцы крепко сжимают лацканы пиджака, ткань трещит под напором. Резкий замах головой — и лоб Тома влетает точно в уже превращённый в кашу нос Генри с сочным, влажным, отвратительно громким хрустом. Кость ломается по новой, глубже, яростнее. Кровь брызжет сразу горячим фонтаном, заливая обоим лица, подбородки, рубашки. Руквуд издаёт сдавленный, почти скулящий звук. Том с презрительной ухмылкой отталкивает его от себя. Генри валится назад, как мешок с дерьмом, и тяжело плюхается в кучу опавших листьев, прижимая обе руки к разбитому лицу. Кровь сочится между пальцами, тёмная, густая, пачкает золотисто-рыжие листья, превращая их в мокрую, багровую кашу. Том стоит над ним, медленно вытирая кровь с собственной разбитой губы, и тянет с ленивой, хищной ухмылкой: — Хули ты сидишь, Генри? Устал чтоли? — голос у него спокойный, почти скучающий, но в нём сквозит неприкрытое тянущее удовольствие. — Давай вставай. Померяемся ещё. Тебе же нравится выёбываться, правда? Или весь твой легендарный гриффиндорский гонор закончился вместе с носом? Руквуд только хрипит что-то мокрое и нечленораздельное, попытки подняться на локтях выглядят жалко и безнадёжно. Ноги скользят по мокрым листьям, руки дрожат, кровь непрерывно сочится между пальцами и капает на землю тяжёлыми, тёмными каплями. Он выглядит как сбитый грузовиком олень — ещё дёргается, ещё пытается сохранить лицо, но уже всем конечно всё очевидно. Внутри Тома всё сжимается и растягивается одновременно — ледяной капкан, который он сам на себя затягивает всё туже, не зная и не желая знать, когда его отпустит. Каждая капля чужой и своей крови на языке — маленькая, горько-сладкая победа над тем безумием, что грохочет у него в голове. Насилие разливается по венам тёплой негой, заставляя сердце биться быстрее, а кровь — течь холоднее. Определённо холоднее. И самая изысканная, извращённая ирония в том, что именно здесь, в этом грязном, примитивном хаосе, среди запаха пота, крови и мокрых листьев, Том чувствует себя по-настоящему живым. Живее, чем в любом другом моменте своей жизни. Потому что только в чистом, первобытном акте разрушения, когда маски слетают и остаётся лишь голая правда, он наконец-то ощущает, что существует. Всё остальное — просто скучная, пресная декорация. — Бляяяять… — вырвалось у кого-то из толпы, и голос дрожал от смеси шока и возбуждённого восторга. — Это уже пиздец как жутко выглядит! — Всё, ребята, хватит! Генри, блядь, завязывай! — Поттер наконец-то протиснулся сквозь толпу, расталкивая зевак локтями, и крепко схватил Руквуда за плечи, оттаскивая того подальше. Генри всё ещё дёргался, будто хотел продолжить этот самоубийственный цирк. — Ты совсем ебанулся? Хватит уже, он тебя убьёт нахуй, идиот! Том отвернулся с лёгкой скукой на лице, успокаиваясь. Щёлкнул портсигаром, выудил сигарету, и потоком магии поджёг кончик. Глубоко затянулся, выпуская дым через разбитую губу. Привкус крови смешался с табаком — идеальное сочетание для такого вечера. Он почти скосил взгляд в сторону Беллы, но тут же мысленно сплюнул: ну её нахуй. Хватит с него на сегодня необдуманной, липкой хрени. Розье, напротив, сиял так, словно ему только что вручили не просто билет, а целый личный концерт с автографом, приватным шоу и правом потрогать гитариста. Глаза горели настоящим, почти религиозным восторгом. Он подошёл широким шагом и с размаху хлопнул Тома по плечу, едва не заржав в голос. — Реддл, это было охуенно мощно! — почти выкрикнул он, не стесняясь. — Теперь у Генри нос как у гнома после удара кувалдой. Лет двадцать, — он хищно оскалился, — двадцать пять минимум будет ходить с кривой мордой и вспоминать этот вечер с нежной, дрожащей любовью каждый раз, когда будет чихать. Ты просто бог, Том. Король этого скучного до жути вечера. Я чуть не кончил от счастья, честное слово, у меня до сих пор мурашки по яйцам бегают. Это было шикарно! Том медленно выдохнул дым и слегка усмехнулся уголком разбитых губ. — Ага, — спокойно ответил он, вытирая кровь с губы тыльной стороной ладони. Движение было ленивым, несмотря на весь этот бардак вокруг. Его взгляд лениво скользнул дальше и зацепился за Грейс, которая стояла чуть в стороне, приоткрыв накрашенные губы и глядя на него с тем самым смесью ужаса и возбуждения, которое он так часто видел у подобных ей. В своём облегающем платье она выглядела так, будто весь вечер кричала «смотри на меня!» громче, чем Битлз под сонорусом Поттера на максимальной громкости. Виляла бёдрами, улыбалась, бросала томные взгляды, поправляла волосы — весь стандартный, до боли предсказуемый арсенал. Том с огромным удовольствием игнорировал её весь вечер, словно она была частью интерьера. Однако сейчас он надеется, что чертовой Грейс будет достаточно, чтобы избавиться от преследовавшего его дерьма. Хотя, конечно, он в это слабо верит — но кому какое дело?

***

Белла вскочила так резко, что волосы почти мазнули по ближайшей свече — и точно сожгла бы их, если бы пламя не было заговорено от таких вот случаев, примитивные бытовые чары, делающие опасность декоративной. Сердце не просто ухнуло — его будто выдернули, сжали в кулаке и небрежно швырнули обратно не на место, а чуть выше, так, что теперь оно билось глухо, больно и слишком громко внутри, отдавая в горле каждым тяжёлым, запоздалым ударом. Она даже не сразу поняла, что уже стоит. Просто в какой-то момент мир схлопнулся в один короткий, резкий кадр. Том. Движение плеча — слишком уверенное, слишком точное. И удар. Хлёсткий, сухой, с тем самым мерзким звуком, когда кость встречается с костью. У Руквуда голова дёрнулась назад резко, неестественно, и на секунду он даже будто завис в этом положении, прежде чем тело догнало удар. Белла поморщилась, но не от жалости. Жалости к нему не было вообще. Ни капли. Руквуд слишком долго болтал своё дерьмо, слишком охотно, слишком грязно, слишком уверенно, как человек, который привык, что ему всё сходит с рук. Том не из тех, кто прощает такие вещи. Он всегда возвращает долги, и обычно с избытком. Так что это было… почти справедливо. Почти закономерно. Но всё это перестало иметь значение в ту секунду, когда Руквуд ответил. Не так красиво. Не так точно. Резко, злобно, почти вслепую, с запозданием — но достаточно. Достаточно, чтобы задеть. Чтобы Том сделал короткий, почти незаметный шаг назад. И этого оказалось достаточно, чтобы внутри у неё что-то оборвалось окончательно. Не образно — именно так, как рвётся тонкая натянутая нить, тихо, без предупреждения, и ты даже не сразу понимаешь, что уже ничего не удерживает. Горячая волна ударила мгновенно — в грудь, в шею, в виски, в пальцы, так, что кожа будто стала слишком тесной, а воздух — слишком плотным. Она даже не подумала. Вообще. Палочка уже была в руке, хотя она не помнила, как её достала. Тело решило за неё. Что она собиралась делать? Оглушить Руквуда? Встать между ними, как полная идиотка, и кричать «прекратите, мальчики»? Она понятия не имела. И в тот момент это было совершенно не важно. Главное — сделать хоть что-то, потому что просто стоять и смотреть она не могла. Она успела сделать два быстрых шага вперёд, когда почувствовала тяжёлую, неправильную руку на своей талии. — Белла! — Родольфус обхватил её крепко, почти властно, притянул обратно. — Это Том. Он сам разберётся. Голос у него был такой спокойный, такой разумный, такой правильный, что её аж передёрнуло. Именно эта его идеальная выдержка и взбесила больше всего. Его ладонь вдруг стала ощущаться слишком отчётливо — тёплая, тяжёлая, чужая. Как будто к ней прикасался не парень, с которым она, о господи, помолвлена, а просто какой-то посторонний, который решил, что имеет право её удерживать. Она дёрнулась резко, почти агрессивно, сбрасывая его руку. — Не трогай меня сейчас, — выдохнула она хрипло, голос получился злым и дрожащим. — Не сейчас! - Но... - начал Родольфус, но Белла зацепилась взглядом за лежащего трусцой парня в направлении драки... Поттер, слава Салазару, был видимо самым адекватным сегодня, потому что кажется никто не собирался вмешиваться, не считая приободряющих выкриков слизеринцев в поддержку Реддла и протяжных гласных, когда кто-то пропускал удар. Он растолкал толпу, и подхватил Руквуда, оттягивая, тот кажись вообще-то хотел продолжил. Но к Поттеру на помощь прибежал еще какой-то парень, и они вдвоем потащил прочь Генри, в сторону Хогвартса. . Вечеринка в честь Руквуда явно подошла к концу и вновь превратилась просто в Хэллоуин. Теперь гриффиндорца ждала только Больничка, ватные тампоны в носу и противный сладковатый привкус Костероста на языке до самого утра. Она обернулась, ища Тома среди толпы. Но его уже нигде не было. ИИвот тогда на неё накатило по-настоящему. Странная, тошнотворная волна — отвращение к самой себе, густое и липкое. Как будто она снова проваливалась в эту свою привычную тьму, где она мастерски умела копаться в себе и выворачивать всё наизнанку. Мысли закручивались, ломались, переплетались. Ей чудилось, что Том бросился на Руквуда именно из-за неё. Из-за того, что видел, как она сидела с Родольфусом, как положила ему голову на плечо. Не просто ревность. Что-то гораздо темнее, тяжелее, опаснее просачивалось наружу. А может, она всё это себе придумала. Может, он вообще не смотрел в их сторону и ему было глубоко плевать. Но искажённость восприятия была почти физической — как будто кто-то слегка повернул её разум в сторону, и теперь всё выглядело криво и слишком значимо. «С ума я схожу, что ли?..» — подумала она с сарказмом, почти зло. Белла выдохнула резко, пытаясь вытолкнуть из головы все эти бешеные мысли, которые крутились, как карусель на максимальной скорости, только сильнее подбрасывая её то вверх, то вниз. — Чёрт… — прошептала она, поворачиваясь к Родольфусу. Он стоял слишком мрачный, слишком задумчивый, и смотрел на неё так, будто пытался прочитать всё, что она сейчас прятала. — Прости, я просто испугалась. Не каждый день такое увидишь, правда? Он кивнул, но ничего не ответил. Просто продолжал смотреть. И этот взгляд был какой-то неправильный — слишком тяжёлый, слишком понимающий. От него хотелось съёжиться. — Я-я… — протянула Белла и поняла, что уже почти заикается. Она быстро обернулась в сторону, где была импровизированная барная стойка. Там творилась настоящая толкучка — смех, бутылки, бурное обсуждение произошедшего. — Я, наверное, пойду на бар. Тебе взять что-нибудь? — Нет, спасибо, — спокойно ответил Родольфус. — Я, пожалуй, пойду в гостиную. Что-то устал сегодня. Белла почувствовала такое острое, почти стыдное облегчение, что даже самой себе стало противно. Он сам дал ей выход. Сам придумал повод, чтобы они могли разойтись без лишних вопросов. — А, ладно… — кивнула она и попыталась улыбнуться. — Прости, что накричала. Я правда не хотела. В последнее время слишком много домашки, мало сплю, нервы совсем сдают. — Всё нормально, Белла, — он кивнул, чуть улыбнулся уголком губ, но улыбка вышла усталой. — Я понимаю. Увидимся завтра. Только будь аккуратна, ладно? — Да, всё будет хорошо. Спасибо. Она стояла и ждала, пока он отойдёт достаточно далеко, чтобы уже не смог увидеть, куда она на самом деле направится. Только когда его фигура почти растворилась в темноте среди других людей, Белла резко развернулась и пошла в сторону леса. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть. Она точно знала, куда он мог уйти. В таком состоянии Том никогда не оставался среди людей. Он шёл туда, где можно было спрятаться. В лес. К старому дубу с той стороны поляны — туда, где почти никто не ходил. Лес встретил её густым, влажным воздухом. Ночь здесь была совсем другой — тяжёлой, живой. Тени лежали густые, как жидкий чёрный воск, а тишина казалась слишком полной, чтобы быть безопасной. Каждый шорох под ногами заставлял вздрагивать. Белла никогда раньше не заходила сюда ночью одна. Никогда. Она прикусила губу и ускорила шаг, пытаясь вспомнить дорогу. По диагонали, очевидно. Мимо той большой ели, потом чуть левее… Она почти бежала. Сердце стучало в горле, обгоняя все мысли. Ноги сами несли её между деревьями. «Что я ему вообще скажу? — билось в голове. — Предложу вылечить рану? Да ладно, он и без меня справится, он всегда справляется. Да и в целительстве я полный ноль — скорее сама его поранила бы, чем помогла. Максимум — просто постоять рядом. Просто посмотреть на него. Просто… быть там, где он». Она почти достигла кромки пустыря — и замерла, вцепившись пальцами в ствол дерева. Том вбивался в Грейс сзади. Жёстко, тяжело, без всякой нежности. Ладони Грейс были вжаты в шершавый ствол старого дуба, пальцы скребли кору. Черное платье задрано до талии. Из её грязного рта вырывались стоны, будто ей действительно было очень хорошо. — Малыш… — голос Грейс дрожал и тянулся, как будто она едва сдерживалась, — дааа… вот так… глубже, малыыыыыш… Том держал её за бёдра, пальцы впивались в кожу. Он двигался резко, почти зло, с влажным шлепком тел при каждом толчке. Его дыхание было тяжёлым, прерывистым. По голой спине стекала тонкая струйка пота, блестела в слабом лунном свете. Чёлка прилипла ко лбу. Белла почувствовала, как ноги предательски отказываются двигаться дальше. Мир вдруг стал невыносимо чётким. Каждый звук — сухой хруст ветки под её ботинком, влажное чавканье, с которым Том входил в Грейс, тихий скрип коры под ладонями, шелест листьев над головой. Запах сырой земли, хвои и секса ударил в нос. Сердце стукнуло так громко, что, казалось, они сейчас услышат. Второй удар — уже где-то в горле. Холод поднялся от пяток вверх, будто кто-то медленно заливал её ледяной водой изнутри. Руки покрылись мурашками, в животе скрутило. Она хотела отвернуться, но не могла, она почти подумала, что её кто-то проклял, или это какая-то инвалидная магия, что-то типа галлюцинации. Ей хотелось верить в то, что это неправда, очень хотелось, но... Том выглядел… совсем не так, как она себе нафантазировала. Не сломленный. Не несчастный. Не тот парень, которого она мысленно уже утешала и забирала себе. Он был возбуждённым, злым, живым. Лицо напряжённое, губы приоткрыты, глаза полуприкрыты. Он не думал о ней. Вообще ни о чём, кроме того, как глубоко сейчас входит в Грейс. Грейс выгнулась сильнее, прижалась задницей к нему и застонала громче: — Ещё… я сейчас… не останавливайся, малыш… Том ответил низким горловым звуком, одной рукой схватил её за волосы, потянул голову назад. Движения стали быстрее, жёстче. Грейс начала дрожать, ноги у неё подкашивались. Белла стояла, прижавшись плечом к дереву, и чувствовала, как внутри всё рушится, не так как в историях о любви, а мерзко и больно. Как будто ей в грудь воткнули тупой нож и медленно проворачивали. Взгляд Беллы зацепился за его губу — разбитую, распухшую, с тёмной коркой запёкшейся крови по краю. Губа выглядела некрасиво, неправильно, и именно поэтому Белла не могла отвести от неё глаз. — Том, пожалуйстааа… — протянула Грейс низко, тягуче, и в этом звуке было что-то липкое, сладкое до тошноты, как дешёвый сироп. Белла поймала себя на странной, горькой радости от его молчания. Он не отвечал. Ни слова. Только тяжёлое дыхание сквозь приоткрытый рот. Веки прикрыты, ресницы дрожат. Этот полупрозрачный барьер между ними вдруг стал невыносимым. Он провёл языком по разбитой губе, задержавшись на ней дольше, чем нужно, и тихо, почти беззвучно выдохнул, словно боль только добавляла ему остроты. Грейс растворялась в его руках — те самые ладони, что когда-то ночью осторожно гладили волосы Беллы, думая, что она спит. Теперь эти пальцы врезались в мягкую кожу на талии Грейс так сильно, что оставались белые следы. Грейс дышала рвано, беспорядочно, будто тело давно отключило голову. Их стоны вживлялись прямо в череп Беллы, отдавались в висках тупой, пульсирующей болью. Каждый шлепок кожи о кожу, каждый влажный звук, каждое «дааа» Грейс — как гвоздь в висок. Внутри всё орало. Она не могла решить, что хуже: видеть, как они трахаются, или понимать, что не в силах отвести взгляд. Будто ей нужно было набрать эту боль до самого горла — чтобы потом, в какой-нибудь душный летний вечер, стоять рядом с Лестрейнджем и улыбаться пустой, отработанной улыбкой, делая вид, что она безмерно счастлива. Чтобы эта ночь стала прививкой. Чтобы больше никогда так не щемило. Хватит. Всё, Беллатриса. Всё! Она вдавила ногти в тыльную сторону своей ладони с такой силой, что кожа сразу разошлась под острыми краями. Четыре тонкие борозды вспыхнули огнём. Резкая, чистая боль прорвалась сквозь туман в голове, как вспышка магния. Тепло крови мгновенно расплылось по ладони, тонкие горячие струйки потекли между пальцами, капнули на сухие листья. Ничто. Абсолютно ничто — по сравнению с тем, что разрывало её изнутри. Возможно, в тот летний день, когда она будет стоять рядом с Лестрейнджем в красивом платье и притворяться счастливой, она уже не сможет почувствовать ничего подобного. И в этом, наверное, была её победа. Белла резко встряхнула ладонью — кровь разлетелась мелкими тёмными каплями по траве. Развернулась и пошла прочь, не давая себе права хотя бы оглянуться. Хватит. Она уже увидела больше, чем нужно, чтобы окончательно понять: Том принадлежит Розье. Всему этому — Грейс, лесу, ночи, своему равнодушию. А она, в конце концов, принадлежит Лестрейнджу. Так устроен их мир. Так проще. Листья под ногами мягко шуршали, приглушая шаги. Этот звук стал тонкой, хрупкой перегородкой между ней и тем, что продолжало жечь внутри. Почти отвлекал. Почти. Но картинка стояла перед глазами слишком чётко: напряжённая спина Тома, его пальцы, впивающиеся в бёдра Грейс, разбитая губа, по которой он проводил языком. Пятно, которое не отстирывается, а только темнеет с каждым днём. Она остановилась между двух сосен, достала из кармана пачку сигарет. Пальцы дрожали так сильно, что первую попытку прикурить пришлось повторить. Наконец оранжевый огонёк вспыхнул, осветив её лицо резким, некрасивым светом. Дым ударил в лёгкие горьким жаром. Она затянулась глубоко, до рези в груди, задержала дыхание, потом медленно выпустила струю вверх. Дым не заглушил ничего. Только добавил новый слой — табачной горечи к уже существующей тошноте. Чего она, чёрт возьми, ожидала? Что Реддл вдруг почувствует ревность? Что бросит Грейс и побежит за ней? Смешно. Ему было всё равно. Это было настоящее, взрослое, холодное равнодушие — гладкое, как полированный камень. Он просто не умел испытывать то, что она так отчаянно пыталась в него влить. И, может, так даже лучше. Для всех. Для неё — точно. Без эмоций. Без привязанностей. Без слабостей. В этом было своё преимущество: всё оставалось под контролем. Она подняла взгляд сквозь рваные силуэты ветвей. Небо было чистым, почти жестоким в своей красоте. Звёзды — холодные, далёкие, равнодушные. Белла вытянула руку, будто могла дотянуться до самой яркой. Пальцы дрожали, кровь всё ещё сочилась из царапин, стекала по запястью. Так вот, значит, что чувствовала Нарцисса. Она тихо выдохнула. — Куколка… — баритон звучал мягко, но с тревогой. Её это не испугало. Чувства сейчас были слишком узкими, ограниченными, словно кто-то сжал их в кулак. Регулус подошёл ближе и коснулся её волос лёгким поцелуем. — Что случилось? Она затянулась, чувствуя, как терпкая вишня медленно сушит лёгкие, оставляя внутри лёгкое жжение, будто кто-то методично выжигал всё лишнее. — Ничего. Всё нормально, — сказала она ровно, и почти гордилась тем, что слова не сплелись в узел. Белла присела на жухлые листья, их ломкий шорох отозвался в тишине. Потом опустилась и вовсе на спину. Небо оказалось слишком большим. Слишком пустым. Холод земли пробирался под кожу, но она не чувствовала. Затяжка. Выдох. Затяжка. Выдох. И так по кругу — как будто эта монотонность могла удержать её от распада. Регулус опустился рядом. Осторожно. Бережно. Притянул к себе, обвив плечи руками, создавая защиту, которую она не просила… но в которой, возможно, остро нуждалась. Его ладонь скользила по её волосам — тёплая, тихая, сдерживающая. Он держал крепко, как будто от этого зависело, сохранится ли её мир в целости. — Тебя кто-то обидел? Белла закрыла глаза. Это не было обидой. Это было… как звезда, которая вдруг погасла без причины. На лекциях такие звёзды называли саморазрушаемыми — прошедшими через такие процессы, что их существование уже не могло продолжаться в прежней форме. Такая себе зона разлома. Глупо. Глупо реагировать так. Она знала, что они вместе. Глупо было думать, что значит для него хоть что-то. Глупо бежать за ним. Глупо вообще начинать эту историю заново. — Нет. — А что тогда случилось с тобой? — его голос теперь был напряженным, и он посмотрел на неё с таким выражением, как будто её боль становилась его собственной. — Знаешь, странно идти и увидеть, как твоя сестра стоит среди Запретного леса в слезах и с окровавленной рукой. Белла коснулась щеки. Мокро. Чёрт. — Хрен его знает, что случилось, Регулус, — голос дрогнул, но она повторила твёрже, будто это могло придать словам вес. — Хрен его знает. Реддлу было наплевать. Вот что. А она просто дура, решившая, будто стала причиной его злости. Но он был злым просто потому, что был злым. И всё-таки, чёрт, она бы снова побежала за ним. Даже зная, что это снова разорвёт её на куски. Потому что в этом расколе — всё, что казалось настоящим. Его молчание, его холод — больно, но знакомо. А он так и не залечил ту рану. — Что ты здесь забыла ночью? Беллатриса, ты же всё можешь мне рассказать. Не всё, как оказалось. Его подбородок опустился на её макушку, руки крепче сомкнулись вокруг плеч. Словно он боялся, что она рассыплется, если отпустит. — А ты можешь мне всё рассказать? — она затянулась, сбила пепел, наблюдая, как он растворяется в тьме. — Что ты здесь делал? — У меня было свидание, — его голос звучал устало. Она знала. С конца сентября знала, что у него кто-то появился — он слишком часто исчезал, ничего не объясняя. — С Мальсибером. — С Мальсибером, — Регулус усмехнулся, но не с привычной лёгкостью. Это была усмешка с привкусом чего-то тихо болезненного. — И откуда ты всё знаешь? Джон не умел скрывать восторга, когда Регулус был рядом. Белла наблюдала за этим краем взгляда, осторожно, почти из-под ресниц, чтобы никто другой не заметил. Иначе… иначе их маленький мир рухнет. Это было бы не просто возвращение к привычным порядкам — это было бы предательство. Мир, в котором они жили, не оставлял места для таких чувств. И тем более для тех, кто осмелится показать их открыто. — Видела, как он на тебя смотрит Регулус щёлкнул языком, как будто эта деталь была для него лишь очередным подтверждением очевидного. — Что ж, выходит, мы плохо скрываемся, — сказал он спокойно, почти с лёгкой усмешкой, но в этой усмешке слышалось признание. Слова осели в её сознании, как пепел, оставив едва заметный ожог. Она пыталась не думать, как это отражается на её собственных чувствах, но… ей хотелось быть счастливой за него. По-настоящему. — Я рада за тебя. Ты выглядишь… радостным. — Так оно и есть, — ответ короткий, но без фальши. — Так что с тобой? Что с ней? Она бы заплатила все свои сбережения и переписала бы наследство тому, кто смог бы ей объяснить, что с ней. Она заблудилась среди того лабиринта эмоций, который окружил её. Он вырос большим, заковыристым и хотел оставить её себе. Подчинить и властвовать. Она не хотела этого. Поэтому бежала. Только выхода может и не было предусмотрено. Целая огромная область сердца стала нечувствительна. И дело было в том, что каким-то извращенным способом, рядом с Реддлом все становилось просто, рядом с ним она — она. — Не могу, пока об этом говорить. Он просто кивнул. И Белла была благодарна ему за то, что несмотря на беспокойство он не стремился делать подкопы, чтобы спасти ее, не натаскивал артиллерию. А давал ей шанс разобраться самостоятельно. Прежде чем она попросит о помощи. Потому что, пока, она не была готова показывать кому-то это кладбище. — Провести тебя в гостиную? — Давай посмотрим ещё на звезды.

***

Сегодня Слизнорт вел лекцию с непоколебимым пофигизмом — словно перед ним была не аудитория студентов, а пара сотен тараканов, и их интересы не слишком его волновали. Его голос — тяжёлый, как толстый слой пыли, который аккуратно заполнял каждую щель класса, монотонный и тягучий, словно он не говорил, а медленно капал из крана. Он бормотал что-то под нос, что-то писал на доске, но на самом деле все уже давно сдались. Даже самые прилежные ученики, те, что обычно ловили каждое слово, погружались в состояние полусна. Зевота шла по цепочке, кто-то шаркал ногами, кто-то скользил взглядом по кабинету, а кто-то пытался держаться, делая пару заметок — чтобы вскоре откинуть перо и подпереть голову ладонью. Книга о современных методах обучения его, похоже, реально заебала. Всё это занудство, видимо, не вдохновляло даже самого профессора. Он иногда поднимал взгляд, но так быстро, что никто не успевал поймать этот момент, как будто ему было всё равно. Наконец, загрохотал колокол — и кабинет, словно подчиняясь сигналу, опустел моментально. Листы скользили по столам, книги метались в сумки, все стремились вырваться из этого мёртвого сна. Стулья скрипели, шаги отдавались эхом в коридоре. — Сэр! Слизнорт с видимой неохотой оторвал взгляд от газеты и лениво опустил её на стол, словно это было главное событие в его безупречно распланированном дне. Салазар, Том читал эту газету за завтраком, там не было абсолютно ничего стоящего, если, конечно, Слизнорта не возбуждают новые тренды причесок и откровения по уходу за карликовыми пушистиками. — Да, Том? — сдержанно спросил Слизнорт, явно не в настроении прерывать свои важные дела по изучению гламурных фото карликовых пушистиков. — Я подумал… — Том вздохнул, чувствуя, как каждое слово требует вложения дополнительной энергии, — я бы хотел защищать честь школы на конкурсе зельеваров. И тут что-то странное произошло: Слизнорт, будто по волшебству, внезапно оживился. Его каменное лицо просветлело неподдельной радостью — настолько неподдельной, что Том невольно напрягся. Профессор резко вскочил с кресла и, совсем забыв о своих привычках, порывисто притянул Тома к себе в объятие. Это было так неожиданно, что Том даже не сразу понял, что делать. Объятие длилось мгновение, но оставило странное ощущение — как будто кто-то попытался сбежать, но зацепился за твою куртку. — Прости за всплеск эмоций, мой мальчик. Просто… это действительно фантастическая новость! — он протянул руку, будто предлагая заключить сделку, которую лучше не отвергать. — Это войдёт в историю Хогвартса. Альбус будет очень рад, Том. Поверь мне. «Альбус.» Имя прозвучало в голове Тома как удар гонга — громко, раздражающе, без малейшего участия с его стороны. Ему было плевать, рад будет Дамблдор или нет. Но он кивнул, чтобы не создавать лишних проблем. Слизнорт был слишком рад. Настолько, что даже не вспомнил про Руквуда. Почему? Забыл? Или Руквуд, возможно, просто напиздел? Том медленно склонил голову, выискивая в глазах профессора хоть тень сомнения, намёка на внутренний раскол. — Профессор, а не станет ли проблемой то, что уже утвердили Руквуда? Слизнорт нахмурился. Радостное выражение слегка померкло, словно тусклый свет, который вдруг начали гасить. Он провёл рукой по животу, будто пытаясь вспомнить что-то важное, что пыталось вырваться из глубины памяти. — Так ещё никого не утверждали. Откуда у вас такая информация, Том? Голос звучал спокойно, но в глубине пряталось искреннее недоумение. Засранец всё-таки соврал на той вечеринке. Что ж, с этим всё стало проще. Том лениво поднял брови, демонстрируя лёгкое удивление. — Возможно, я что-то неправильно понял, сэр. Пауза растянулась, как вязкий туман, который не желает рассеиваться. — Мне нужно заполнить анкету? Слизнорт улыбнулся, возвращая свою привычную маску добродушия. — Это пустяки, — сказал он, доставая из стола аккуратно расправленный пергамент, словно это было сокровище мирового масштаба. — Я давно всё сделал. До последнего надеялся, что ты согласишься, — пожал он плечами, глядя на Тома, который явно был поражён. — Я прямо сейчас отнесу анкету Дамблдору. В конце недели он объявит участника от Хогвартса, и мы начнём подготовку. Это просто потрясающая новость, Том! Мой лучший ученик! Слизнорт схватил пергамент и почти вприпрыжку ринулся к двери, на ходу продолжая что-то бормотать. Том до сих пор не понимал зачем ему это. Ему казалась, что Руквуду вполне достаточно сломанного носа, и всё. Ради такого говна еще напрягаться. Но потом, он вдруг вспомнил слова Беллатрисы, о том, что он должен принять участие в конкурсе. И как-то он даже не успел обдумать эту мысль до конца, решив что да, это все равно будет легко. И ему хотелось, чтобы она была рада. — Здравствуй, Беллатриса. Располагайся, — донеслось с порога. — Я, возможно, немного опоздаю. Беллатриса вошла в кабинет. На мгновение замерла, но она была сукой — так что это длилось недолго. Только Том видел, как её пальцы вцепились в ремешок сумки, а ещё — четыре раны на тыльной стороне руки, уже покрывшиеся коркой. — Что с рукой? — Ничего, — она кивнула на него. — А что с твоей губой? — Вылечил. Том махнул на дверь, и она с тихим щелчком закрылась. Хлопок, отрезавший их от шумных криков в коридоре. Её плечи напряглись, но она не сдвинулась с места. Он не был добросердечным Лестрейнджем, позволяющим ей убегать, и терпения у него тоже не было. Не сегодня. Ждать — не его метод. —Ты же не думаешь, что я настолько плоха, что не знаю отпирающее? Она приподняла бровь, на лице чуть больше макияжа, чем обычно — словно маска, не предназначенная для того, чтобы её читали. Том наклонил голову, вглядываясь в неё с такой же холодной сосредоточенностью, с какой хищник смотрит на зазевавшуюся добычу. — Я думаю, ты настолько плоха, что пропускаешь наши тренировки. Боясь… Чего, собственно говоря, Беллатриса, ты боишься? Её пальцы вцепились в ремень сумки с такой силой, что костяшки побелели, словно она пытается удержать себя от того, чтобы не разорваться на куски. — Я не боюсь, — медленно проговорила она, словно выдавливая каждое слово из горькой горчицы. Ложь висела в воздухе между ними — прозрачная, как тончайшая паутина, которую Том видел, но никогда не трогал. — Тогда почему ты вчера не пришла? Он шагнул ближе. Тень от его фигуры накрыла её, заставляя поднять взгляд. Злость. В них была злость. С этим он мог разобраться. — Только не говори, что ждал меня целый вечер, — выдала она с кривой усмешкой, пытаясь спрятать за ней всё, что пряталось глубже. Том ждал её два часа. Час терпения, час злости. А потом ещё два часа бесцельного блуждания по школе в попытках найти её. Он обшарил коридоры, проверил привычные места — пусто. Черт бы её побрал! Но, наверное, к лучшему, что вчера он так и не нашёл её. Тогда злость затмила бы всё. Сегодня он уже был холоднее, собраннее. Но ему всё равно хотелось прокричать ей это в лицо, но вместо этого он сдерживал дыхание. — Нет, — холодно сказал он, прищурившись так, будто через этот взгляд можно было прожечь сталь. — Но ты сама настояла на тренировках, а теперь просто не приходишь. Если мы закончили, предупредить об этом — несложная вежливость. Или ты считаешь, что я настолько глуп, что должен просто сидеть и ждать, пока ты решишь появиться? — Я не хочу тренироваться на той поляне. Она сложила руки на груди — классическая поза «Я вообще не при делах». Том резко выхватил её ладонь, крепко сжимая запястье, чтобы она не дернулась. Его пальцы провели по шероховатым ранам — шрамам, которые говорили больше любых слов. Он наклонил голову, пытаясь понять, что это было, потом вытащил палочку. — Я думал, она тебе нравится. — Больше нет. И не смей меня лечить! Том стиснул зубы, но внешне оставался ледяным. В одно мгновение кончик палочки коснулся её руки — и раны исчезли быстрее, чем она успела моргнуть. Ни следа. — Ладно, — он чуть дернул уголок губ, отпуская её руку, которая казалась теперь ещё холоднее льда. — Что происходит, Белла? Он не думал, что она пойдёт за ним, она ведь была слишком занята Лестрейнджем. Не думал, что она увидит, как он трахался с Грейс. После того, как он уебал Руквуда, думать вообще перестал — зачем, если всё уже развалилось? Поляна была недалеко от вечеринки — выбор Розье, удобное место: достаточно далеко, чтобы скрыться от любопытных глаз, и достаточно близко, чтобы вовремя свалить обратно в Хогвартс. Идеальный компромисс для тех, кто любит погонять нервишки. Но все эти причины — просто жалкое прикрытие. На самом деле он жаждал разрушения. Ему нужно было сломать что-то. Себя, их, мир. Это была его чёртова зона разлома, где всё идет наперекосяк и не важно, кто пострадает. Она откинула волосы через плечо — выверенный жест настоящей суки, которую не смогли сломать ни шрамы, ни предательства. Казалось, её обида не должна была затянуться. Но, глядя на неё сейчас, Том знал — это только прелюдия к настоящей херне. — Просто не подходи ко мне. От тебя несёт. — Что за бред? — От тебя несёт духами Розье. Меня сейчас стошнит. Если не хочешь — просто убирайся. Её глаза сверкнули таким презрением, будто ими можно прожечь дырку в самой броне, которой он привык себя окружать. Она обошла его, как назойливое препятствие — легко, с ледяной грацией, будто это он здесь лишний. Села на его место — вторую парту слева у окна. Столько лет прошло, а они всё ещё делят эту парту, как будто время застыло. Только теперь Белла не оставляет на ней режущих отметин о том, что Розье грязная сука — или делает это тоньше, осторожней. Хотя… Его пальцы немели от жгучего желания схватить её, встряхнуть, отрезвить — заставить прекратить эту игру молчания и колких выпадов. Но он сжал зубы, глотнул холодного воздуха, пропитанного её духами — удушливым коктейлем из хлопка, уда и мускуса, что, казалось, отравлял каждый вдох. Ему нравилось. — Беллатриса,— звучит пиздецки жалобно. — Что ещё? — безжалостно отрезала она, не поворачивая головы. Впервые за долгое время Том понял — трахнуть Розье было ошибкой. Он зашёл слишком далеко, и теперь платить придётся обоим. Ошибок уже слишком много, и ни одна из них не кажется простой случайностью. — Я знаю, что ты видела. Когда он трахал Розье, её цитрусовые духи сгорели в дымке свежести, принесенной ветром из леса, как жалкая ложь, которую он не смог спрятать, потому что Розье… она не та, даже если он мог закрыть глаза и представить. Том едва сдерживал себя, боясь обернуться, чтобы не встретить её взгляд — этот взгляд, в котором отражалась его собственная разорванная душа. Поэтому ему пришлось ускориться, чтобы быстрее кончить и попытаться, что-то исправить. Она не дышала. Только барабанила пером по столу — туктуктук, туктуктук… Ритм сбивался, но звучал как его собственный пульс — сухой, холодный, мёртвый. — Не понимаю, о чём ты, — голос ровный, как ледяная поверхность замёрзшего озера, готовой в любой момент треснуть. — Я пытался догнать тебя. Перо с треском ломается в её руках — крохотный осколок того, что осталось от неё самой. Том напрягся, словно в этот момент в ней раскололась ещё одна часть, невидимая рана, которая никогда не заживет. — Да? Что же помешало? — она обернулась, глаза холодные и острые, как скальпель, которым вырезают правду из живой плоти. — Застрял в Грейс? Он молчит. И это молчание — не пустота, а чернильное пятно, которое медленно растекается и поглощает всё светлое, что у них ещё оставалось. — Уходи, Реддл. Просто уходи. И не пытайся врать мне. Он стоит, словно идиот, ищет хоть какую-то правду или хоть каплю лжи, чтобы зацепиться. Но слова вязнут в мутной жиже боли и предательства, где они оба утонули по самые гланды — и выбраться оттуда не светит. В его голове всплывает Лестрейндж — их пальцы переплетены, словно демонстрируя, что он — всего лишь тень в идеальной картинке. Её голова на его плече, а помолвка — тихий сверчок в пустой комнате, которого Беллатриса тщательно игнорирует. История, где он — декорация, запасной выход на случай пожара. Блядство. Он — проклятый котёнок, медленно тонущий в ледяной воде, а этот удушающий гул в висках ни сарказмом, ни холодом не заглушить. — Проваливай! — её крик рвёт воздух, дверь с громким хлопком бьётся о стену. Он уходит, ощущая, как вновь что-то окончательно проёбывает. Потому что в этой игре всегда проигрывают оба. И ставки слишком высоки.